Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 48 страниц)

– Ну… – Макс вертит в руках ножик, – знаешь, а вот мне не нравится, когда мной командуют.

– Ну, так не давай собой командовать.

– Да ты только и делаешь...

– Мне позволяют.

Мы сидим, молчим. Макс думает, картофелина в его руке измочалена до безобразия. По ходу, он, и впрямь, её первый раз в жизни держит. Я жду, что он решит. А неважно, что он там решит. Я хочу продолжать с ним общаться и всё. И поебать, кто там что думает.

– Ты такой непоследовательный… Ну, знаешь, ладно, – наконец выдаёт он, – давай общаться.

Ххх... Как будто горло воротником давило, а тут я его расстегнул.

– Только давай договоримся – без этого твоего всего! Я сказал, я решил и так далее. Я к тебе нормально – ты ко мне нормально. И руки не распускай, хорошо? Что за привычка дурацкая, чуть что – бить? Ты, знаешь ли, больно бьёшь!

Я, против воли, улыбаюсь. Вообще оборзевший Макс – сидит и мне ещё предъявляет! И это при том, что вполне может у меня оказаться в бачке с очистками, совершенно свободно.

– Ты, вообще… Ты нормально улыбаться можешь?!

– А? – я недовъезжаю, к чему это он.

– Не корчить вот так рожу, мол, тебе на всех всегда плевать! Думаешь, это круто выглядит?

– А, ты в этом смысле, – до меня дошло и я, машинально, потёр правую щеку, – не могу. У меня тут мышцы парализованы.

– Что?! Как?! – Макс явно смутился.

– Да вот так. В драке по голове прилетело неудачно года полтора назад. Сотрясение, пару швов наложили и пол-лица парализовало… Ну, отошло-то быстро, только вот теперь так и получается, – пояснил я. Подумаешь, дело большое, улыбка там! – Говорят, что восстановится, но и хуй с ним, если честно, это жить не мешает.

– О, ну, ладно… Прости, просто это выглядит так странно… Ну, и что мы теперь, мирись-мирись-мирись и больше не дерись?

– А вот этого не обещаю.

– А если будешь драться, то я буду кусаться.

– А я тебе зуб выбью. Хотя, как пойдёт.

Макс затыкается и пытается чистить картошку. Я замечаю, что он отколупывает кусочек и пытается жевать. Морщится.

– Ты есть хочешь? – соображаю я.

– Ну, вообще-то, да, я сегодня целый день толком ничего не ел.

– Ща погодь, всё будет, – я встаю и иду в соседнее помещение. Отлично, Мася на месте.

– Мась, подгони нам тушёнки пару банок и хлеба!

– Хуя ли у тебя аппетит, Стасик!

– Хуя ли тебе не хватает! Сколько этой тушенки мимо нашей жратвы идёт? Давай-давай, и я не знаю, чайку налей, что ли… Печенье там есть, что-нибудь такое?

– Ты ж печенье не ешь? – удивляется Мася. Ей лет тридцать, и, как я доподлинно знаю, кроме водилы на грузовике с продуктами, она даёт кое-кому из старшеклассников и физруку. Блевать тянет, как подумаешь. Она и мне как-то намекнула, да что намекнула – прямо лапать полезла: «Ты, Стас, уже взрослый, уже мужчина»! Бля, я взрослый, а ты старая! Еле отвязался тогда, а потом пришлось соображать что-то, чтоб она не крысилась, шлюха озабоченная. Ну, это потом я её конкретно построил.

– Не мне, Максу.

– Пидору этому?

– Язык прикуси. Тащи жратву. Я на днях зайду, пообщаемся, мне там надо кой-чего будет, ты имей в виду.

– Да ты бы и так заходил, Стасик…

Тфу, шлюха!

Тушёнка и чай появляются через минуту. Макс ест, а я смотрю. Смотрю, как он ест и жмурится, и радуюсь.

– Никогда не думал… мммм… что простая тушёнка… мммм… такая вкуснятина! Фуа-гра – отстой!

– А ты ел фуа–гра?

– Ага…

Я смотрю на него и думаю, что Макс жил до приезда в интернат какой-то совершенно особой, неведомой мне жизнью. Паркур, фуа-гра, смартфон и всякая такая хрень. Как будто совсем из другого мира человек. Из того, другого мира – за этими стенами.

