Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 48 страниц)

– Ты думаешь, – тихо спросил Вовчик, – его это… Ну? Подставили?

– А то нет! Ты же знаешь, Таракан спит и видит Стаса посадить, а после случая с осами… Он кого только на это не подбивал! И меня. Всё заливал, какой Стас опасный, его, мол, нельзя в общество выпускать, – Игорь сжал кулаки, – да плевал я на общество! Мне это общество… Вот здесь оно мне всё. Нужно мне их «спасибо»!

– Ну, и мне – тоже. Я, мол, расскажу и доброе дело сделаю. Ага, я им что, сука последняя? Друга сдавать? Стас, конечно, псих и беспредельщик, да только не их это собачье дело. А то – как чё, так всем плевать, а как им самим надо, так конечно! – Вовчик подкрепил свои сумбурные слова взмахом кулака.

– И мне, – прошипела Банни, – эта уродина – наша психичка, всё меня доставала. «А какие у вас отношения?», «А он тебя не обижает»? Это после того, как она всей школе растрепала про меня и отчима? Вообще за дуру держит!

– Мне тоже предлагали, – вклинился я, – после драки написать на него заявление.

– А ты что? – заинтересовалась Банни.

– А пошли они лесом! Они ведь это подстроили всё – ну, я и Ленка.

– Да, – вздохнул Вовчик, – Стас из-за Ленки сильно залупается, это всем известно.

– И как дерётся – тоже, – подтвердил Игорь, – Азаев рисковал сильно, Стас его покалечить мог. Получается, он не отобрал у него нож, а просто руку вывернул?

– Да, – кивнул я, – я это видел. Как у него это вышло? И главное, непонятно, зачем нужны были два ножика?

– Тебе же объясняют – Стас, даже если бы лезвие взял, в драке бы его в жизни не достал. Он на голову больной, особенно в драке, но не настолько.

– Кажется, доходит. Стас выигрывает лезвие на глазах у всех. Потом драка, откуда появляется лезвие – никто не видит, Азаев порезанный, на ноже Стасовы отпечатки. И всё. Привет, – я напряг память, – «на малолетке чёрная клетка и колючкою подшитый приговор...».

Банни зашмыгала носом вдвое чаще.

– Да, – согласился Вовчик, – всё равно, попал Стас. Я-то знаю, как у нас это работает. Меня, когда с допингами взяли, так предки отмазали, чтоб биографию не портить, а мне шестнадцать было, могли и поставить на учёт.

– Шестнадцать? А сейчас тебе сколько? – не понял я. Вроде я слышал, что Вовчик здесь с десятого класса.

– Восемнадцать. Я с восьми лет в школу пошёл, а потом ещё почти год проебал и на второй остался.

– Да, а тебе, если что, ничего не будет, – пришло в голову мне, – ты же тоже, типа, дрался?

– Нет. Меня, если чего, предки опять отмажут. А вот Стаса отмазывать некому.

– Но… У него же есть мать, – вспомнил я, – и отчим. Может, если адвокат…

Все трое только фыркнули – даже Банни.

– Макс, ты о чём, какой адвокат? – криво улыбнулся Игорь. – Его мать только «спасибо» директору скажет.

– Стас ей нахуй не нужен, – пояснила Банни, – она и не приезжает к нему, и ничего. Даже моя мне звонит иногда, вещи там присылает, спрашивает, как мои оценки, когда тут карантин был, меня домой забирали. А Стаса отправили на две недели в какой-то интернат для умственно отсталых.

– У него, поэтому, и нет ничего, – встрял Вовчик, – одежда там, ручки-тетради – это всё администрация покупает на какую-то микроскопическую сумму. Вроде, его мать раздобыла какую-то справку, типа, она малоимущая мать-одиночка с двумя детьми, чтоб ей всякие льготы были положены.

– Стас говорил, что у него есть отчим, – я переваривал всё услышанное.

– Ага, – кивнула Банни, – они с его матерью не расписаны. Он тебе про детдом рассказывал?

– Про что?!

– Он до пяти лет в детском доме жил.

– При живой матери?!

– Ну, бля, а то в детдомах все сироты! Посадят Стаса, это к гадалке не ходи, – Игорь поморщился, – у директора полно друзей. Инспектор по делам несовершеннолетних, остальные херы… Захотят – из него серийного убийцу сделают, людоеда, насильника, наркоторговца… Ладно тебе, не рыдай! Всё к этому шло, он бы нарвался рано или поздно.

