Текст книги "Часть истории (СИ)"

Автор книги: HazelL

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 52 страниц)

– Ты слишком громко думаешь, – сонно пробурчал Гриндевальд над самым ухом Гарри, заставив его вздрогнуть от неожиданности. – Если не рассказываешь, что происходит, то хотя бы имей совесть не мешать спать.

Гарри закатил глаза и, подумав немного, толкнул Геллерта в бок. Тот хрипло засмеялся и ещё сильнее обнял его, прижав руки к бокам так, что Гарри едва мог пошевелиться и с трудом дышал.

– Всё, теперь ты мой пленник, – выдохнул Гриндевальд, устроив подбородок на плече Гарри. – Не сопротивляйся, или будет хуже.

– Насколько? – фыркнул тот, снова поддавшись искушению испытать судьбу.

– Прикую к прутьям кровати и наложу Силенцио.

Хмыкнув, Геллерт замолчал и больше ничего не говорил: уснул он или притворялся, Гарри не знал, но проверять не стал – непрошеные мысли нагрянули вновь, и он при всём желании не мог от них избавиться. Нужно было срочно решать, что делать, но что делать? Поверить Марку? Это было слишком легко. Не поверить? Сложно – Марк обладал даром убеждать. Проверить правдивость его слов? Это звучало уже более реально. Помимо нахождения хоркруксов Волдеморта во времени Поттера, Марк рассказал и о тех местах и людях, где и у кого они скрывались сейчас. О том, что кольцо и медальон были найдены у Гонтов, Гарри уже знал, дневника и Нагини, конечно, даже и в планах ещё не было, но вот то, что чаша Хаффлпафф была в семье неких Чапменов, а диадема Равенкло – в лесах Албании, было довольно сомнительным утверждением, но и проигнорировать его Гарри не мог себе позволить. Что ему оставалось? Наведаться в Албанию и обшарить каждый акр земли? Смешно. «Не верите? Можете спросить у того, кто там её и оставил, – хмыкнул Марк и пояснил на недоумённый взгляд Поттера: – Серая Дама, Гарри».

Серая Дама… Перед взором сразу же возникла картинка – привидение женщины, грустной и одинокой. Она неторопливо плыла по до боли знакомым коридорам – мимо учебных кабинетов третьего этажа, подражая живому человеку, вверх по лестнице, задумчиво кружила по Астрономической башне… Замок был Хогвартсом, а женщина – Серой Дамой, привидением факультета Равенкло. Гарри моргнул, и наваждение исчезло, начало затуманиваться, будто кто-то нагонял туман в его мысли, но, хоть и с трудом, ему всё же удалось удержать образ.

Осторожно высвободившись из объятий Геллерта, он поднялся и спустился в гостиную. Уснуть бы он всё равно не смог, а подумать было над чем. Гарри слонялся по гостиной из угла в угол, не находя себе места, пока наконец не остановился около комода. Чего только на нём не было! Статуэтки, шкатулки, ваза с вечно не вянущими цветами, бесчисленные бутыльки с чернилами, исписанные пергаменты, свечи, палочки благовоний, пара запонок Гриндевальда – перечислять можно было бесконечно, потому что там копилось всё, что было одновременно и не нужно, и необходимо. От нечего делать Гарри стал поочерёдно выдвигать ящики. Все они были завалены до отказа, поэтому открыть их было не такой уж лёгкой задачей. В первом ящике хранилась память: перешнурованные потрёпанные дневники в кожаных переплётах, стопки пожелтевших писем, которым было явно не меньше десятка лет, и перевязанные лентой фотографии. Поддавшись любопытству, Гарри достал один из дневников и открыл его на первой странице.

«1884, 24 февраля.

Несмотря на то, что дитя ведёт себя довольно спокойно, ходить – и жить – становится всё труднее. Срок подходит. За детьми приглядывает Персиваль, но «приглядывает» – слишком громко сказано. Альбус добрался до шоколада, или, если говорить точнее, шоколад добрался до него. Уж не знаю, сколько съел, но весь покрылся красными зудящими пятнами, да только разве могло это остановить такого ребёнка, как Альбус!.. Персиваль разозлился – едва удалось уберечь ребёнка от наказания.

