Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 48 страниц)

– Максим!

Да что такое, кому я ещё нужен! О чёрт, физрук Григорий Николаевич – противный дядька с липким взглядом.

– Ну? – вроде, ниже настроению падать некуда, а, всё-таки, нашлось.

– Не нукай, не запряг, – физрук осмотрел меня с головы до ног и, конечно, остановился взглядом на пятне, – у тебя на штанах…

– Знаю! – его мне только не хватало!

– Что так нервничаешь-то?

– Я не могу попасть в свою комнату, – признался я, – какая-то сука забила мне замок бумагой. У Вас есть тонкая проволочка или что-то такое?

– Конечно, есть. Пошли ко мне в кабинет, посмотрим.

Кабинет Григория Николаевича находился рядом со спортзалом, и, похоже, служил ещё и жилой комнатой. Часть была отгорожена шкафом, и там я разглядел двухъярусную кровать, трюмо с какими-то пузырьками, стул, с висящей на спинке рубашкой, коврик. И ещё – несколько пришпиленных к стене рисунков. Впрочем, в кабинете они были повсюду. Присмотревшись, я понял, что, во-первых, это рисовал ребёнок, причём, один и тот же, а, во-вторых, – нарисовано было очень неплохо. Большинство было явно срисовано откуда-то – звери, птицы, люди – карандашом и акварелью, пара простеньких натюрмортов и корявый, но легко узнаваемый, набросок здания интерната, как если на него смотреть сразу от ворот.

– Это племянник мой рисует, – пояснил Григорий Николаевич, – он ведь вчера приходил к тебе, а, Максим?

«Его дядя – физрук», – вспомнилось мне. Господи, он, получается, знает?!

– Ну… – я даже не знал, что сказать.

– Что, не понравился? – физрук в упор уставился на меня. Глаза у него были навыкате и мутно-серые, белки в прожилках и словно бы несвежие. – Тебе же нравятся мальчики?

Я только молчал. Словно меня, автоматически, приняли в братство пожирателей младенцев. Да, мне нравятся парни! Да, я осознал себя геем в четырнадцать лет – вот так бывает. Да, к семнадцати годам у меня уже была куча любовников, в основном моего возраста или постарше. А что тут такого? Сексом надо заниматься, пока можешь, а не ждать, пока тебе виагра понадобится – вот как я думал всегда. Но сейчас… Я словно оказался замешан в какой-то непроходимой гадости. Как эти Евсеевы.

– Так ведь нельзя! – наконец выдавил я из себя – Со всеми, за деньги…

– Ну, это уж ему решать, у него это наследственное, – физрук мерзко усмехнулся, – я ему на карманные расходы не даю, вот он и выкручивается. Что, противно с таким? А с каким не противно? С иностранцем?

– Что?!

– Я ведь, Макс, – физрук присел на кресло, – твоего отца неплохо знаю. Хороший мужик. Повезло ему в жизни… Только не с сыном.

– Не Ваше дело, – я занервничал. Что-то не нравился мне этот разговор. Не нравилось, как этот плешивый мужик на меня смотрит. – Дайте, мне, пожалуйста, – это слово я выговорил особенно отчётливо, – какую-нибудь скрепку и я пойду.

– Да ты погоди, Максим. Сядь, поговорим, – он указал мне на ещё один стул, без спинки. Я сел, сцепив пальцы замком и зажав их между коленями.

– Так ты, Макс, значит, со Стасом вчера подрался? – неожиданно спросил физрук. Я кивнул. – Правильно, нечего с ним связываться. Он ведь псих, настоящий отморозок без тормозов. Знаешь, какая у нас тут у всех мечта есть? Посадить его. Ну, или, хотя бы, под условную подвести, чтоб, если что, сразу сел. Только вот… Кто же на него пожалуется? Ты вот и сам написал, что вы просто разминались, хотя видели все, что вы друг другу лица поразбивали. И из-за чего?

– Не из-за чего, – обсуждать Стаса с этим мерзким типом мне не хотелось, – просто так, спорили, кто сильнее.

– Из-за племянника моего, да? – физрук улыбнулся. Зубы у него такие же, как глаза, желтоватые, и пара – синих, мёртвых. – Стас всегда злится, когда его видит. С Долгиным, дружком своим – спортсменом недолеченным, вот, тоже так подрался и тоже «тренировались» они. Да что с этого качка взять, он в Стаса, прямо, влюблён, всё от него стерпит…

– Чего? – я от удивления даже чуть было с табуретки не свалился.