– Он не… Он не сможет в тюрьме! – Банни снова расплакалась.

– Да чё, подумаешь, ну, вот у меня дядя сидел. Говорит, что и в тюрьме выжить можно, – Вовчик нагнулся, поднял с пола мой дезодорант, который вывалился во время обыска, и принялся рассматривать этикетку.

– Ну, у меня предки сидят – и ничего, не умерли.

– Да ничего вы не понимаете! – Банни легла на мою кровать и уткнулась в подушку, продолжая плакать. – Ничего вы… И никто не понимает!

«Она любит его», – мелькнуло в голове.

– Ну, а что делать? Ничего тут не сделаешь.

Мы ещё некоторое время посидели, обсуждая произошедшее. Раз за разом перематывая случившееся в голове, как будто, в какой-то момент, случившееся может измениться.

– Ладно, пойду я, – Игорь встал, – блин, ты бы хоть барахло собрал.

– Да ну, нафиг! – отмахнулся я.

Игорь с Вовчиком ушли – в этот раз по коридору. Банни осталась, так и лежала, уткнувшись носом в подушку. Я рассеянно собирал разбросанные вещи и, как попало, засовывал их в тумбочку, напряженно думая.

То, что рассказали мне про Стаса… Не знаю почему, но меня это потрясло. Я, почему-то, никогда не думал о том, почему Стас здесь живёт и кто его родители, я видел его только так – ну, вот он, отмороженный псих, любитель «невинных» розыгрышей, любитель ломать вещи и делать другим больно. Никогда не думал, что он – тоже человек, что у него тоже есть какая-то семья, какая-то жизнь, какое-то прошлое. Детский дом, это же надо! Я помню, в детстве жутко этого боялся, слово «детдомовец» для меня было, словно проклятие или неизлечимая болезнь. Одно время, под влиянием какой-то дурацкой комедии (про девочек-двойников, одна из богатой семьи, другая – сиротка) я боялся, что с отцом что-нибудь случится и меня, по ошибке, отправят в детдом. Как раз тогда умерла бабушка, мать отца – последний мой близкий родственник в России. Даже зная, что у меня есть родная мать, что на случай, если с отцом что-то произойдёт, моими временными опекунами будут Александр Сенкин и Изабелла Фрисман-Сенкина (родители Спирита), я, всё равно, боялся. И Диккенс, которого мать Спирита подсовывала нам для внеклассного чтения, радости не добавлял. Потом страх ушёл, но, всё равно, где-то в глубине души осталось это страшное – «детдомовец», «сирота», «отказник»…

«Не странно, что он такой бесчувственный, – думал я, комкая свои трусы и носки. – Я бы, на его месте… А вообще-то, какой он… Все такими бы были».

– А давай, – подала голос Банни с кровати, – сходим к нему?

– А?

– Ага. К карцеру. Поговорим с ним. Ну, не знаю, – Банни приподнялась, лицо у неё было опухшее, длинные вьющиеся волосы возле лица намокли от слёз. – Может, у него какие идеи есть? У Стаса всегда идеи есть!

– Да какие тут идеи? Тут уже ничего не сделаешь. Это, блин, не кино.

– И всё-таки, давай сходим! – она с надеждой посмотрела на меня. Глаза у Банни были светло-голубые, длинные бесцветные ресницы совсем слиплись от слёз.

– Ну, давай.

Мы шли тихо-тихо, прислушиваясь к каждому шороху. То ли мне глючилось, то ли правда, но казалось, что обычный шум, какой стоит после отбоя, пока все не заснут, немного громче. Впрочем, этому было понятное объяснение – всё-таки, последний день каникул, дети вернулись, делятся впечатлениями. Воспитатели их успокаивают и коридоры пусты. Никому нет дела до Стаса, которому грозит почти несправедливый приговор.

Жаль? Да нихрена мне его не жаль. Он псих, он садист, он…

«Макс, хочешь яблоко?»

Яблоки здесь дают какие-то ужасные. Мало того, что зелёные, так ещё, похоже, выросшие где-то высоко в горах. С которых они падали. Все в пятнах и вмятинах. Смотреть противно! И кислющие. Стас их ест, как электрическая соковыжималка, причём, вместе с косточками. А тогда он принёс жёлтое яблоко. Их ещё называют «банановыми». Где взял – непонятно, просто отдал мне и ничего не попросил взамен. Яблоко было тёплым, нагретым его рукой, и я просто долго носил его, чувствуя это тепло и принюхиваясь. Потом съел, конечно.