Ну и что? Сейчас он здесь. Здесь, в моём мире. Чем мне всегда нравился наш интернат – это закрытая система. Её можно подгрести под себя, переломить. И люди никуда не убегут, тут все рядом, всех можно достать. Так, значит, до середины декабря? Немного, но мне хватит.

– Ты сейчас себе руки порежешь, бросай нафиг эту картошку, ты её совсем чистить не умеешь!

– Зато ты, я смотрю, круто справляешься, прямо человек-картофелечистка!

– Я с семи лет картошку чищу, научился как бы, – против воли пришло воспоминание о доме, матери, смутно вспомнились отчим и сводная сестра… Интересно, она ещё жива? Вроде, когда я уезжал, её в больницу клали с чем-то тяжелым. Надеюсь, что она, всё-таки, не выжила, а то ведь эти двое – мать и отчим – прописали её в ту квартиру, где прописан и я. А она и так маленькая, квартира. Мне там придётся после того, как весь этот интернат закончится, ещё год чалиться, пока в армию не призовут. Случится что с этими двумя – хата нам обоим достанется, а так бы мне одному. Как, кстати, мою сестру-то зовут? Настя, кажись…

Макс, с видимым облегчением, отложил ножик и потянулся. Поев, он стал выглядеть лучше, да и хмель из него, всё-таки, выветрился. А я всё думал, почему так легко ему Ленку простил, да ещё и первый к нему мириться полез. И ни до чего додуматься не получалось.

– Жаль, я смарт не взял, – пожалел Макс, – сейчас бы музыку послушали, а то тоскливо сидеть. Может, сбегать?

– Не, не надо. Лучше расскажи что-нибудь, – мне не хочется, чтоб он куда-то уходил, к тому же, вечер – нарвётся по дороге. Все ведь думают, что мы с ним разругались, ну и приебутся. Сегодня уже, я слыхал, цепляли, не сильно так, но цепляли. – Ты, вот, на море когда-нибудь был?

– Был, конечно. А ты нет?

– Ну, бля, когда б я там был? Я в бассейне был пару раз, да один раз на карьере купался, отчим меня на дачу возил.

– Отчим? У тебя что, отца нет? – Макс произнёс это с таким ужасом, словно это какая-то, никем не виданная, фигня.

– Подумаешь! – пожал я плечами. – Много у кого нет. У Банни. У Рэя тоже. У него, вообще, только бабушка.

– Прости. Просто, как-то странно… ну, для меня, – Макс почему-то замялся. – Я, понимаешь, с отцом вырос. Мне, почему-то, всегда казалось, что матери может и не быть, а вот отец – обязательно… Не знаю. Ты извини…

– Да подумаешь. Ты, лучше, расскажи про море. Ну, вообще, как оно? Я море только в кино видел…

– Ну, я был на Средиземном, потом Чёрное, потом мы ещё ездили на Цейлон, ну, потом Мёртвое море… Хотя не знаю, считать его или как?

– Ну, расскажи про Средиземное.

– Мне было пятнадцать и мы поехали на Кипр зимой…

Мне было пятнадцать и зимой я заработал в драке сотрясение мозга, две скальпированные раны на голове и парализованные мышцы лица. Врачи сказали, что ещё чуть-чуть – и я бы ослеп на один глаз. Один из тех, кто напал, уже мёртв, двоих увезли на реанимационке. После той гадости, что я намешал в изначально отвратную водку, они должны были выблевать свою печень вместе с мозгами.

Я сидел, чистил картошку, слушал Макса, об экскурсии на какие-то там руины древнего чего-то, и не завидовал. Это ведь не то, что ты можешь сам. Макс из богатой семьи, ему всё это за так досталось. Время шло. Одно ведро, второе… Макс раскачивался на стуле, вставал и ходил по тесной кандейке, снова садился, грыз печенье. Приходила Мася, забрала посуду и банки из-под тушёнки, спросила, какого хера Макс нихрена не делает, я послал её подальше. Ну, не делает и не делает, ей-то что? Я картошки и больше перечистить могу в одного. Зато про Кипр мне тут, вряд ли, кто ещё расскажет.

– …И потом, значит, этот чувак мне подмигивает и, типа, в туалет. Ну, я жду и за ним. Он выходит, я захожу и он мне бутылку суёт. Я её в туалете выпил, жвачкой зажевал и вернулся, а папаша с его Лерой – такая сука тупая, ты не представляешь – никак не могли понять, как я нажраться успел, если они меня трезвого привезли и к дьюти-фри не пропустили! Только, конечно, залпом вино пить – вообще никакой радости. Но принцип есть принцип! Я сказал, что хочу выпить в самолёте, значит выпью!