– Того, – передразнил меня физрук, – обычное для таких дело, я сколько лет работаю – насмотрелся. Заведётся такой вот, посильней да поупёртей, и начинает всех строить. А дети, они ведутся на силу да на жестокость… Но ты ведь не такой?

– Вы про что, вообще?

– Я про то, что бросай-ка ты эти разговоры про тренировки таэквондо, иди к директору и пиши заявление.

– На Комнина?

– На него самого. За избиение. Побои мы тебе снимем…

Он говорил, а я только морщился. В желании отправить Стаса в колонию было столько неподдельной, искренней злобы! Комнином можно было восхититься – как это он ухитрился всех тут довести. Я бы и восхитился, не доведи он и меня.

Да вот, только, я им тут бороться с местными монстрами не нанимался и на вознаграждение не претендую.

– Ваш племянник, – перебил я его, – он специально ко мне пришёл в комнату? Не в туалете, не где-то ещё… Чтоб кто-нибудь увидел и Стасу сказал?

– Толян всегда умный мужик был, – туманно ответил физрук, – ты весь в него. Только вот чего тебя на мальчиков тянет?

– Не ваше дело!

– Да ладно, чего уж… Ты парень молодой, ещё набегаешься, напрыгаешься, семью заведёшь. «Кто по молодости дурака не валял», – вот, что я твоему отцу сказал. Я ведь, Максим, не первый год работаю. Десять лет здесь и ещё пять – в другом месте… Люблю детей, – это прозвучало как-то двусмысленно. Я нервничал всё сильней и сильней, не понимая, к чему вся эта беседа.

– Короче, что Вам надо?!

– Наглые нынче дети пошли, – Григорий Николаевич встал и принялся ходить по маленькому кабинетику. Я напряженно следил за ним взглядом. Вдруг он запер дверь. – Так что, Макс, будешь заявление писать?

– Да на вас тут всех самих надо заявление писать! Я пойду, у меня дела… – я встал, чувствуя, что происходит что-то неправильное.

– Сиди-ка! Может, ты и умный, а дурак, Максим, – физрук подошёл вплотную, – наш директор тут уже десять лет сидит. И я тоже. И много кто. И никогда никаких дел. Никаких проверок. Ты, Макс, ребёнок. Что думаешь, если ты куришь, трахаешься и папины деньги тратишь, то уже и взрослый? Нет, Макс, взрослые – это те, от кого что-то зависит. А от тебя тут не зависит ничего. И никто тебе не поверит.

– О чём?

– А вот об этом, – он вдруг резко шагнул ко мне. Я не успел опомниться, как оказался прижат лицом к стене, к одному из рисунков – только перед глазами мелькнуло что-то яркое. Мужчина заломил мне руку и я заскулил от резкой неожиданной боли, пытаясь вырваться. Бесполезно, Павлюк вел физкультуру не зря, он был крепче и тяжелее, и прижимал меня к стене так, что мне дышать было больно. Другая рука протиснулась к моей ширинке, и я похолодел от ужаса. То, что всегда казалось мне дымчатым призраком, намёками в разговорах со Спиритом и Игорем, вдруг обрело форму, плоть и хриплое, вонючее дыхание.

– Я твоему отцу пообещал… – сипел физрук мне в ухо, когда я, всхлипывая от ужаса, бестолково пытался перехватить его руку у себя на поясе, – что уйдёт у тебя эта дурь… клин-клином…

Я бился, ничего не соображая, паника затопила мозг тёмной волной. Все навыки самообороны просто улетучились, остался лишь страх – слепой страх тела перед насилием, ступор от собственной слабости. Как во сне, когда хочешь закричать – и не можешь, и только в глубине пульсом бьётся мысль: «это сон, я проснусь, проснусь»…

Но это был не сон. Это была жуткая реальность, в которой взрослый противный мужик прижимал меня к стене, грубо лапая за промежность, выкручивая руку и слюнявя шею. А я ничего не мог сделать, ничего. Это была реальность, в которой я был слабым, беспомощным мальчиком неполных семнадцати лет, в которой не имел никакого значения ни мой статус, ни мои деньги, ничего из того, на что я обычно полагался.