Я должен ему помочь. Не знаю как, но должен.

Дверь карцера – тяжелая, оббитая жестяным листом, кое-где отогнутым и небрежно выкрашенным в зелёный. И со щелью под ней – чуть меньше пальца толщиной.

– Стас, – тихо позвала Банни, ложась на пол, – эй, Стас, ты там как?

С той стороны послышался шорох и скрип. Мне представился Стас, скатывающийся с кровати, на которой нет белья, и ложащийся на пол, лицом к щели. Помедлив секунду, я тоже лёг, близко-близко.

– Ничего, ништяк… Кровь остановилась, но рубашке пиздец… Чё там, как?

– Хуёво, – мне почудилось или через щель я, действительно, почувствовал его дыхание –горячее, с запахом табака и немного – алкоголя.

– Да уж… Чё, менты приезжали?

– Нет пока. Физрук Азаева в город повёз. Стас, мы тебе курить принесли.

Щели под дверью было впритык, чтобы засунуть слегка приплюснутую сигарету, раздавленный коробок и несколько спичек. Послышался чирк, запах дыма, потом – запах табака. Мне явно представилось, как Стас лежит там, в полутьме и курит.

В карцере, рассказала мне Банни, пока мы шли, нет окна. Заложено кирпичами. Есть ведро. Кровать без постельного белья. И батарей нет. В карцер садят, чтобы успокоить. Он маленький и холодный. И пахнет – хлоркой и туалетом. Некоторые боятся карцера настолько, что на всё готовы, лишь бы туда не попасть. У Банни, как-то, у самой была истерика и её туда запихали. Так она чуть не спятила, пока сидела. У некоторых энурез начинается, как посидят. Но не у Стаса. «Он может сесть и так сидеть неподвижно сутки или двое. Только потом… Потом к нему подходить страшно, знаешь. Даже мне. Не знаю, о чём он там думает… Его ведь тупым считают многие, а он не тупой!» – «Я заметил во время покера, спасибо!» – «Да. Я не знаю… Ты слышал про то, что он, типа, людей убивал?» – «Ну… Игорь говорил такое что-то. А что?» – «Я не знаю… Просто помню, как его тогда заперли, ну, после случая с Рамзаном. И с этим, который ещё говорил, что Стас его обокрал… Стас тогда тоже всё молчал, молчал… А потом они умерли. Ну, и мне их не жалко. Я ненормальная, да?»

И я ненормальный. И мне не жалко.

– Сука, ёбаная чурка этот Азаев. Подставил меня, козёл, с этим ножиком. Ты прикинь, а?

– Да поняли уже. Что делать?

– Ну… А что тут сделаешь? Директор, пидор гнойный, давно уже меня под статью подвести хочет. Сейчас начнётся, и потом, я суку эту прямо чуть ли не в кому вогнал. А ведь он на меня бросился, знал, что придут… Таракан никогда не приходит во время игры… И не дерёмся мы.

– Поздно пить «Боржоми», когда почки отвалились, – я повертелся, чтобы лечь поудобнее. Линолеум холодный, из-под стыков выбивалась мелкая белая пыль, от которой свербило в носу. – Что делать-то будешь?

– Хуй знает… Я тут сижу, как этот… Блин, директор, и что же он не сдох в октябре! Урод паршивый! Сам-то хорош! Деньги на ремонт спиздил? Спиздил. На компьютерный класс деньги спиздил? Спиздил. У нас по бумагам всякие кружки есть, за них учителя надбавки получают, а не ведётся ничего. Младшеклассников димедролом кормят, чтоб спали. Просроченные продукты в столовку покупают? Покупают. Да мало ли! Но, бля, я плохой! – голос у Стаса звучал мрачно. – Как же я это люблю, когда все вокруг такие хорошие!

– Стас, – прошептала Банни, – а если тебе сбежать?

– Куда? Документов у меня нет, денег мало…

– У тебя вообще никого нет? – мысль о побеге показалась какой-то авантюрно-заманчивой. – Бабушка? Тётя?

– Бабушка всегда называла меня отродьем, – судя по запаху, Стас затушил сигарету об косяк и улёгся поближе. Я прикинул и подумал, что наши лица разделяет совсем немного. Если бы не дверь… Под ложечкой сладко засосало. – Да и не знаю, она, может, и сдохла давно.

– А… отец?