– Прикольно. Это ты правильно, пацан сказал – пацан сделал. Кстати, о приколах… – я вспомнил про свой гениальный план. Пожалуй, самое время. – Как насчёт того, чтоб в ближайшее время немножко приколоться?

– Приколоться? Приколы у тебя… Садистские.

– Да ладно тебе! Я такую крутую штуку выдумал, слушай…

С картошкой мы закончили после полуночи и, к тому времени, я, всё-таки, уговорил Макса мне помочь. Он тоже сомневался, правда не столько в том смысле, что это «нехорошо», а в том, что запалят и полетит он отсюда, как фанера над Парижем. Пришлось пообещать, что, в крайнем случае, я его как-нибудь прикрою.

Макс под конец просто задремал, и я заканчивал чистку картошки в полной тишине, по-прежнему напряженно думая. Почему? Почему я не смог потерпеть несколько дней? Почему не стал ждать, пока он сам придёт? Ведь так и собирался, но не выдержал. Как этот парень – меньше чем за месяц – так ко мне привинтился? И, вроде, ничего мы так с ним не общались и не делали ничего вместе, как с тем же Вовчиком или Рэем. Но я знаю, если бы это был Вовчик или Рэй, или даже Игорь – да хрен бы я на другой день прямо бы из кожи вон лез, чтоб вернуть. А Макс… Всё-то с ним как-то не так. Я ведь и не соврал – он, действительно, не такой, как все. Почему-то мне упёрлось, что он, вот, нихрена не гомик. Потому что иначе он, получается, как Леночка или Евсеев, или те пидоры, что ко мне полезли тогда. Или нет? Сказал, что ему парни нравятся. Ну и что? Мне вот тоже, но это же не значит, что прямо сразу надо трахаться. Ну, вот зачем он?

Сидит и дремлет, прислонившись к стене. Замечаю, что у него очень густые ресницы, короткие и черные. Тоже не реагирует, когда на него смотрят во сне. Спит тут себе беззаботно, поверил мне. Ну и спи, фиг с тобой.

Возвращались мы по ночному коридору молча. Я посмотрел, как он заходит к себе и закрывается и только потом пошёл спать.

Завтра начнём осуществлять мой чудесный план. Это будет весело.

====== 13. Ночные сапёры ======

Поздравте меня – я преодолела очередной психологический рубеж – 100 страниц. Спасибо моей музе и всем тем, кто отставлял отзывы. А больше никому!

Вот он и настал – счастливый день, которого мы все так ждали. Сегодня мы с Максом идём устанавливать наши сюрпризы неизвестным покупателям моих дорогих станков.

Ух, и круто же было всю неделю! Моё изобретение нужно было собрать, опробовать (с водичкой, ясен хер), внести, как говорится, ряд коррективов. Снова опробовать. Под холодным душем побывали все – так мне нравилось, как оно срабатывает – ловко и чётко. Я даже сам на себе проверил и такой кайф словил, когда почувствовал, как дёрнулась в руках тонкая верёвочка, запуская надо мной механизм, – не передать.

– А обязательно было такую холодную воду наливать? – разнылся Игорь. Пробовали мы в душевой, зацепив ведёрко из-под майонеза за крепления для ламп. Я, Макс, Вовчик, Рэй и Игорь, все в одних трусах и резиновых шлёпанцах. Не захотели раздеваться – ну и ходите в мокрых трусах теперь.

– Так не прикольно же будет! Макс, сними её оттуда и пойдём, – я стянул трусы, выжал их и натянул снова – сейчас высохнут. Вовчик поступает так же, остальные стесняются. Я, краем глаза, смотрю, как Макс становится на стул и начинает осторожно отцеплять устройство. Бляяя… Как будто первый раз голого пацана вижу! Ну, такого – честно, первый раз, я уже замечал, он высокий, не качок, но и не дохляк, но мало что этим сказано! А как сказать, что он… Стою боком, чтоб не палиться, взгляд как прилип – ноги, живот с едва проступающим прессом, поднятые руки, запрокинутое кверху лицо… Слегка поворачивается и взгляд скользит по ложбинке вдоль позвоночника вниз, к резинке трусов – блин, а вот трусы у него, реально, пидорские! Фиолетовые, в обтяг, на резинке что-то написано не по-русски: «Сал…» – или как это читается? И трусов таких никогда не видел.