Его рука наконец протиснулась ко мне в брюки. Меня затрясло от отвращения, желудок сжался и подкатил к горлу.

– Отпустите меня… Пустите! – только и смог пролепетать я.

– Тихо, Максик, тихо, не дёргайся… Хороший мальчик! – я чувствовал его возбуждение и понимал, что вот-вот заплачу. Нет! Я дёрнулся ещё раз. И ещё раз – бесполезно. Никогда не полагался на силу, только на скорость, ловкость и на то, что всегда можно позвонить отцовскому телохранителю. Но тут, прижатый к стенке, я был беспомощен. Отвратительно беспомощен. Слабак. Тряпка.

– Хороший мальчик, такой красивый, такой гладкий… Люблю послушных мальчиков, – у этого извращенца рука тряслась, когда он лез ко мне в трусы, и я почувствовал, как его короткая, жесткая ладонь добралась до моего члена и принялась его тискать. – Что, уже жалеешь, что ты педик? Не хочешь?

– Н-нет… Пу-пустите…

– А будешь, – в его голосе звучало неприкрытое злорадство и похоть, – и больше никогда не захочешь, – и он принялся стягивать с меня штаны.

Всё. Конец. Ужас и паника хлынули в мозг, сметая все мысли и чувства, осталось только одно желание – сжаться в комочек и шептать: «Нет-нет-нет, пожалуйста, не надо, не надо...» И лишь на самом краешке сознания мелькнуло: «Не можешь драться честно – кусайся!»

И свет – яркий, резкий – вспыхнул в голове. Что я как маленькая девочка, которую зажали в тёмном переулке, в самом деле!

Я расслабился, делая вид, что сдался, и он повёлся. Захват ослаб, ладонь убралась из моих трусов, я услышал звяканье пряжки – он расстёгивал свои брюки.

«А вот это тебе уже не нужно», – злорадно подумал я и резко ударил рукой через плечо туда, где, по моему представлению, были его глаза. Судя по сдавленному воплю, я не ошибся и в ту же секунду оказался свободен – руку мне выкручивать перестали. Я рванулся к двери, но он снова меня схватил – просто за кисть. Но теперь уже не было страха, не было этой глупой, ослепляющей паники – я просто пнул его, как следует, под коленку.

– Отъебись, т-тварь! – голос меня ещё не вполне слушался и я понимал, что, в любой момент, могу сорваться в слёзы.

Физрук смотрел на меня исподлобья. Просто стоял и смотрел, скрестив руки на груди, не делая больше попыток меня схватить и наблюдая, как я отступаю к двери.

– Что, так оно не очень весело, а? А тебе придётся, Макс, потому что либо ты уезжаешь отсюда, либо тебе понадобится помощь. А кто тебе тут, кроме меня, поможет? Комнин злопамятный и ты ему не друг. Тебе, всё равно, придётся кому-нибудь отсосать. Педики, Макс, только так в жизни и пробиваются, не знал?

– Я на тебя заявление напишу!

– Пиши. Знаешь, сколько дел об изнасиловании разваливается на полдороге?

Я бессильно молчал. Конечно, я знал, как судят за изнасилование у нас в стране.

Алькатрас, лидер нашей трейсерской группы, однажды рассказал, что у его брата двое пьяных уродов изнасиловали девушку. Затащили в машину, отвезли в гараж... И им за это ничего не было. Адвокат ухитрился доказать, что та сама согласилась поехать с ними, а потом начала вымогать у них деньги. А когда они не заплатили, написала заявление. Девушка повесилась после суда.

А те двое сгорели заживо в своём гараже. Экспертиза установила, что они пролили бензин, а потом курили. А замок оказался сломан. Да, конечно. Алькатрас среди наших был знаменит как известный пироманьяк. А также – умелец взламывать замки.

Его бы сюда.

Я чувствовал себя грязным. Словно от этих прикосновений в кожу въелось что-то зловонное, маслянистое, едкое. И не только в кожу. В душу – тоже.

– Нахуй иди, – только и сказал я.

– На Вы ко мне обращайся, – непонятно зачем поправил он меня, и я почувствовал, как накатывает уже не паника – истерика.