– Кто б ещё знал, кто мой отец. Нет, глупости это всё. И найдут меня, мне же только шестнадцать. Макс, я сто раз думал о том, чтоб сбежать. Тут дохуя народу бегало и знаешь? Ни у кого не получалось ничего. Привозили обратно, всех завшивевших и обмороженных.

– Ну, бля… – я распластался на холодном полу, как камбала. Было обидно, едко обидно. Что бы я сделал в такой ситуации?

Знаю. Позвонил бы отцу.

Сколько раз я попадал в милицию? Раз, два… шесть, семь… и тот случай, когда в клубе меня арестовали за компанию… Драки, хулиганство… Тот случай, когда мы все нажрались и решили покататься, а я был самый трезвый – не промахнулся ключом мимо замка зажигания. И всегда это заканчивалось одинаково: я просил позвонить домой и через полчаса приезжал отец (или Витя), и ещё через полчаса я уезжал. Потом, конечно, следовали воспитательные работы, нотации, штафные санкции, лекции на тему: «Ты меня хочешь в гроб загнать раньше времени и кому ты будешь нужен после моей смерти!» – (которые я ненавидел всей душой, потому что от них что-то, каждый раз, неприятно ёжилось в груди, словно я, и впрямь, был виноват). Но как же приятно было, вернувшись домой из обезьянника, содрать грязную одежду и завалиться в горячую ванну! «И не забудь шампунь от блох!» – орал отец через дверь. «Да пошел ты!» – орал я в ответ, но шампунь доставал. Мало ли, что я там мог подцепить, с этими бомжами.

А Стасу звонить некому. Вот просто так – некому. И он это знает. Всегда знает. Всякий раз знает, что никто за него не вступится. Я бы так жить не смог.

– Да поебать… Это же не сразу меня посадят. Сначала заявление, потом ещё всякие опросы-допросы, потом ещё всякая хуйня. Если они меня отсюда не увезут, то пожалеют! Хотя, всё равно, пожалеют… Не на вечность же меня посадят! Как бы они там ни пыжились, что бы ни писали, причинение лёгкого вреда здоровью – максимум…

Видно, что Стас уже думал об этом и прикидывал для себя варианты. И от этого ещё пакостнее становилось. От того, что ничего нельзя сделать. Что я, конкретно я – Максим Веригин, ничего не могу сделать.

– А если сказать директору, ну, что ты расскажешь про него всё?

– И чё? И кто меня послушает?

Это верно. Это я уже тогда, после случая с физруком, понял. Физрук… Крупные, липкие мурашки по телу и лёгкая тошнота… Леночка с пустым взглядом… Бррр…

– Стас, – я стараюсь говорить уверенно, так, как всегда, когда говорил, что мне уже есть восемнадцать, – ты не сядешь.

– Да ладно? – я снова представляю его лицо, как он улыбается в темноте и подвигаюсь к щели, близко-близко, потому что слышу, что он тоже подвигается, и его дыхание – я чувствую его совсем отчётливо. Пытаюсь протиснуть пальцы под дверь, хотя ясно, что это бесполезно.

– А вот и не ладно, – голос у меня, по-прежнему, уверенный, – я что-нибудь придумаю.

– Ну-ну, успехов в учёбе и спорте… Если чего, держись Вовчика, он парень хороший. Банни!

– А?!

– Не плачь. Ты же не дура сопливая!

– Ненавижу их всех! Ненавижу!

– Ну и правильно. Ничего, всё со мной будет нормально. Не сдохну. А сдохну – ничего страшного.

– Ну, уж нет, – пробормотал я, вставая с пола и отряхивая с толстовки, которую так и не снял, мелкий мусор. – Пошли, Банни, пока не спалились.

– А ты, правда, ему поможешь? – спросила меня девушка. Хороший вопрос.

– Попытаюсь. Попытка ведь… Ну, чего, ты спать?

– Макс, а можно, – она подняла опухшее личико, – я у тебя посижу? Я не могу сейчас вернутся к тем дурам, с которыми живу. Начнут говорить всякие гадости – знаешь, так мерзко, шёпотом, за спиной, когда, вроде, и не слышишь, и слышишь… Или думаешь, что слышишь… Я свихнусь. Пожалуйста, Макс!

– Ладно, – махнул рукой я. – А твои соседки, они, ну… Не сдадут тебя?

– Они мне все должны, – мрачно сказала Банни, – пусть только попробуют вякнуть хоть что-то. Но шептаться всё равно будут… Они меня ненавидят. И я их ненавижу.