– Ебануться, Макс, ну у тебя и труселя, бабские, что ли? – возмущаюсь я.

– Труселя как труселя, – отмахивается Макс, снимая ведёрко. Все заинтересованно смотрят на его задницу и тут подаёт голос Вовчик:

– Не, это не бабские, у меня такие же были. Это реальный «Кельвин Кляйн»?

– Да уж не с рынка, – Макс спрыгивает, – в «Охотном Ряду» брали! Ну, бля, теперь он оттягивает резинку трусов и отпускает. Щёлк! Я сглатываю.

– Нехуй тут всем задницу демонстрировать, – накатило раздражение, – подумаешь, Цельсий Кляйн!

– Кельвин! Это такой бренд, – Макс протягивает мне мой механизм, который я уже мысленно окрестил «ПМ СК» (Подвесная мина Стас Комнин).

– Да поебать, – бренд, тоже мне. Я из брендов знаю только «Адидас» и «Версаче» и видел из них только первый – тот мажор, который меня по прошлому году доставал, клялся, что у него кроссовки – настоящий «Адидас». Ну, а я решил проверить – связал их шнурками и закинул на провод. Видимо, это был ненастоящий «Адидас», потому что он их так и не достал. Повисели они там, повисели, а потом их сняли электрики. – Давайте уже шухериться отсюда, пока не припёрся никто.

Раздражение исчезло, едва Макс оделся. Татуировка эта его дебильная глаза вымозоливает.

Всё это время Макс был возле меня. И не потому, что он боялся. Нихрена он не боялся. Я, вообще, заметил, что Макс нереально борзый. То ему пиздец, как херово, он на всё смотрит, как потерянный. А отойдёт – ёпт, откуда что берётся. Что называется – и нахуй пошлёт, и дорогу покажет. На следующее утро, когда, после чистки картошки, он на математике заснул за партой, Азаев, после замечания училки, на весь класс ляпнул: «Так его ночью пол-интерната ебало, вот и отдыхает!» Макс даже не обиделся, морду от парты отлепил и тоже, громко так: «Ты задолбал своими эротическими снами всех, пойди уже к доктору!» Азаев, сразу: «А по морде?» – а Макс ему: «Ну, если сильно попросишь – получишь, только потом – сегодня я не в настроении, обратись к Стасу», – и снова на парту завалился. Я подтвердил, что да, я всегда в настроении, и если Азаев пиздюлей сильно хочет, то я, так и быть, ему их выдам. Ну, тут он заткнулся, знает, что, если что, я его не пожалею. Математичке я сказал, чтоб она Макса не дёргала, он картошку чистил вчера. С математичкой у нас отношения нормальные, это вам не русский и литература, которые я терпеть не могу. Особенно литературу. Самый тупой предмет на свете, не считая музыки и обществознания.

Я помню, одно время был у меня такой любимый прикол. Я тогда надыбал кучу мелких рыболовных крючков. Брал два крючка, связывал их чем покрепче – проволочкой, леской или ещё чем таким – и цеплял двух человек друг к другу за одежду. Лучше всего за какие-нибудь плотные участки, чтоб не рвалось. И смотрел, как они тырк-тырк – разойтись не могут, а что за херня – не догоняют. Крючок так просто не вытащишь, вот они и бродили как пришитые, искали, чем разрезать нитку. А сейчас у меня было такое ощущение, что меня этим самым крючком прицепили к Максу. Не могу никуда деться. И вроде, хочу – ну, чего он мне, нафиг не сдался, вроде. Нет. Ухожу куда-нибудь, а потом сразу возвращаюсь. Охуеть, как весело, если честно.

Как будто я об него намагнитился.

И я держал Макса рядом. «Макс, пошли покурим»! «Макс, пошли в спортзал»! «Макс, будешь яблоко»?

Яблоки нам выдали на полдник почти все зелёные, с коричневыми пятнами. Ничего такие, кислые, сочные. А Макс, непременно, хотел жёлтое. Я знаю, что если среди фруктов есть нормальные, то они все остаются на кухне – эти всё домой тащат, своим тупым детям. Так что пришлось мне переться туда и вытряхивать из этих уродин яблоко поприличней. Максово я съел, когда он от него отказался. Витамины, хуле. Я и косточки съел, почему-то они мне очень нравятся. Жёлтое яблоко я всё таскал с собой и всё старался подловить Макса, когда он без Игоря. Макс на яблоко посмотрел как-то странно, но взял. Надеюсь, съел, но этого я уже не видел, потому что при мне он его просто держал. Очень потом хотелось спросить у него, потому что он был бы последним пидором, если бы выкинул, зря я, что ли, на кухню таскался?