– Идите нахуй! – я, трясущимися руками, отпер замок и, смеясь как сумасшедший, побежал отсюда, из этой мерзкой каморки, чувствуя, как меня, всё-таки, настигают слёзы. – Идите... ах-ха-ха... нахуй!

Влетев в туалет, я даже не потрудился захлопнуть за собой кабинку или оглядеться – рванул к унитазу и меня вырвало – желчью. Пустой желудок судорожно сжимался, словно стараясь вырваться у меня через горло. Некоторое время я просто стоял, склонившись над ледяным фаянсом, пытаясь выплюнуть тягучую горечь из своего рта. Потом подошёл к зеркалу. Некоторое время не мог понять, что это у меня с лицом – какие-то странные оранжевые и синие пятна, а потом вспомнил рисунки в кабинете и меня снова затрясло – от слёз и смеха вперемешку. Я смеялся и плакал, смеялся и плакал, пока смывал с лица следы акварели. На моё счастье, в туалете было пусто, только какой-то младшеклассник забрёл сюда, но, встретившись со мной взглядом, тут же сбежал – видимо, лицо у меня было совсем безумным.

Наконец, я слегка успокоился. Холодная вода вразумила меня, а воспоминание об Алькатрасе сделало остальное. Иногда случается и такое – в острых жизненных ситуациях мозг вдруг начинает работать на полную катушку. У своей двери я достал из кармана зажигалку и поднёс её к замочной скважине. Три секунды мне понадобилось, чтобы поджечь высохшую жёваную бумагу и спичечные щепки. Они были вставлены неглубоко и вскоре я уже выдувал из замка золу. Несколько тычков – и ключ, наконец, повернулся. Я ввалился в свою комнату, закрыл за собой дверь, оставив ключ в замке – чтобы никто не открыл снаружи. И тут же бессильно сполз на пол, прямо под дверью, желая только одного – ослепнуть, оглохнуть, а ещё лучше – умереть прямо здесь и сейчас.

Прошло около получаса, прежде чем я очнулся от странного, заторможенного состояния. С трудом встав, я перебрался на кровать. Лёг, не разуваясь, и уставился в потолок. Вот значит, как. Вот как, значит. В голове, как будто, метроном установили – вот-так, вот-так, вот-так…

Зачем я во всё это впутался? Доказать отцу, что я самый сильный и умный? Доказать себе, что я крутой, что мне всё нипочём? Что я здесь делаю – в этом странном месте, с этими странными людьми? Я для них – урод, я для них – ничтожество!

Я представил себе дорогу в сумерках, все те километры между мной и моим домом. Вроде и немного, а, как будто, световые годы. Словно я на другой планете. Словно это, вообще, не я. Нет, я не здесь. Не здесь… Не здесь…

Я снова увидел свою комнату в подробностях. Большая низкая кровать, застеленная атласным тёмно-красным покрывалом. Кремовые обои в тонкую оливково-зелёную полоску. Красивые чёрно-белые плакаты – специально заказывал, это вам не какие-то вырванные их дешёвого журнала постеры! Стеллаж с книгами – там и фантастика, и мистика, и чего только нет… Безделушки на полках, всякие глупые сувениры. Там же и тот старый шар с Тауэром под пластиковым снегом… Компьютерный стол, удобный крутящийся стул… Я не здесь, я там.

Мне это почти удалось, но громкие голоса в коридоре вырвали из страны мечтаний. Нет, я, по-прежнему, здесь – голодный, избитый и едва не изнасилованный. По-прежнему среди людей, которые меня ненавидят и презирают – а за что? Сами, что ли, лучше?

Я невесело усмехнулся. Конечно, были у меня парни, которых немножко насилия только заводило. Но это всегда была игра – прижать чуть сильнее, схватить за волосы, может, слегка придушить. Мигелю очень нравилось, когда я трахал его, стянув ему запястья его же футболкой, но он и не пытался никогда вырваться. Я уже молчу про Спирита и его забавы с наручниками и всем прочим. Но это тоже всегда-всегда добровольно.

Я голубой, педик, педрила, хуесос… Какие там ещё ругательные слова в нашей стране есть для определения лица гомосексуальной ориентации? А какие слова есть для определения того, что чуть-чуть не случилось в кабинете физрука? Какие слова есть для определения того, чем тут занимается Леночка? Как называется равнодушие, с которым на это все смотрят?