Аберфорт же злится, что у него проделать то же самое не вышло. Мальчишке два года от роду, а обиды в нём на десятерых взрослых магов…»

Запись оборвалась, а следующая была датирована тремя неделями спустя – что-то про забывчивость и детские болезни. Гарри захлопнул дневник. Его губы растянулись в улыбке от мыслей, что маленький Альбус был ещё более милым, чем тот, которого он знал (хотя, казалось, куда же милее?), но улыбка эта тут же погасла. Персиваль Дамблдор, исходя из тех крупиц информации, что Гарри знал, не был терпеливым и терпимым человеком. Наказать ребёнка за то, что тот объелся шоколадом? Мерлин, что за абсурд! Кто так поступает?

С каждой минутой праведный гнев разгорался в душе Гарри всё сильнее и сильнее. Сердито встряхнув головой, он собрался было вернуть дневник матери Ала на место, но остановился. Его внимание привлёк один из листов, неаккуратно торчавший и выбивавшийся из переплёта. Снова не сумев совладать с искушением, Гарри раскрыл дневник на той странице. То был небольшой рисунок углём: пара пухлощёких детей, похожих как две капли воды друг на друга, правда, один был чуть старше. Подпись гласила: «Альбус и Аберфорт, сентябрь, 1884». Вскинув брови, Гарри внимательнее вгляделся в нарисованные лица, с удивлением узнавая черты. Возможно, он всё это себе внушил, но братья Дамблдоры нисколько не изменились за все эти годы.

Ещё немного полюбовавшись, Гарри положил дневник на место и, достав фотографии, устроился на диване, подогнув под себя ноги. Он уже давно забыл об их существовании, хотя когда-то это новое увлечение Ала, с лёгкой руки поданное Гриндевальдом, доводило его до нервного тика. Гарри улыбнулся воспоминаниям. Потянув за ленту, он принялся одну за другой перебирать фотографии. По большей части на них был Альбус, на некоторых – Геллерт. Была среди них и та фотография, которую некогда вместе с фотоаппаратом прислал Гриндевальд – самая первая, где он хмурится, а потом улыбается – очаровательно, словно невинный ангелок. Тогда Гарри и подумать не мог, кем он был… и к чему всё это в итоге приведёт. Он неторопливо перебирал фотокарточки, водя пальцами по живым изображениям. Было среди них фото, которое заставило Гарри на мгновение задержать дыхание и долго вглядываться, – поцелуй Ала и Геллерта, слишком горячий и слишком будоражащий кровь. Мерлиновы подштанники, как до такого вообще можно было додуматься? Чёртовы дьяволы! С трудом заставив себя перевести взгляд на следующую фотографию, Поттер обнаружил на ней самого себя. И на следующей, и ещё на нескольких кряду. Одна из них заставила его покраснеть. Он чувствовал, как горят его щёки и как клетку за клеткой его тела охватывает стыд. Он помнил момент, когда она была сделана: это было за несколько часов до выпускного бала. Ал тогда долго уговаривал его надеть что-то «приличное» – а на взгляд Поттера, невероятно старомодное, – но тот ни в какую не соглашался. Конечно, простой отказ Дамблдор принять не мог, и Гарри пришлось сбежать от него в душевую. По возвращении его ожидал ошеломлённый Ал – ну, теперь-то ясно, чем он был так взбудоражен: на Гарри, конечно, была одежда, но от неё, намокшей и прилипшей к телу, не было никакого проку. Гарри на фотографии закатил глаза, но всё-таки улыбнулся, – и ослепляющая вспышка камеры.