Я просыпался и стоял возле стены, глядя, как открываются двери и выползают заспанные старшеклассники. Стоял и ждал, пока выйдет Макс, с полотенцем и прочей фигнёй, зевая, в незастёгнутой рубашке. Ждал, пока он поравняется со мной, спрашивал: «Ну чё, как?» – получал в ответ: «Ничего, нормально», – и потом уже шёл умываться. Кстати, интересно – Макс почти не бреется. Он объяснил это тем, что ему от матери достались какие-то японско-китайские гены или что-то в этом роде. И, поэтому, у него на теле волос почти нет. И впрямь, я смотрел в душе – кожа гладкая и на руках, и на ногах, и на спине, и вообще…

Не сказать, чтоб Макс от моей компании был прямо в восторге, но чего я буду его спрашивать? Он предпочитал с Игорем тусить, у них все разговоры про книги и про смысл жизни. Тоже мне, блин. Нет смысла в жизни, это любому, по-моему, понятно. Смысл – в самой жизни, жить и драться за жизнь. Так и есть. Нет, сидят, загоняют друг другу какую-то фигню. Которую, к тому же, вообще кто-то другой придумал, в каких-то книжках написано. Ну, мало ли, что там написано? У нас в туалетах в каждой кабинке тоже дохрена всего написано, в основном, про меня, кстати – так если этому верить, я уже с кем только не ебался и в каких только позах. Мечтатели, бля.

Но, насчёт установки моих ПМСК, мы договорились чётко. Тут, как раз, каникулы начались, что, с одной стороны, зашибись, потому что в это время тут посвободней, а с другой стороны – меньше народу увидит. План такой: всё нужное я в кабинет закинул заранее. Можно было бы повесить днём, но в мастерской огромные окна – заметит кто со двора или мало ли с какого бодуна завалится. Поэтому мы с Максом пойдём после отбоя. Банни выходит в коридор первая, идёт к дежурной по этажу и просит отвести её в медпункт. Потом, когда дежурная валит, в коридор выходит Танкист – он тоже остаётся на каникулах. Его задача – изобразить из себя дебила. До этого он подговорит нескольких мудаков выбраться вместе с ним, подсунуть девчонкам под дверь шерстяные нитки и поджечь. Те завоняют – нитки, не девки. Девки начнут орать, хлопать окнами, короче, всем будет чем заняться. Тем временем мы с Максом тихонечко из его комнаты по карнизу пройдём до определённого места, там вылезем через окно, которое заранее откроем, и пройдём в мастерскую. Сделаем там всё, как надо, выйдем через дверь и вернёмся к себе.

Должно получиться. Я сто раз всё просчитал и перепроверил. Засёк время, откуда сколько идти и вешать. Танкисту, чтоб не тупил, дал пинка и пообещал повесить вверх ногами, если накосячит. А если будет молодец, то с меня – водка и пряники. Часы свои, сто лет назад в карты выигранные, подкрутил, чтоб у всех время совпадало. Короче, жизнь кипела и всё было прекрасно. Четвертные нам выставили, я, оказывается, ухитрился заработать четвёрку по истории. Когда успел? Повставляли двойные рамы, позаклеивали окна. Мылом, тряпками и жёлтой ватой. Ненавижу запах хозяйственного мыла. Макс, глядя на это, только пальцем у виска крутил – у них в гимназии окна пластиковые. Ну, я, конечно, окна не заклеивал, вот ещё! И пофигу, что холодно будет. Кому холодно, тот пусть и заклеивает. Да и не заставлял меня никто, справедливо заметив, что мы без окон можем остаться. Ну, мы и упёрлись всей компанией смотреть телек. Макс среди кассет нашёл какие-то древние мультики и смотрел их. А я смотрел на Макса. Хуита какая-то.

Но, вообще, жизнь бурлила и мне это нравилось. Люблю, когда есть какое-то занятие. Когда что-то организовываешь, планируешь, проверяешь. И это чувство предвкушения – когда знаешь, что будет в итоге.