«Господи, даже Стас лучше их всех», – вдруг пришло мне в голову. Ему, по крайней мере, противно. Его ведь самого когда-то чуть не изнасиловали. Он об этом спокойно говорит сейчас и, наверное, гордится собой, что смог отбиться. Но тогда… отойдя от наркотического прихода – каково ему было? Тоже сидел вот так, глядя в стену, и умирал от собственного бессилия? Сколько ему было тогда – четырнадцать? И он тоже отлично понимал тогда, что никто за него не заступится, и никого не накажут.

Вот. Вот что меня убивает.

Я ведь могу позвонить отцу. Конечно, как всегда. Только и он мне не поверит. Я для него – полнейший отморозок, способный на всё, и уж, конечно, опорочить его старого приятеля.

Я чуть не застонал от бессилия. Как мне тут протерпеть? Потому что мне нужно протерпеть! Мне нужно уехать. Отец прав: эта жизнь – не для меня. Что ж, найду себе другую.

Только вот…

Нет-нет, я продержусь.

Коньяк сильно отдавал одеколоном. Я – от голода, от перенесенного напряжения – опьянел почти сразу. Осмотрел свои запасы и горько пожалел, что уже почти всё съел. Осталось немного шоколада, пара пачек сушеного кальмара и банка шпрот. Надо написать Спириту – пусть привезёт ещё еды. Видимо, нормально питаться здесь (Нормально? Я уже считаю здешнюю еду нормальной? Вот оно, падение!) мне нескоро придётся, если вообще придётся.

Сумерки наполняли комнату. Я дремал, кое-как свернувшись на продавленной кровати. По– хорошему, стоило бы приняться за алгебру – задали какое-то несусветное количество примеров, но я махнул рукой. Авось не спросят! А если и спросят – ну, поставят двойку и что? Для человека, который столько пережил, двойка – уже не самое страшное. В конце концов, у меня отличные оценки. И вообще. Всех ненавижу. Холодно. И есть хочу.

Разбудил меня громкий стук в дверь. Я суматошно скатился с кровати, дохнул себе на ладонь – не слишком ли пахнет одеколоном? Вроде нет. Повернул чуть трясущимися руками ключ и выдохнул сквозь зубы. Ну, конечно-конечно, как же я мог забыть. Татьяна Павловна.

– Картошка, Веригин! – она принюхалась. – А что ты надушился, как на свидание?

– Ранку дезинфицировал одеколоном, – буркнул я, отворачиваясь. Чёртова картошка! Как будто у меня есть настроение! Как будто у кого-то вообще – во всей обозримой вселенной – есть настроение чистить картошку.

В маленьком закутке на кухне оголённая лампочка светила с беспощадной яркостью. Стас уже был там, высыпал из вёдер картошку в плоский поддон. Я бессильно прислонился к косяку – всё казалось чересчур резким. Вода – тугой прозрачной струёй – жестоко колотила в жестяной поддон и картошка грохотала, как камнепад, и запахи с кухни были, почему-то, приторно-органическими, с ноткой помоев и барахлящей канализации, и Стас… Стас на этом фоне тоже казался какой-то неестественной фигурой, и мне вдруг почудилось, что это какой-то совершенно незнакомый мне человек.

Как и вчера, он был в одной майке – уже без пятен крови. Как-то очень внезапно я понял, что он, действительно, очень сильный и запросто мог бы вчера забить меня до смерти. И не только меня. Наверное, и с Григорием Николаевичем он бы запросто справился.

Наверное, вот таким становишься, если всё время надеешься только на себя. Наверное, вот таким меня мечтал бы видеть мой отец – сильным, изобретательно жестоким, хитрым… и без всякой личной жизни. Может, предложить ему усыновить Стаса?

Он поднял на меня свой странный взгляд. Что у человека за лицо – ничего по нему непонятно!

– Вон – ножик, вон – табуретка. Бери ведро, ну и … – он не договорил, отвернувшись.

На меня ему тоже, наверное, смотреть противно теперь. Ну, хоть педиком не назвал, и то счастье.