Отложив фотокарточки, он потянулся и взглянул на часы, стрелки которых намекали, что ему уже пора было собираться в Академию навстречу новому дню и долгожданным приключениям – или что там его ещё ожидало. Он наскоро собрал фотографии и положил их на место. Несколько, в том числе карточки с целующимися Алом и Геллертом и Гриндевальдом отдельно, он оставил себе и, поднявшись наверх, стараясь при этом не шуметь – у него это даже почти получилось! – прикрепил фотографии к стене рядом с рисунком Даров Смерти, среди кучи остальных чертежей и графиков, в которых, как бы ни старался, он так и не сумел разобраться. Отступив на пару шагов, Гарри несколько мгновений любовался своим творением. Эти фотографии оказались той ложкой мёда в бочке дёгтя, которая заставила его собрать силы в кулак и сказать самому себе: «Соберись, тряпка! Слишком многое стоит на кону! Слишком многое зависит от тебя!» В кои-то веки это было не его язвительное внутреннее «я», которое всеми силами пыталось создать хотя бы видимость того, что у него была собственная воля. Это были его собственные мысли и его собственное решение.

– Ты уходишь? – из-под горы одеял раздался голос Геллерта, будто бы ему и не принадлежавший.

– Да, – усмехнулся Гарри. – Не скучай.

– Это будет сложно, но я постараюсь.

Гриндевальд говорил ровно, поэтому Гарри не смог понять, ирония это или нет. Присев на кровать, он мягко потянул одеяло. Сначала показалась макушка Геллерта с торчавшими во все стороны волосами, потом – хмурый лоб, пересечённый морщинами, а после – прищуренные от злости и раздражения глаза, взгляд которых обещал медленную и мучительную смерть одного конкретного Гарри Поттера. Просияв, Гарри потрепал его по голове и, чмокнув в нос, спешно ретировался под тихие ругательства и угрозы. Нужно было выходить из этого состояния несчастной сомнамбулы, которая не знает, что дальше делать со своей жизнью. Нужно было действовать решительно. Жить уверенно. Справляться с проблемами одним-единственным взмахом руки. Стать тем, кем он был когда-то давно. И именно это он и намеревался сделать.

В Академии он был собран и сконцентрирован, как никогда до этого, что было странно, потому как все его мысли крутились вокруг одного: как поступить дальше. Нужно было проверить правдивость слов Марка хотя бы относительно тех хоркруксов, которые находились в этом времени. Нужно было наведаться в Хогвартс и разузнать обо всём у Серой Дамы – не зря же Марк упомянул именно её причастность к нахождению диадемы в Албании. Проблемы было две: отпроситься из Академии, что уже было чуть более чем невозможно, и, собственно, попасть в Хогвартс.

Во время перерыва Гарри наскоро нацарапал письмо и отправил его с одной из местных сов. Письмо было адресовано профессору Джонсу, преподававшему в Хогвартсе Зельеварение. Он с самого начала относился к Поттеру с теплотой, несмотря на то, что тот был полным профаном в его дисциплине, поэтому Гарри не опасался, что могут возникнуть какие-либо проблемы. К концу дня, изрядно побитый, но всё ещё бодрый, он подошёл к курирующему смену аврору.

– Сэр, – откашлявшись, уверенно заговорил он. – Могу я задать вопрос, сэр?

Эндрю Миллс, аврор суровой наружности, перед которым благоговели все курсанты поголовно, обернулся к нему и, скрестив руки на груди, выжидающе уставился на Поттера, каким-то образом при одинаковом росте умудряясь смотреть на него сверху вниз.

– Можете, Эванс, – кивнул тот.

– Сэр, если мне нужно отлучиться во время смены, что для этого необходимо сделать?

Гарри ждал ответа, заложив руки за спину и вытянувшись, как струна. Он рассчитывал на отказ и, как оказалось, не зря.

– Дождаться отгула, – сурово отчеканил Миллс, тяжело опустившись в неудобное кресло и принявшись перебирать бумаги.

– Но мне нужно срочно, сэр, – Гарри упрямо гнул свою линию.

– Ничем не могу помочь, Эванс.

– А если я просто не приду? Меня исключат?

Миллс с шумом захлопнул папку и пристально уставился на Гарри. Его взгляд не обещал ничего хорошего. Вопросы Поттера его явно раздражали – прежде всего потому, что, по его мнению, единственной уважительной причиной для неявки в Академию была смерть, и то не факт.

– Если так, то тут разбираться с вами буду не я и не старшие авроры.

Открыв новую папку, Миллс размашистым росчерком поставил несколько подписей. Затем – ещё папка, и ещё, и ещё. Догадавшись, что разговор окончен, Гарри сухо попрощался и покинул Академию.