Кому-то будет больно. Кому-то будет плохо. Кто-то будет стоять, как дурак, и не понимать, что произошло. И к этому – целиком и полностью – причастен ты. Ну, то есть, я. Я это задумал и осуществил. Всё-всё под контролем. Самые прекрасные в мире моменты.

У меня фирма веников не вяжет и всё началось, как я задумал. Вечером спрятались в комнате у Макса. Когда Банни выходила из своей комнаты, то слегка шлёпнула ладонью по двери.

– Приготовились, – кивнул я Максу. Тот натянул поверх рубашки свитер. Подождав немного, мы выбрались из окна и пошли по карнизу. Хорошо, что Макс не только такой высокий, но ещё и ловкий. Вовчик с этого карниза раза два падал, хорошо, что я его удержал, а был бы я послабей – переломался бы весь. Тут пару раз такое было, что народ падал и башку разбивал.

До мастерской добрались без приключений, я открыл дверь. Про универсалки Максу пришлось, всё-таки, рассказать. Он ещё на меня наехал, мол, как я к нему в комнату зашёл тогда? Не скажу – он со мной не пойдёт. Я бы мог его и нахуй послать, но, вместо этого, показал. И не пожалел. Во-первых, он прифигел, во-вторых, предложил прятать у себя. У него, оказывается, не только в каблуках тайники, но и чемодан с двойным дном. И коньяк он держит во флаконе от одеколона. Вот ведь гад хитрожопый! Теперь понятно, чем от него тогда сифонило.

Почему он тогда был такой смурной и замученный – он так и не сказал. Вообще, мне казалось, что он… не то, чтоб боится, а, скорее, ждёт чего-то. От кого-то. Но вот от кого? Кто ему мог угрожать? Покажите мне этого самоубийцу! Макса, с того момента, как после чистки картошки мы вместе умывались и за столом сели вместе, лишним словом зацепить боялись. Только Азаев попробовал заикнуться – мол, неужели Макс такая охрененная давалка? – так я ему мигом рожу подрихтовал. Он не Макс, не успел увернуться.

В мастерской было полутемно, из окон падал свет от фонарей. Я с удовольствием вдохнул знакомый запах – дерево, металл, машинное масло.

– Давай аккуратно поставим парты… да тише ты… Вот сюда и сюда. Так дотянешься или ещё стул подставить?

В итоге я дотянулся и так, а Макс положил на парту небольшую подставку – её сколотили, чтоб те, кто помельче, могли за станками работать. Открыв ведёрко со смесью, я с удовольствием её понюхал. Пахнет едко и остро – химический запах. Люблю такие запахи – бензина, клея, краски. Я не какой-то ёбаный токсикоман, этих дебилов я в жизни насмотрелся. У нас тут таких тоже полно – Евсеевы, например. Я с ними не контачу, мне противно, ну, и всекаюсь редко – на открытый конфликт они не идут. А вот за пару тюбиков «Момента» их можно на многое подписать. Они бы и Макса опустили – за клей.

Цепляю к балке своё приспособление, аккуратно поправляю леску на пластмассовом колечке от скотча с пропиленной бороздкой – там, где она провернуться должна. На мне перчатки – мало ли, как оно обернётся. На Максе – тоже. Вся конструкция собрана в перчатках. Ну, я же не лох, сериалы ментовские не зря смотрел. И Макса подставлять не собираюсь, я ему тоже перчатки дал, у меня их целая упаковка, ещё летом из медпункта спиздил.

Повернувшись, снова смотрю на Макса, как он стоит, запрокинув лицо, держа в зубах фонарик. Свет разбавляет темноту, всё полусерое или полусинее и какое-то странное. На секунду мне кажется, что я не в своём любимом кабинете технологии, а в каком-то мне незнакомом месте. И даже, как будто, забываю, зачем я здесь – просто стою и смотрю на Макса. Закреплённое ведёрко с битым стеклом и едкой жидкостью покачивается у меня над головой. Бррр, чё за нафиг? Всё по порядку: вот я, вот Макс, вот мы поставили нарисованные на тонкой фанерке плакатики (гуашью рисовала Банни): «Ты ёбаный пидор и мать твоя шлюха», – вот закрепили наверху ведёрки… Опять Макс. Сосредоточиться!

Я спускаюсь с парты, Макс ещё возится.