Женщины выше моего понимания. Это к Спириту.

Придя в комнату, Банни сразу легла на кровать и уткнулась в подушку. Я тоже лёг и стал думать. Напряженно думать.

Позвонить отцу. Так я, обычно, решаю свои проблемы. Ну да, конечно. «Пап, привет, это Макс. Нет, у меня всё в порядке. Ты бы не мог помочь одному моему другу. Нет, не Роме. Он отсюда и его хотят отправить в колонию для несовершеннолетних. Ну, он порезал одного парня, но тот первый начал, и вообще…» Даже у меня в воображении звучит смешно. И вообще – почему?

Потому что. Потому, что хочется. Да, чтоб Стас сказал: «Спасибо, Макс. Ты реально крутой парень. Знаешь, Макс, ты такой удивительный… Я никогда не думал, что такое возможно, но… Но ты нравишься мне и…» Хорошая у меня фантазия. В лучшем случае, Стас ограничится двумя первыми предложениями. И уж, конечно, не будет продолжения, которое возникает в голове само по себе, – обнимающий меня Стас, целующий, стягивающий с меня футболку и прижимающий к кровати…

Я прерывисто вздохнул, пытаясь уйти от соблазнительных фантазий в реальный мир. Надо что-то придумать, а дрочить будем потом.

К отцу обращаться бесполезно. Черт, если бы речь шла обо мне… Нет. Ничего, я и сам смогу помочь своему другу. Я уже взрослый и плевать, что мне семнадцать исполнится только через месяц с лишним. Я взрослый, я слышал и повторял это тысячу раз. Я должен что-то придумать. Как-то повлиять на директора, чёрт бы побрал этого урода морального! Ведь, и вправду, кто он такой, чтоб судить Стаса… или меня, помню-помню, как он смотрел на меня с отвращением. Он вор и мошенник. И…

А вот это мысль. Если припугнуть его шантажом… Но верно, кто будет слушать… И доказательства…

Мысли хороводом летали в голове. Доказательства. Кто-то что-то знает. Начнись настоящее расследование и всё всплывёт – воровство и прочее. Но с чего начать? Пригрозить поднять шум? Без доказательств? А какие доказательства? Документы в бухгалтерии? Я, всё равно, ничего не понимаю, да и думаю, там порядок. Что я могу? Кто послушает меня? Меня, Стаса, даже Вовчика, хоть ему и есть восемнадцать. Только такие же, как мы.

«У людей в голове какой-то барьер, – жаловался мне как-то Спирит, – неважно, насколько ты умный, как только ты говоришь, что учишься в школе, с тобой тут же начинают сюсюкать, как с младенцем, и чуть ли не умственно отсталым считают. Как будто восемнадцать лет – это видимый прогресс, как будто восемнадцатилетие – это окукливание и выход имаго.» Тогда Спирит, помню, жаловался на девушку, которая отшила его, узнав, что он школьник. Хотя перед этим была от него в восторге: и от квартиры, и от машины, и даже от его БДСМ-замашек. Спирит умный, он бы точно что-нибудь придумал. Может, попросить его о помощи? Беру смарт в руки. Что бы ему такое написать, чтоб он сразу понял? И как же неудобно так переписываться! Придумал бы кто такой вид почты, чтоб точно знать, чем сейчас человек занят – проверяет входящие или просто музыку слушает, или, вообще, компьютер у него отключён.

И вдруг мой взгляд наткнулся на диктофон. «Диктофонная запись не может быть рассмотрена в суде в качестве доказательства, но может служить для возбуждения уголовного дела…» Кажется, так? И только такие же несовершеннолетние будут слушать несовершеннолетнего. Люк, мой приятель по паркуру, в миру Андрей Одинцев. Семнадцать лет, первый курс филфака. Мечтает сделать карьеру журналиста. Где у меня его мобильный? Вот, ага. «Спирит, позвони Люку, скажи, что, если позвонит Геннадий Валерьевич…»

– Банни, а как фамилия нашего директора?

– Тарасов. А что? Что-то придумал?

– Да вроде…

«…Тарасов, пускай расскажет, в какой газете он работает и подтвердит, что знает меня. Подробности потом.»

Что же дальше? С чего начать? Что же такого придумать?

В детских детективах отважные сыщики (или сыщицы) пробирались к главному злодею и тот либо разговаривал со своим помощником, вываливая всю информацию, либо сам начинал откровенничать с сыщиком… Или это уже из американских боевиков?