Вернувшись домой, он обнаружил Геллерта, с головой погружённого в очередной огромный фолиант. Едва ли обменявшись парой фраз, они разошлись по разным углам, и на мгновение Гарри охватила еле сдерживаемая тоска по вечно неунывающему Алу, которому всегда было что рассказать, который всегда мог выслушать, приободрить, накормить шоколадом и сказать, что всё будет хорошо.

Добравшись до спальни, Гарри наскоро переоделся, намереваясь лечь спать – всё-таки, бессонная ночь брала своё. Но только он нырнул в норку из одеял, как раздался дробный нетерпеливый стук в окно. Приоткрыв один глаз и увидев сову, которую свирепствовавшим ветром мотало из стороны в сторону, он вскочил на ноги и поспешно ринулся к окну впускать птицу. Недовольно ухнув, та села на подоконник и протянула Поттеру лапку с привязанным к ней письмом. В тусклом свете лампы блеснуло металлическое кольцо с выгравированной на нём «Х». Гарри забрал письмо и повернулся к свету, вглядываясь в плотно расположенные строки, написанные знакомым почерком профессора Джонса. Сова, обидевшись на подобное негостеприимство, недовольно клюнула Поттера в руку.

Гарри читал быстро, выхватывая отдельные слова, общий смысл которых был таков, что ни директор, ни преподаватели против его визита в школу ничего не имели и даже были бы рады увидеть его, но взамен ожидали увлекательную лекцию для студентов об учёбе в Академии Авроров. С этим проблем возникнуть не должно было, у него в запасе была парочка историй. Он наскоро нацарапал ответную записку, в которой сообщал, что прибудет завтрашним же утром, и, прикрепив его к лапке совы, выпустил её прочь. Закрыв окно, что далось ему с трудом, потому как ветер категорически отказывался сдаваться без боя, Гарри с облегчением зарылся в кокон из одеял и мгновенно провалился в сон.

Следующее утро выдалось морозным и ветреным. Иней покрывал голые деревья и пожухлую траву, но солнце светило ярко, будто в последний раз. Ещё перед тем, как уснуть, Гарри твёрдо решил, что этот день он посвятит Хогвартсу и хоркруксам Волдеморта, а что насчёт Академии… будь что будет.

На кухне его уже ждал Геллерт, как всегда просматривающий газеты, чашка горячего чая, от которого будто бы искусственными завитками поднимался пар, и тарелка тостов. Тосты подгорели, поэтому у Гарри не возникало сомнений, что они были делом рук именно Гриндевальда, а не, к примеру, Батильды. Потрепав Геллерта по голове, отчего тот недовольно зашипел, словно кот, на которого брызнули водой, Гарри уселся напротив и подтянул к себе обжигающе горячую чашку. Сейчас его не злили ни газеты, ни назойливо льнущий и пытающийся вскарабкаться на стол кот, ни хмурый Гриндевальд. У него было хорошее предчувствие. Предчувствие чего-то великого.

– Ты сегодня собираешься в Хогвартс? – взяв очередную газету, спросил Геллерт, не отрываясь от чтения.

Нахмурив брови, Гарри хотел было возмутиться, что Гриндевальд прочитал его письмо, но, вспомнив, что сам бросил его раскрытым на столе, ответил только:

– Да.

– Зачем?

– Наверное, – задумчиво начал Поттер, – я соскучился по замку и преподавателям. Всё-таки Хогвартс был для меня домом… – он осёкся, вспомнив, что, по мнению Гриндевальда, в Хогвартсе он проучился всего год. – Он умеет привязывать к себе, этот замок с чудесами, – поспешно добавил Гарри. – Ну, заодно проведаю Аберфорта.

На последних словах Геллерт сурово усмехнулся, будто бы говоря: «Ну-ну», но вслух лишь предостерёг:

– Смотри, не убейте друг друга. Всё, что происходит в семье, в семье оставаться и должно.

Эти слова заставили Гарри на мгновение утратить возможность дышать. Семья. Гриндевальд назвал их семьёй. Ощущения были странными – здесь переплеталось всё: и смущение, и смятение, и недоверие, – но это определённо было то самое чувство, в поисках которого Поттер провёл всю свою жизнь и которое так часто терял.