– Тебе помочь? – спрашиваю негромко, глядя вверх. Не то, чтоб я, прям, хотел помочь, но захотелось залезть и стать с ним рядом. Но Макс покачал головой – нет, так нет. Ещё раз всё поправив, он погасил фонарик и легко спрыгнул вниз.

– Теперь парты обратно… Вот.

– Ночные сапёры, – вдруг, ни к селу ни к городу, высказался Макс, когда мы расставили парты на место.

– А?

– Есть такая группа – «Ночные снайперы», слышал?

– Нет.

– Ну вот, они снайперы, а мы сапёры, понимаешь?

– Ты это сейчас к чему?

– Так, ни к чему, – Макс посмотрел в упор, – просто в голову пришло. А интересно тут… Ты ещё что-то сделать хотел?

Я покрутился вокруг станков. Они были слишком крепкими и массивными, а у меня не было подходящих инструментов, чтоб их по-настоящему испортить. Где что мог – я отвинтил, куда мог – напихал железок. Погладил защитного цвета бока, вспомнил Сергея Александровича. Всё-таки умный был мужик.

– А у нас в старших классах труды не велись, – тихо сказал Макс, с любопытством осматривая и ощупывая станок, – нас учили работать с компьютерами. Это важнее. Ну, зачем мне уметь вытачивать табуретки?

– Тебе – незачем, – мне вдруг стало обидно за технологию. Компьютер компьютером, а это – другое. – Но, вообще, мало ли как оно будет в жизни.

Я вижу в темноте силуэт Макса на фоне окна. Свет фонарей во дворе желтый и оранжевый – вперемешку. Макс поводит плечами, фыркает. Лица не видно, только глаза блестят.

– Ну, уж вряд ли мне придётся стать к станку! И такое самодовольство в голосе!

– В тюрьме встанешь.

– А что вдруг я в тюрьму сяду? Я не преступник и, в отличие от тебя, не собираюсь им становиться.

Ну, бля, сказал!

– С чего ты такое решил?

– Да ты уже преступник, – у Макса голос весёлый и меня бесит, что я не вижу его лица, – взлом, порча имущества, избиения, всякие махинации, вымогательство, шантаж… Это всё – про тебя! А может, что ещё!

– Ну, и может, – я подошёл поближе, пытаясь рассмотреть его лицо, – но ты же меня не заложишь, а, Макс? Ты ведь не такой?

– Не такой, – соглашается он, – и вообще, мне пофиг, если честно. По моему отцу и его коллегам тоже тюрьма плачет. Да и я сам…

Если не смотреть, то лучше различаешь другое. Например – запах. Я чувствую, от Макса пахнет каким-то парфюмом – не той дрянью, которую он мешал с коньяком, а чем-то холодным и горьким. Так осенью в лесу около дороги пахнет. Слабый такой запах. Ловлю себя на мысли, что хочется подойти совсем близко, уткнуться в него лицом и принюхаться. Но это, конечно, шиза полная. И ещё – звук. Я слышу, как он дышит. Мне даже кажется, я слышу, как у него кровь течёт и сердце бьётся – или это у меня в ушах шумит? Глюки какие-то, я надышался растворителем для краски, надо скорее отсюда сваливать.

– Пошли скорее, – перебиваю его. Открываю дверь, выглядываю. В коридоре никого – ну, и понятно. В той части, где кабинеты, по ночам никого не бывает.

Значит, сейчас спускаемся на второй этаж, там окно, вылезаем в него и по карнизу идём-идём-идём обратно к своим окнам. Идеально! Просто иде…

– Эй, кто там бродит? Комнин, ты?

Обана, вот это мы попали!

Макс смотрит на меня с ужасом, как будто нас на ограблении банка застукали. Вертит головой, пытается понять, куда бежать. Кто-то поднимается по лестнице, я вижу отсветы фонарика.

– Ну, кто там опять шляется? Комнин? Евсеев?

Бежать и прятаться некуда, и я киваю наверх. Там железная лестница ведёт на чердак. Быстро и тихо! Мы взлетели по лестнице как раз вовремя, кто-то затопал, заметался луч фонарика.