Но тут не тоненькая книжка о Ненси Дрю или Великолепной шестёрке, или, прости Господи, компании с Большой Спасской. Эти милые дети никогда не сталкивались с такой откровенной пакостью, как…

Идея!

– Банни, – тихо позвал я девушку, – ты спишь?

– Нет. Что такое?

– Слушай, а ты не знаешь, где сейчас Леночка?

знаю-знаю, законы жанра требуют крутых разборок, вмешательства влиятельных знакомых из силовых структур и вертолётов со спецназом, но Макс – не юный мафиози(обилием коих грешат некоторые фф), а всё таки обычный школьник, просто весьма самонадеянный и привыкший добиваться своего. К тому же от отцовского бизнеса он демонстративно держится подальше, поэтому никаких таких знакомств у него нет, разве что по мелочи. И да, весенняя графомания в самом разгаре

====== 18. Благородное и древнее искусство шантажа – 2ч. ======

автор достал прозрачный щит ОМОНовца и теперь с интересом ждёт прилёта тапков и помидоров, ибо чует моё сердце, написалась какая-то каракатицаП. Песню и всю главу посвящаю Евгению Бему. Он в меня верит.

– Макс, ты другого времени не нашёл? – обалдело уставилась на меня Банни. – Это, типа, Стас в карцер, а ты на блядки?!

– Да нет, ты не так поняла, – мне даже смешно стало от такого предположения, – просто, если директору чем-то угрожать, то лучше всего – этим!

– Чего?!

– Леночка несовершеннолетний. Если кто-нибудь узнает, что он попустительствовал этому, то даже разбираться не будут – тут прогонят всех. Даже уборщиц. Понимаешь?

– Да ну… Леночка не скажет никому ничего.

– Почему? Один раз мне уже рассказал, – я потянулся и закрепил смарт на лодыжке, – и в этот раз расскажет.

– Тебе – может быть, а вот ментам или там инспектору…

– А вот чтобы решать такие проблемы, – я улыбнулся, стараясь приободрить её, – человечество изобрело диктофон.

– Ты хочешь…

– Да. Так что там Леночка?

– А… – Банни задумалась, наморщила лоб, шмыгнула слегка опухшим носом, – он в кабинете Павлюка ночует.

Я вспомнил рисунки на стенах, двухъярусную кровать и меня передёрнуло.

– А Павлюк уехал. Таак… Надо действовать быстро. Чёрт, все мои деньги у Стаса! Точнее, у Вовчика.

– Ну, это вообще не проблема. Где его окно, знаешь? А я пойду, поищу Леночку. Мы с ним ничего… Ну, в смысле, он меня не напрягает, – пояснила она, – как другие парни.

– Другие? А Стас?

– Стас тоже. Стас не такой, как другие, – Банни потёрла глаза, – и вот ты тоже. Это даже хорошо, знаешь?

– А?

– Ну, – она посмотрела на меня снизу вверх, – что ты гей. Мужчины – сволочи, а бабы – дуры, что ведутся на них. Или наоборот. Только Стас не такой. Так что, Ленку сюда вести или как?

– Не знаю, может, лучше к нему зайти?

– А вдруг Павлюк вернётся? Только вот… Не запалят вас по дороге?

– Ну, будем шухериться, что теперь. Мда, мантия-невидимка нам бы не помешала…

– Чего?

– Ты «Гарри Поттера» не читала, что ли?

– Да ну… Это же для маленьких сказка…

– А мне нравится. Особенно последняя, которая этим летом вышла. А, в России её ещё, кажется, не было… – вспомнил я.

– А где была? – Банни задержалась у дверей.

– В Англии. «Гарри Поттер и Орден Феникса» – совсем не для детей, знаешь ли, книжка – довольно мрачная.

– Вот уж не подумала бы, что ты сказки читаешь, – она фыркнула, я а я только плечами пожал. Мне «Поттера» посоветовали в качестве дополнительной литературы на английском, мне понравилось.

Проводив Банни, я вылез в окно. Холодно, как же холодно! Ветер дует резкими рывками, забирается под свитер. Где тут Вовчиково окно? Ага, вот. Тук-тук.

– Вовчик, пятихатку мне дай. Очень надо. Срочно!