– Я постараюсь, – вяло улыбнулся Гарри, в шутку салютуя свободной рукой. После непродолжительного молчания Геллерт отложил газеты в сторону и пристально уставился на Поттера, скрестив руки на груди.

– Почему ты не сказал мне? Это не настолько серьёзная тайна, чтобы скрывать её, – в его голосе звучала… обида? Гарри нахмурился и собрался было ответить, но Гриндевальд, не дав ему этой возможности, продолжил: – Ах да, к этому давно уже нужно было привыкнуть.

Он поднялся на ноги и подошёл к окну; заложив руки за спину и перекатываясь с пятки на носок, Геллерт глядел в окно и не обращал на Гарри никакого внимания, будто того и вовсе не существовало. Тот оставался на месте и смотрел на затейливо переплетавшиеся прожилки деревянной столешницы. Утро больше не казалось ему таким уж хорошим, но хуже всего было то, что Геллерт был прав. Гриндевальд всегда был с ним откровенен, даже если Гарри в этом не нуждался, взял его в Гаагу, рассказал о Дарах Смерти. Об Але и говорить было нечего – что, конечно, не относилось к профессору Дамблдору из его времени, – он же сам только и делал, что умалчивал, изворачивался, скрывал и лгал. Да, иного выхода у него не было, и Гарри надеялся, что когда-нибудь всё наладится, а Гриндевальд с Дамблдором, может быть, всё поймут, но ощущал он себя от этого не лучше.

– Я получил ответ ночью, – вместо извинений он перешёл в атаку. – Когда я, по-твоему, должен был рассказать?

Геллерт покачал головой.

– Значение имеет не действие, а намерение.

Гарри нечего было на это ответить. Точнее, грубить он не хотел, а ничего другого ему на ум не приходило. Со скрипом отодвинув стул, он направился к выходу, но помедлил, поравнявшись с Гриндевальдом. Желание что-нибудь сказать или сделать было слишком сильно, но что-то подсказывало ему, что любые попытки исправить ситуацию окажутся нелепыми и тщетными. Попрощавшись и получив в ответ всё то же молчание, он закутался в мантию и аппарировал, мрачно думая, что теперь стало одной проблемой больше.

Хогсмид встретил Поттера пронизывающим ветром и слякотью по щиколотку. Солнечной Годриковой Впадиной тут и не пахло. Тихо чертыхаясь, Гарри стал пробираться к Хогвартсу, с трудом волоча ноги. На полы мантии налипла грязь, отчего его с невероятной силой тянуло к земле. Чтобы отвлечься от непогоды, Гарри стал строить планы. Нужно было расспросить Серую Даму, поговорить со студентами об Академии («И сказать им ни за что туда не идти», – проворчало внутреннее «я»), не рассориться с Аберфортом и определиться с тем, что делать дальше.

Он настолько погрузился в свои мысли, что заметил карету, запряжённую фестралом, только тогда, когда расстояние между ними равнялось едва ли пятнадцати метрам. Отскочив в сторону, Поттер с опаской наблюдал, как карета замедляет ход, останавливается, а через мгновение дверца открылась, и на Гарри сверху вниз поглядел профессор Оксифелл, одетый, как всегда, в одну из своих звёздных мантий.

– Доброе утро, мистер Эванс, – коротко улыбнулся Оксифелл и отошёл, предоставляя Гарри возможность протиснуться внутрь. – Прошу прощения за задержку, ваше письмо пришло считанные минуты назад.

Запрыгнув на подножку, Гарри с удовольствием присел, заклинанием очистив мантию и ботинки от налипшей грязи.

– Доброе, профессор, – он кивнул и пожал Оксифеллу руку. – Ну и погода у вас.

– Это точно.

Они ехали в молчании. Гарри с ностальгией и некоторой тоской глядел в окно, провожая взглядом проплывающие мимо до боли знакомые окрестности и, несмотря на довольно унылые виды, был безумно им рад. Абстрагировавшись, закрывшись от внешнего мира, забыв о присутствии Оксифелла, он мог бы притвориться, что всё хорошо, но вот карета остановилась, и в её окне показались высокие башни Хогвартса. Гарри снова был дома.