Какой дебил сделал на чердак такую маленькую дверь? И такой узкий порожек? Мы с Максом стоим, как два ёбаных атланта, на крошечной цементной полоске, держаться не за что, и мы упираемся в низкий потолок руками. А то снизу увидят. Макс стоит близко-близко и я снова чувствую этот запах. Сейчас он мне кажется сильным. Ни с того ни с сего приходит в голову, что сейчас дежурная – а это она – почует его и поймёт. Что мы тут. Что это Макс. Пиздец, меня конкретно глючит. «Да уходи же ты, шлюха старая, вали уже, нет здесь никого, иди обратно на второй этаж и решай свой ёбаный кроссворд!» – думаю я. А она всё вертится, тычет фонариком в разные стороны и тут…

Тут Макса начинает пробивать на хи-хи.

– Только засмейся, – шепчу ему в ухо, – ты же, сука, нас запалишь, да я с тобой знаешь, что сделаю? Я тебе, нахуй, зубы через один повыбиваю!

– Я… Я не могу, – выдыхает Макс и продолжает трястись от смеха. Бля, ещё чуть-чуть и он заржёт на весь этаж. Ах ты ж, ёбаный пидор! Да чтоб…

Додумать я не успел. Макс, скотина такая, нагнулся и прихватил зубами воротник моей рубашки.

И я чуть не ёбнулся вниз, прямо по железной лестнице – от этого. На полсекунды перестал чувствовать и руки, и ноги, и вообще всё. Как будто нервы отсоединились от тела и собрались там, на шее, там, куда Макс уткнулся лицом. Там я чувствовал всё – его срывающееся от смеха дыхание, тепло его кожи, губы – мягкие, какие-то странно, ни на что не похоже мягкие и шершавые, и зубы, которые я грозился выбить – влажные и гладкие. У меня сердце стучало, как бешеное, а эта дура всё не уходила, всё вертела своим фонариком и что-то бормотала, а я стоял, Макс рядом беззвучно смеялся мне в шею и жевал мою рубашку, и от этого завыть хотелось – так было нестерпимо, прямо колени подкашивались.

Свалила. Наконец-то. Наконец-то!!!

– Уймись, – я бью Макса локтем поддых и он едва не падает – приходится хватать. –Проржался? Пошли, кретин, пока нас кто ещё не спалил!

Макс всё шёл и хихикал, а я потирал то место на шее. Как будто всё ещё чувствовал его.

– Сволочь, ты мне всю рубашку исслюнявил!

– Ага, у меня теперь вкус во рту такой противный… Ой, не могу, так смешно…

– Смешно ему, клоуны, тут, блядь, прыгают!

– Ну, не могу с собой ничего поделать… Ой, ха-ха… Мне даже угрожать начинают – я ржу в ответ. Один раз так в ментовку забрали – думали, я обкуренный. Ик!

– Заткнись, – я открываю окошко. Воздух ледяной и свежий, влажный участок на воротнике тут же промерзает – как лёд приложили. Сейчас у меня в мозгах прояснится, сейчас.

Ох, что-то вместо просветления проявила себя гравитация – в первый раз за два года я чуть не сверзился с любимого карниза. Стоило только в холодном воздухе почудиться слабому горьковатому запаху – как у меня заплетались ноги. Надо… Ёпт! Надо Максу сказать, чтоб больше не пользовался этими духами или как там это называется. Как-то они на меня плохо действуют. Не нравится мне это, вообще. Да что ж за блядство такое, я дойду сегодня до своего окна?

Макс-то дошёл, блядина, его окно – первое.

– Мда, ну и выстудил я помещение, – он приоткрыл окно и проскользнул в щель. Ловко так шмыгнул.

– Ничего, не сдохнешь, а сдохнешь – ничего страшного, – выдал я в ответ одну из своих любимых фраз. Надо было идти, но я всё стоял у него перед окном на ветру. Макс задёрнул занавеску, и, судя по звуку, тут же повалился на кровать и начал ржать. А я стоял, как последний идиот, и всё слушал. Но холод собачий даже для меня, ноябрь – это вам не май. И я пошёл к себе.

Вот для таких дел и нужен сосед по комнате. Игорь запустил меня, сонно хлопая глазами.

– Ну, чегоааа, – зевнул он.

– Да чего-чего, ажурно всё прошло, только в конце чуть не запалили нас, и Макс, ёб его мать, ржать начал, как припадочный. А у вас?

– У нас тоже всё ювелирно. Пацанов пошугали и спать отправили. К нам и не стучал никто. А ты чего такой недовольный? – Игорь знает, что после сделанного дела я всегда доволен, счастлив и даже согласен принимать мир таким, какой он есть – не дольше пяти минут, конечно.