Вовчик уже лёг спать, на нём старые треники и застиранная футболка. Я никогда не был у него в комнате и вдруг, почему-то, странная мысль приходит в голову – а почему, собственно, Стас живёт не с ним, а с Игорем? Но это неважно. Вовчик выносит пятисотенную купюру. К окну подходит Рэй, он тоже спал – правда без футболки. «А у них ничего так мускулы», – мелькнуло в голове. Ну, вот о чём я думаю в такой момент?!

– Чё там, как?

– Работам, Вов, работаем. Подробности завтра.

– Ну, ты давай…

Бррр, в комнате холодно! А пока ещё нагреется! Эх, жаль, еды никакой нет или выпивки там. Осторожный стук в дверь. Ну вот, сейчас. Заряд – на полной. Диктофон включен. Что же я собираюсь делать!

– Лёня, привет!

– А, Макс… Привет!

– Ладно, – Банни заглянула, показала мне втихомолку кулак, – вы тут занимайтесь, ну, а я пока…

Я кивнул – мол, всё будет нормально. Хотя сам в себе был не уверен. Ой, не уверен! Как начать? Как заставить его говорить? Не покажется ли это ему подозрительным?

Давно известно – когда что-то затеваешь, кажется, что все вокруг знают, кто ты и что делаешь. Это как в четырнадцать лет презервативы с собой носить – всё карман придерживаешь и думаешь, что они выпирают и всем видно. А всем-то пофигу.

– Стас в карцере сидит, – сказал я, чтоб нарушить молчание.

– Ага. Дядя сказал. У него праздник – он этого урода терпеть не может, – Леночка глядел так же пусто и безжизненно, как и в прошлый раз. На нём была футболка – на этот раз обычная, мужская. И синяк около уха.

Ну, давай, Макс, ты у нас плейбой или кто?

– Что такое? – я слегка коснулся синяка. Леночка вздрогнул и покосился на мою руку.

– Да так… Чего тебе, Макс?

– Да ты сядь, – я улыбнулся, – не стой тут…

При внезапном приступе озарения я вспоминаю, что у меня, всё-таки, есть полшоколадки – той самой, кстати, раздавленной Стасом. В боковом кармане чемодана. Я выдвинул его из-под кровати, поломал шоколад квадратиками, высыпал на фольгу.

– Угощайся!

Леночка машинально взял кусочек. Блин, с чего же начать?

– Мы трахаться будем? – Леночка явно не расположен к долгим разговорам.

– А куда торопимся? Посиди со мной, поболтай, – я улыбнулся как можно обаятельней, заглядывая мальчику в глаза. Чёрт, а хорошенький ведь! Года через три, через четыре такой красавчик будет – если раньше не загнётся от этой жизни! Куда эти суки, которые, типа, взрослые, смотрят? – Не бойся, с пустыми руками, – я показал пятисотку, – всё равно не уйдёшь.

– Ну, ты, ваще, – хмыкнул мулатик. – Нафига тебе?

– А может, я просто с тобой поговорить хочу. Может, ты мне как человек интересен.

– Я не человек, – завёл Лена-Лёня свою шарманку, – я шлюха…

– Для меня – человек! – это я сказал совершенно искренне.

– Это потому, что ты тоже? – Леночка посмотрел с интересом. – Тоже пидор?

– Лёнь, пидор – это ругательство. Я – гомосексуалист. Ну или гей. И у меня это… – я задумался, как бы сказать поточней, – добровольно. И знаешь, что? Каждый человек –

неважно, какого цвета его кожа – может выбирать. Кого любить, с кем спать…

– Я не могу. Я шлюха. Я только и гожусь, чтоб меня все подряд ебали. И всю жизнь будут ебать все подряд.

Так-так, разговор принимает правильное направление. Я улыбнулся ещё теплей и подвинул к мальчику обломки шоколадки.

– Лёнь, – начал я, внутренне замирая. Началось самое главное, то, что должно помочь Стасу, – а я не запомнил, ты в прошлый раз говорил или нет, сколько тебе лет?

…Дверь захлопнулась и я откинулся на кровать, отключив диктофон. Посмотрел на часы. Ох, ёпт, час ночи. Как же я устал… Сейчас бы лечь, поспать… «Да-да, поспи немного, – зашептал в голове коварный голос, – совсем чуть-чуть, а потом всё сделаешь…» О да, а то я себя не знаю. Я себя как облупленного знаю – уже почти семнадцать лет! Если я сейчас лягу, то проснусь только под утро. А тогда… Тогда во многом будет поздно. Так, где у нас тут почта?

«Спирит, вопрос жизни и смерти, выйди на связь, пожалуйста!»