Коридоры замка пустовали – лишь из-за закрытых дверей учебных комнат раздавалось тихое жужжание. Шли занятия, и по инерции Гарри хотелось забежать в кабинет Трансфигурации, вымолить прощение у МакГонагалл и занять своё место рядом с Роном и Гермионой, но МакГонагалл, как и остальных его преподавателей, как и друзей, тут не было, а сам он давно не был студентом.

– Мне следует зайти к директору Блэку? – спросил Поттер, не особо радуясь предстоящей перспективе.

– Не думаю, – сухо ответил Оксифелл. – По крайней мере, директор этого не упоминал. Идёмте в учительскую, мистер Эванс.

Гарри ожидал, что учительская будет пуста, но ошибся. Там его встретили Валери Харди, профессор Трансфигурации, – молодая дама, в которую были влюблены поголовно почти все студенты мужского пола с четвёртого по седьмой курс, профессор Линсдей, преподававший, насколько помнил Гарри, Древние руны, и профессор МакАдамс, смешной старичок, которого Поттер знал по многочисленным рассказам Альбуса о занятиях по Маггловедению.

– О, Гарри! – профессор Харди просияла, обнажив зубы в хитрой улыбке. Он ещё с выпускного бала отлично помнил, что Харди на занятиях и Харди вне компании студентов были разными людьми. – Вы уже прибыли! Мы были так рады вашему желанию посетить Хогвартс…

– Да, – откликнулся тот, удивлённый подобным приёмом. – Для меня самого это было приятной неожиданностью.

– Ах, этот замок, он такой – ни за что не отпустит. Именно это когда-то привело меня сюда вновь, но уже в качестве преподавателя.

Посыпались вопросы – о жизни, об учёбе, о Министерстве, о погоде и последних обещаниях министра магии, об Альбусе и Оксфорде. Старший Дамблдор был хогвартским любимцем, и Поттер не удивился бы, узнав, к примеру, что он ведёт активную переписку с некоторыми профессорами вроде Джонса, Оксифелла, Линг и Харди. Эти вопросы дали Гарри понять, что его личная жизнь ни для кого не секрет. Не то чтобы его это смущало, но было несколько странно говорить об этом так просто и открыто. От дальнейших расспросов его спас звон колокола, оповещающий о конце занятия, и Гарри поспешно ретировался, отговорившись тем, что ему ещё нужно было добраться до подземелий, – Оксифелл сказал, что Джонс ждёт его на занятии с пятикурсниками.

До подземелий Гарри добрался задолго до очередного колокольного звона и застал столпившихся у двери пятикурсников Слизерина и Хаффлпаффа. Заметив в одной из небольших групп Аберфорта, Поттер мысленно застонал. Почему-то в его воспалённом мозгу младший Дамблдор до сих пор и напрочно оставался четверокурсником, вредным и не упустившим бы ни единой возможности насолить Гарри, но если характер его не изменился, то сам Эбби рос – благо, время летело с чудовищной скоростью, позволяя ему это. Гарри смотрел на него слишком долго, и Аберфорт, словно почувствовав этот взгляд, обернулся к нему, прервав разговор с приятелями на полуслове. Его зрачки расширились, глаза, наоборот, стали узкими, как у кошки. Он направился было к Поттеру, но тут из-за поворота появился профессор Джонс. Заметив Гарри, он тут же подошёл к нему, и Поттер рукой подал Аберфорту знак – «потом».

– Мистер Эванс, вы уже здесь! Замечательно, замечательно. Очень рад вас видеть!

Он затряс руку Гарри с такой силой, что та начала болеть, как никогда не болела даже после самых изощрённых тренировок в Академии.

– И я рад, профессор, – он вымученно улыбнулся. – Возвращение в Хогвартс подобно возвращению в детство.

– Понимаю, – улыбка Джонса стала спокойнее, он наконец отпустил руку Поттера. – Пройдёмте в класс, занятие уже началось, а всем нам не терпится услышать ваш рассказ. Леди, джентльмены, – он обратился к переминавшимся от неловкости с ноги на ногу студентам, – прошу.