====== 11. О чём говорят мальчики ======

Привет вам мои любимые три с половиной читателя, которые мне особенно дороги. У меня вопрос к вам – всё ли у меня впорядке с мотивацией и внутренней логикой персонажа? У меня-то в голове всё очень стройно и я отлично их понимаю, но со стороны? Как со стороны? В рамках логиги личности – они адекватны? И пожелайте мне удачи – я жду звонка после собеседования

– Урод! Вот ведь педрила подлый! – я, от избытка чувств, пинал кровать. Кровать держалась, но вот уже спинка начала как-то подозрительно хлопать. Пожалуй, надо переключиться на батарею, но что радости её пинать? Пинать надо по-живому, по-мягкому, чтоб дёргалось и вырывалось. Ух, я бы сейчас этого педика отпинал! Так и представляю – Макс на полу, свернулся, закрывает свою рожу противную ладонями, нос разбит, а я изо всех сил пинаю, так, что рёбра ломаются…

– Стаааас! Сатанислав Евгеньевич! Комнин, приём! – Игорь сидел на своей кровати, поджав ноги, и пытался до меня доораться. – Хватит ломать кровать! Или ты забыл, что это последняя кровать такого размера в интернате?

– А ведь и впрямь, – не смог я не согласиться, и, развернувшись, от души пнул кровать Игоря.

– Эй, а мою-то за что?

– А таких кроватей полно!

– А уняться не судьба?

– Нет! – и я, развернувшись, пнул теперь уже свою тумбочку, из которой вылетели мыльница и бритвенный станок. – Ты представляешь, я, значит, захожу… А этот пидорас сидит с Леночкой! С Леночкой, бля! Эта мразота сидит у него на кровати, понимаешь, да ещё и полуголая! А я только решил, что он не педик! – я поднял мыло и бритву, запихал их обратно в тумбочку и огляделся, думая, что бы ещё пнуть.

Я вернулся только что, притащив чистую рубашку, которая теперь влажным комком свешивалась с батареи. Нужно было пойти в стиралку и развесить её там, но ещё, пожалуй, какой умник перепутает её с половой тряпкой (я сам так делаю). Ничего, похожу и в мятой, а то, пожалуй, и поглажу.

– Знаешь, Стас, в чём твоя проблема? – Игорь слез с кровати и принялся собирать вещи, которые я до этого выпнул из его тумбочки, – ты что-нибудь для себя решишь, а потом весь мир должен под это подстраиваться.

– Это не моя проблема, это проблема окружающего мира! – я подошёл к окну и принялся вглядываться в темноту.

Как я подорвался-то сегодня! Прямо мозги закипели! А Макс ещё такой: «Да ты мне нахуй не сдался!», «Я тебе бабок дал и заткнись!» И этот педик мелкий…

Ненавижу его. Вот прямо не знаю, почему. Ну, я, конечно, много кого ненавижу. Таракана – директора нашего. Физрука – мразь такую. Да много кого. Но с Леночкой… Тут меня прямо выворачивает.

Помню, как Вовчик в конце прошлого года подгрёб ко мне с такой довольной лыбой и заявил, что развёл этого педика мелкого на отсос. До сих пор помню, как я не сразу въехал, о чём это он. А потом резко двинул по морде. Без разговоров. Даже говорить с ним не стал. Потому что… Не могу. Ненавижу. Жалкое, гнилое создание, совсем не способное дать отпор. Вообще никакого. Да ещё и позволять себя трахать…

Я прижался лбом к холодному окну. Интересно, Макс с Леночкой – это в первый раз? А я-то его с собой в душ водил… Бррр!

– Слушай, Стас, а чего ты так напрягаешься? Ну, потусовался он с Ленкой и что? Ты же сам всегда говорил, что тебе пофиг?

– Игорь, захлопнись, а? Не хочу об этом говорить.

Не хочу. Это одна из тем, что меня безумно нервируют. Та же история, что и с девками. Ну, там всё проще – кому хочется, чтоб про тебя все знали такие вещи. Я думаю, такое практически со всеми случается. Кто-то спускает сразу, у кого-то, в самый ответственный момент, падает. Просто тут никого нет, кто бы меня, по-настоящему, завёл, вот и вся фигня. Сам с собой-то я нормально. А Леночка… Бля, прямо корёжит, когда его вижу. Потому что… Не знаю. Ненавижу и всё. И просто сама мысль, что кто-то с ним… Тем более, Макс.

– Ага, я захлопнись, а ты опять всю ночь будешь учебник по химии читать, а завтра на людей кидаться, как будто тебе все виноваты!