Я его попросил сегодня ночью не спать и, кровь из носу, но найти какие-нибудь колёса – хоть «Запорожец», хоть БТР. И свой ноутбук.

Письмо.

«Я не сплю, сижу с Алем у него, он меня подбросит. Что за пожар?»

«Выдвигайся сейчас с ноутбуком туда, куда и в прошлый раз. Быстро!»

Что за идиотская переписка – отправил строчку, а потом ждёшь, перепроверяешь почту… Ну, когда человечество изобретёт что-нибудь поудобнее?

«Понял, выдвигаюсь!»

Стук в дверь. Что за?

– Макс, это я, – Банни поскреблась в дверь, – он ушёл? Ну и что вы с ним? Это?

– Господи, какое ещё «это»? Поговорили и всё. Он тут достаточно наговорил – и про своего дядю, и про директора, и про всех. Запись – просто яд!

– И чего, – она села и уставилась на меня, – завтра дадим директору послушать?

– Смеёшься? – я включил смарт на зарядку, а то не хватит на всё, что я задумал. – Как думаешь, долго он у меня целым будет? Отберут мигом и всё.

– Тогда, как мы?

– А так, – я прикинул время. Спирит в прошлый раз говорил, что сюда ехать, примерно, минут сорок, если быстро. Но это – на нашем «Харриере» или на БМВ Спирита. А Алькатрас, если память мне не изменяет, водит какие-то «Жигули» с тойотовским двигателем. То есть, где-то час. А тут бежать минут двадцать. Ладно, посидим пока.

– Сейчас мои друзья приедут, я перекину им звуковой файл на ноут, – у Банни брови поползли вверх. – Завтра я позвоню и директор выслушает запись по телефону. Главное, уговорить его позвонить, потому что мой тут не ловит, только интернет. А из интернета звуковой файл грузить – мы до Нового года провозимся!

– Вау, круто! Друзья на тачке с ноутбуком… Как в кино про Джеймса Бонда или типа такого, – Банни посмотрела на меня с восторгом. – А что потом с этой записью?

– А потом, если Таракан Валерьевич не согласится на наши условия, – от этой фразы я почувствовал, как губы разъезжаются в улыбке, – очень уж серьёзно звучало, – мой друг передаст запись одному юному журналисту, который спит и видит накопать какой-нибудь скандальчик. А уж на всякие там связи и прочее Люку плевать.

– Какому ещё люку?

– Люк – мой приятель по трейсерской группе «Фрисмос». На самом деле, его Андреем зовут – Андреем Одинцевым. А сестру – Лерой. Но мы их зовём Люк и Лея, по «Звёздным войнам»…

Я принялся рассказывать Банни о нашей группе, временами поглядывая на часы и зевая.

– Ты спать не хочешь?

– Нет, я слишком злая, чтоб спать. Мне хочется пойти и кому-нибудь волосы повыдёргивать!

– Мне, – я провёл по своему ёжику, – уже выдёргивать нечего.

– Да не тебе! – махнула девочка рукой. – Люське, этой сучке… Или Татьяне Павловне… Уродина жирная! Думала нашу выпивку забрать, ты видел?!

– Ага, классно ты стол пнула…

Мы трепались ни о чём, я следил за временем. Как же хочется спать! Алкоголь и нервы, и переутомление от общения с Леночкой – всё сказывалось.

Стаса мы старались не упоминать. Что-то в этом было суеверное – так не вспоминаешь человека, лежащего в больнице во время операции или отвечающего в суде. Словно боишься напомнить о нём тёмным силам, сглазить. Но мысли, всё равно, возвращались – Стас, лежащий в тёмной цементной коробке на голом матрасе, даже без одеяла, в порванной рубашке от «Дольче и Габбана»… Интересно, кровь у него остановилась? Спит он или лежит, неподвижно глядя в темноту, придумывая очередную гадость? Гадость, ага. Жестокое убийство – не изволите? Верит ли он, что я ему помогу? Вряд ли. Ему ведь никто никогда не помогал. Он кому-то – да. Мне, к примеру. Некстати вспомнилось, как мы чистили картошку – вернее, Стас чистил, а я пересказывал ему сагу «Тысяча и одна поездка Макса на море, с попытками утонуть, нажраться в хлам и поскандалить с отцом». А ведь он тогда спокойно мог бы почистить свою часть и оставить меня на всю ночь куковать над этой картошкой. Не оставил. И не потому, что он добрый такой. Просто… не оставил и всё.