Когда пятикурсники расселись по местам, профессор Джонс, опёршись ладонями на преподавательский стол, оглядел класс.

– Сегодня я собираюсь немного отдохнуть, – внезапно выдал он, вызвав у студентов ропот и взволнованные непонимающие шепотки. – А лекцию вам прочтёт мистер Эванс. Поскольку к концу года вам предстоит определиться с выбором: остаться в Хогвартсе и продолжить целенаправленное обучение или уйти в большой мир, для вас может быть полезен его рассказ об обучении в Академии Авроров при Министерстве Магии. Надеюсь, слушать вы будете внимательно. Прошу, мистер Эванс.

Джонс приглашающим жестом велел Гарри выйти в центр классной комнаты. Реакция студентов на это заявление была самой что ни на есть разной: одни отнеслись к подобному с нескрываемым скептицизмом, другие воодушевились, приготовившись конспектировать слова Поттера, третьи расслабились, обрадовавшись, что обычного занятия не будет. Аберфорт относился к четвёртой группе – вполне успешно Гарри игнорировал, умудряясь при этом показать всю свою к нему нелюбовь. Гарри откашлялся. Он чувствовал себя неловко, выступая с речью перед своими почти сверстниками, но деться было некуда.

– Итак, – заложив руки за спину и от волнения заламывая пальцы, начал он, – меня зовут Гарри, и обращаться ко мне лучше именно так, я всё-таки не так уж и стар, – по классу разнеслись неуверенные смешки. – Академия Авроров, как уже упомянул профессор Джонс, находится в ведомстве Министерства Магии…

Гарри без утайки поведал всё, потому что скрывать что-то, что могло определить дальнейшую жизнь этих детей, считал низким и подлым. Его целью было не привлечение в Аврорат новых служащих, поэтому он рассказал не только о ТРИТОНах, но и предвзятости министерских чиновников, смотревших не столько на результаты экзаменов, сколько на связи и предположительную выгоду будущего курсанта (Поттер не стал уточнять, что сам он смог поступить только благодаря поручительству профессоров Хогвартса, в том числе Джонса), и о жёстких вступительных испытаниях, и о суровом отборе, и о выматывающих тренировках. Описал он и своё ежедневное расписание, и жёсткую дисциплину, и требовательных матерых авроров, не преминул упомянуть о хорошей физической форме, несгибаемой силе воли и стальной психике.

– Не думайте, что я пытаюсь вас запугать или отговорить, – Гарри замахал руками, увидев скептические и откровенно испуганнее выражения лиц пятикурсников, – но предупреждаю, что ждёт вас, если решите присоединиться к Аврорату. Это не детская игра и не развлечение на несколько дней, пока не надоест. На работе авроров держатся порядок и спокойствие в обществе и народе, – он оглядел класс. – Есть вопросы?

Вверх взметнулась рука особенно бойкого хаффлпаффца. Гарри кивнул, предлагая ему говорить.

– А какие операции проводят авроры? Я слышал, они сидят в своих кабинетах и изредка устраивают рейды на Лютный переулок.

Поттер помедлил, прежде чем начать говорить.

– Всякое случается: и рейды на Лютный переулок, и обезвреживание целых группировок преступников, и поиски незаконных объектов и средств. Работа самая что ни на есть разнообразная, и требуется устойчивая психика, чтобы справиться с подобным давлением.

В воздух снова взметнулась рука этого самого хаффлпаффца.

– А вы уже были на заданиях? – не дожидаясь разрешения, спросил он.

– Ещё нет.

Следующий вопрос последовал от робкого вида слизеринки:

– А девушек принимают?

– Да. Более того, опыт подсказывает мне, что у девушек даже больше шансов остаться в Академии после вступительных испытаний, чем у юношей. К тому же среди авроров много женщин. Заместитель главы Аврората, к слову, тоже дама.