– Ты что, воспитывать меня будешь? Я, кажется, раздельно и громко сказал – захлопнись! Водка там осталась, не? Мне выпить надо.

Игорь состроил странную гримасу и достал из своей тумбочки флакон из-под лосьона от прыщей. В нём я храню всегда заначку – немного водки. Если совсем пиздецпаршиво или не спится, можно глотнуть и немного угомониться.

– Ты будешь? – я плеснул в колпачок от пены для бритья. Игорь сделал ещё более странное лицо и покачал головой. – Как хочешь.

Водка мерзкая сама по себе, да ещё и с жутким запахом этого самого лосьона. Я вспомнил про хранящиеся в сарайчике Николыча бутылки и мне смертельно захотелось на улицу. Выбраться в окно, перелезть через забор, добежать до дороги, а потом бежать, бежать, бежать, не останавливаясь, пока сердце не лопнет. Что ж мне так тоскливо-то в последнее время?

– Ты куда?

– Пройдусь.

На улице холодно, очень холодно. Конец октября, а я в одной рубашке. Хотелось бы простыть, свалиться с высокой температурой, чтоб лежать и нихрена не соображать. Ага, как же. Хрен я простыну. Я же живучий, как не знаю кто. Сам слышал, мать рассказывала, что, когда меня только из роддома принесла, всё время под окном открытым клала, надеялась, что я простыну и умру. Ага, не дождалась. Я даже испорченными продуктами не травлюсь. Вот такой вот я.

Интернат ещё не спит, поэтому я просто стою на карнизе недалеко от своего окна. Если пройти туда – там комната Вовчика. А если вот туда – там Азаев и Таримов. Там, за углом – женские спальни. Многие пацаны выбираются, чтоб бегать к ним. Вот, тоже мне, весёлое занятие! Может, конечно, им в этом смысле больше везёт, чем мне? Ну и хуй с ними. Зато я сильнее.

Сигарета в кармане осталась только одна. Вот, блин, привык у Макса стрелять, забыл Масе заказать пару пачек.

Если пройти вдоль стены к самому краю, миновав несколько освещенных окон и фонарь, можно постучаться Максу в окно. Интересно, чем он занят? Сидит, небось, в зеркало себя разглядывает. Ему здорово по морде прилетело. Мне, кстати, тоже. На этой мысли я улыбнулся.

Вот уж драка – одно удовольствие! Большинство сразу в тебя вцепляются и пытаются замесить с близкого расстояния. А какой в этом смысл? Сам, как следует, не размахнёшься, нормально не ударишь, да и выглядит как-то по-бабски. А Макс молодец…

В голове всплыло, как он, упав на пол, вдруг резко ушёл с линии удара, и тут же мне ощутимо прилетело в нос откуда-то сбоку, я толком не успел заметить даже, откуда, и тут же локтём прямо в гортань, аж дыхание перехватило. И его взгляд, когда он меня ударил первым.

Но он тоже совсем ебанутый – думать, что я общаюсь с ним ради его денег! Да плевать мне на деньги и вообще на всё! Я с ним начал общаться потому, что захотел! Я всё всегда делаю только потому, что хочу. Захотел – начал. Захотел – перестал. Вот и перестану теперь и посмотрим, как он тут будет.

Я докурил и попытался попасть окурком в приоткрытую на первом этаже форточку, но порыв ветра унёс его в темноту – словно звёздочка упала.

– Стас, холода напустил, – поёжился Игорь, когда я ввалился обратно в комнату. – Завтра подойди к Максу и поговори с ним нормально.

– Нет. И вообще, – с подозрением уставился я на него, – ты чего за него вступаешься?

– Потому что он нормальный чел, даже если и гей. Или не гей, а просто это придумал, чтоб всех позлить. Мне интересно с ним и я не хочу, чтоб ты всех настраивал против него.

– Да когда я кого против кого настраивал? – совершенно натурально удивился я.

– Ты знаешь, про что я.

– Слушай, он сам мне предъявил, что такой крутой и я ему нахуй не сдался! Вот пусть теперь за свои слова отвечает. Я его, окей, не трону. И мои не трогают. Ну, а с другими пускай сам договаривается. Бабки у него? Вот пусть и откупается.

– Стас, ты ебанулся?