После этого вопросы посыпались непрерывным потоком. Если успевал, Гарри отвечал на них, но вскоре из-за галдежа у него разболелась голова, и очередной звон колокола, здесь, в подземельях, казавшийся каким-то глухим и далёким, стал для него спасением. Студенты, поспешно скидав в сумки учебники и пергамены, гудящей толпой протиснулись в дверь и, галдя, направились в сторону Большого Зала на обед. Когда последний из них скрылся за вмиг закрывшейся дверью, Гарри тяжело вздохнул и присел на парту, пробормотав:

– Как вы вообще с этим справляетесь?

Профессор Джонс усмехнулся, опёршись на парту напротив Поттера.

– Ну, поначалу всегда сложно, но с годами вырабатывается привычка, как и ко всему остальному, в принципе. К тому же работа с детьми сама по себе интересна, а после выпуска некоторые становятся хорошими знакомыми.

Гарри догадался, что речь снова идёт об Альбусе, а возможно, и о нём самом. Джонс тем временем с улыбкой продолжил:

– Больше не смею вас задерживать, Гарри.

Намёк был тонкий, но Поттер при всей своей непробиваемости его всё-таки уловил. Попрощавшись, он поспешил из кабинета – затхлость и сырость подземелий давили на него, отчего голова болела сильнее и хотелось сбежать от этого. Как выяснилось, обрадовался он слишком рано – в коридоре его поджидал Аберфорт, сидевший на подоконнике и со злостью кидавший в стену какой-то маленький мяч. Услышав скрип отворившейся двери, он вскинул голову. Гарри, собрав волю в кулак и приветливо махнув ему, подошёл ближе.

– Аберфорт, – он кивнул, гадая, что тому нужно, учитывая их далеко не идеальные отношения.

– Эванс, – Эбби сморщил нос, будто учуял что-то неприятное. – Как будто мне тебя летом в собственном доме было мало, так ты снова в Хогвартсе. Что ты тут делаешь? Тебя Ал послал шпионить?

– Если у тебя какие-то проблемы, – стиснув зубы, выдавил Поттер, – то могу посоветовать детского психолога, который поможет справиться с этой ужасной травмой.

– Не дерзи, Эванс! – Аберфорт глубоко и обречённо вздохнул, будто в попытке взять себя в руки, и Гарри мимолётно подумал, что младший Дамблдор не совсем удачно пытается строить и себя королеву драмы. – Так что ты тут делаешь?

– Появились кое-какие дела, – Гарри пожал плечами и пошёл по коридору, направляясь к Большому Залу, бросив через плечо фразу, сказанную утром Гриндевальдом: – Всё, что происходит в семье, в семье оставаться и должно. Не устраивай тут сцен, пожалуйста.

Аберфорт, спрыгнув с подоконника, тут же поравнялся с ним. Некоторое время они шли в молчании, и первым не вытерпел Дамблдор:

– Что дома?

В его голосе звучал неподдельный интерес, и сейчас он походил именно на любопытного ребёнка, а не на трясущуюся от злости карманную собачку.

– Дома Гриндевальд и кот, – усмехнулся Гарри, радуясь смене темы. – Ал возвращался не так давно.

– Да, он писал мне, – меланхолично отозвался Эбби.

– Часто он тебе пишет? – потупив взгляд, спросил Поттер. Его не на шутку волновало, что письма от Альбуса, несмотря на все его обещания, приходят крайне редко, и это известие его не то чтобы огорчило, но заставило задуматься.

– Не очень, – Аберфорт нахмурился. – Он пишет, что занят, а мне и этого достаточно.

Да, Альбус и ему писал то же самое, но Гарри этого достаточно не было. Ему постоянно казалось, что Дамблдор что-то скрывает. Но с другой стороны, не вёл ли и он себя точно так же? Он так погрузился в собственные мысли, что не сразу заметил, что теперь идёт в одиночестве. Аберфорт бесшумно ускользнул, сделав это так же непонятно, как и то, для чего появился, возможно, приняв во внимание его слова. Ну, подумал Поттер, они хотя бы не рассорились в том смысле, в котором это было принято в этой семье. Себя Поттер обнаружил на подходе к Большому Залу, откуда доносился гул сотен голосов, и хотел уже было незамеченным проскользнуть внутрь, но приметил Толстого Монаха, собиравшегося сделать то же самое, и чёрт знает, что его на это толкнуло, но:

– Господин Монах! Подождите, господин Монах!