– Да нет, всегда такой был, – я плеснул ещё немного. Вроде, водка действует, мозги немножко туманит. Так, хватит. Ещё чуть-чуть – и меня на подвиги потянет.

– Убери, пока всё не вылакал.

Я у себя в тумбочке почти ничего не храню. Только самое такое – станок, пену, мыльницу, мочалку, зубную щётку, трусы. Никогда – деньги, курево, выпивку, жратву. Вообще ничего не люблю у себя держать. У других, вон, фотки какие-то наклеены, картинки, у Игоря вечно какие-то блокноты, Банни вообще, как белка, тумбочку всяким хламом забивает. Но я, если мне что-то попадает, всегда стараюсь кому-нибудь отдать. Деньги мои хранит Вовчик (ему предки на карман много присылают, а заначка у нас, как бы, общая, если из пацанов кому бабки нужны, он у меня всегда может попросить), если какие-то вещи нужные, но не срочно – там, перчатки медицинские, отвёртки, ещё что – это у Банни. Выпивку и жратву я отдаю Игорю. Он ест мало и почти не пьёт, так что я могу быть спокоен. У него полтумбочки одним только гематогеном завалено. Кстати…

– Брось батончик, Макс мне нос разбил и губу. Крови вытекло полстакана, наверное.

Этой фигне меня Андрей научил, когда я, в четырнадцать, просёк, что такая фигня со мной творится – иногда, особенно после драки, или если во время физических нагрузок кровь пойдёт – то хрен остановишь. Я, грешным делом, думал – я как тот пацан, про которого нам на истории рассказывали, ну, этот царевич-как-его-там. Но, вроде, нет, так порежешься – кровь быстро останавливается и заживает всё моментально.

У Андрея было в детстве малокровие и его всё гематогеном пичкали, а он его просто ненавидел. И отдавал мне. Я его тоже не люблю – сладкий. Но питательный. Главное, он кровь восстанавливает. Опять же, я ж расту. В конце лета был уже метр девяносто, а где организм должен брать материал для строительства клеток? Обожаю учебники биологии, там так хорошо нарисовано это всё – клетки и прочее. Так и представляю, как всё это – клетки крови, мышц, костей – расщепляется, делится, и я становлюсь выше и сильней. Круто! И вот эти клетки хотят есть. А тут кормят всякой хренью. Можно, конечно, потерпеть, но тогда я останусь дрыщом, типа Игоря, не в обиду ему будет сказано. Я хочу быть сильным. Очень сильным. Самым сильным.

Гадость какая этот гематоген…

Игорь лежит на кровати, что-то читает. Прицеливаюсь и кидаю в него обёрткой.

– Я что, теперь – мусорка?

– Лучше глянь сюда! – я сел к Игорю на кровать. Она у него с сеткой, которая жутко скрипит и звякает, кстати.

Я зачем к Максу шел – показать ему свой чудесный план. Это моя новая идея, она мне покоя не давала с тех пор, как я узнал, что увезут наши станки. И только сегодня окончательно оформилась у меня в голове. Всю литературу сидел рисовал.

– Ну, и что это? Кого на этот раз убиваем?

– Кого попадётся. Смотри, это схема нашего кабинета трудов, узнаёшь? Вот здесь станки, да? А вот тут, сверху, идут такие рифлёные балки или не знаю, как это называется. Суть в том, что…

План был просто отпад. Он заключался в том, что, с помощью простой комбинации растяжек, к этой самой балке приделывается ёмкость. Она наполнена смесью – гвозди, битое стекло и жидкость для удаления старой краски. Я с этой штукой имел дело летом, когда тут был ремонт, и со всей уверенностью заявляю – нечто более едкое и противное в свободном доступе хрен найдёшь. Ну, то есть, я не имею в виду такие хорошие вещи, как аммиак, кислоту или, к примеру, самовоспламеняющуюся смесь КС, о которой я как-то читал. От жидкости для удаления старой краски и одежда в хлам, и пятна на коже. А учитывая возможность порезов – это же просто фейерверк! Гарантированны язвы и всякое такое.

И вторым пунктом стояло приведение в негодность самих станков. Яша, мой кент из девятого, сам слышал, как психичка наша, тараканья подстилка, кому-то трепалась, что станки спишут как негодные, а на самом деле – продадут. Ага, хрен вам!