Текст книги "Часть истории (СИ)"
Автор книги: HazelL
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 52 страниц)
– Старые добрые кровосмесительные браки, ещё одна моя любимая семейная традиция, – Марла усмехнулась, пожав плечами. – Раньше это пугало меня. Теперь уже не имеет значения.
Помолчав, она продолжила:
– В детстве я думала, что буду особенной, что мне удастся избежать той участи, что была у всех женщин этой семьи, но предопределённости очень сложно противостоять. И всё, возможно, было бы иначе, если бы не моё проклятье, которые некоторые по глупости своей считают даром.
– Вы знали, что мы придём?
– Как думаете вы сами? – заметив растерянный вид Поттера, Марла вздохнула, поджав и без того тонкие губы. – Я знала.
– Тогда почему вы пытались прогнать нас? К чему всё это было? – Гарри искренне не понимал, зачем были нужны все те сложности.
– Мои видения не театр, господин Эванс, – сухо вымолвила Марла. – Я знала, что вы явитесь. Я знала, зачем вы придёте. Но когда это произойдёт, что тогда случится и что будет после, было и является для меня такой же тайной мироздания, как для вас.
Тяжёлое молчание повисло в воздухе. Гарри одолевали смутные чувства: с одной стороны, он не добился ровным счётом ничего, но с другой, тяготило его совсем не это, а судьба стоявшей напротив него девушки. Молодая женщина с лицом ребёнка и взглядом старицы, она знала свою судьбу наперёд, знала обо всех кошмарах, что должны будут стать явью, ненавидела свою жизнь и свой дар, который по большему счёту был скорее проклятьем, не любила и жалела своих ещё не рождённых детей, презирала брата, ставшего её мужем, насильником, тюремщиком, но ничего не могла изменить. Или не желала что-либо менять?
– Не нужно меня жалеть, мистер Эванс, – покачала головой Марла, заметив что-то такое в выражении лица Поттера, что то ли оскорбило её, то ли раздражило. Не желая продолжать эту тему, она посмотрела поверх его плеча и с почти неуловимой усмешкой проговорила: – У вашего спутника такое выражение лица, будто его кровь сейчас вскипит.
Вздрогнув, Гарри обернулся. Он совсем забыл о Гриндевальде, о том, что, собственно, говорил на парселтанге, и где вообще находился. Лицо Геллерта не выражало ровным счётом ничего. За весь разговор он не вымолвил ни слова, не издал ни единого звука и вообще не выказал ни капли удивления или возмущения. Поборов отчасти нервное желание хмыкнуть, удивившись тому, что Гриндевальд сдержал слово, Гарри заговорил уже на обычном английском, снова обращаясь к Марле:
– Мы можем чем-то вам помочь?
Она покачала головой, снова запустив руку в карман и принявшись теребить цепочку от медальона Слизерина.
– Мне некуда идти, я не знаю, как жить иначе, и не знаю, что делать с этим, – кивнув на свой живот, Марла провела рукой по волосам. Вид у неё был такой, будто и сама она уже сотни раз думала об этом, а может, даже предпринимала попытки что-то исправить в своей жизни, и каждый раз её попытки увенчивались крахом, и теперь она лишь пыталась убедить саму себя в правдивости того, что говорила.
– Но мы могли бы… – будучи не в силах допустить мысль о том, что Марла останется здесь только потому лишь, что мысли о какой-либо другой, лучшей жизни казались ей неосуществимыми, упрямо начал Поттер, но она прервала его, сердито шикнув.
В тот же момент послышался глухой скрип открываемой двери и тяжёлые шаги. Тут же в дом ворвался шелест деревьев, в ветвях которых путался крепчавший ветер. Лицо Марлы вновь исказилось от эмоций, которые Поттер не мог распознать. Жестом велев Гарри подняться, она затолкала их с Геллертом в неприметный на первый взгляд тёмный угол и взмахом палочки наложила на них дезиллюминационные чары. Гриндевальд застыл, словно изваяние, будто для него в этом не было ничего удивительного, и Гарри даже дыхание его улавливал с трудом. У самого же него удары сердца отдавались в висках, и всё происходящее казалось чем-то далёким и нереальным.
Едва укрыв их, Марла трясущимися руками достала из кармана медальон Слизерина и застегнула цепочку на шее. Толстая цепь обвила её, словно ошейник, а слишком массивный медальон уродливым клеймом выделялся на груди. Пригладив волосы и заложив руки за спину, она выпрямилась, насколько позволил ей это сделать объёмный живот, и устремила взор прямо перед собой. Едва Марла вскинула голову, в проёме, где должна была находиться дверь, ведущая на кухню, появился плотный низкорослый мужчина.
Марволо Гонт был человеком неприятной наружности. Неопрятный и грязный, он выглядел не младше сорока лет, но Гарри знал, что ему никак не могло быть больше тридцати. Тёмные сальные волосы, в которых уже просвечивала седина, клоками торчали в разные стороны, маленькие глаза со злостью смотрели на всё вокруг, но особенно – на Марлу. Запах алкоголя, что доносился от Гонта, душил Гарри, вызывая тошноту и отвращение. Медленно, переваливаясь с ноги на ногу, Марволо подошёл к сестре.
– Ты снова его снимала, – просипел он, протянув руку к шее Марлы и поддев медальон Слизерина. Краем глаза Гарри уловил на его среднем пальце то, что видел уже несколько раз в своей жизни, – массивный перстень Певереллов. – Снимала?!
Его окрик вспорол тишину, отразившись от и без того напряжённых нервов Гарри. Тот хотел шагнуть вперёд, оглушить его, запереть в Азкабане на всю жизнь и избежать одним махом кучи проблем, включая недоразумение по имени Том Риддл, но Геллерт крепко удерживал его за локоть, а где-то на задворках сознания слышался едва уловимый голос внутреннего «я», говоривший, что неправильно, нельзя, запрещено вмешиваться в ход истории.
– Снимала, я спрашиваю? – замахнувшись, Гонт отвесил Марле тяжёлую пощёчину, отчего та пошатнулась, но с трудом устояла на ногах. – Какое оправдание своему ничтожеству ты придумаешь на этот раз?!
– Моё оправдание, – гордо выпрямившись и вскинув голову, ответила Марла, – всё то же. Этот медальон уродлив и весит несусветно много, из-за чего мне, а через меня твоему драгоценному отпрыску, – она указала на живот, – трудно дышать.
Её слова, казалось, лишь сильнее рассердили Марволо. Стиснув пальцы на её шее, он зашипел:
– Это называется «перехватывает дыхание от подобной чести», от того, что ты родилась в этой семье, что ты наследница двух величайших магических родов. Ты должна быть счастлива даже видеть такие вещи, не говоря уже о том, чтобы носить их.
– Да, – сухо отозвалась Марла. – Я просто на седьмом небе от счастья.
Гарри покачал головой. Марла не хотела ничего менять в своей жизни, опасаясь вызвать гнев судьбы или мужа, но в то же время дерзила и упрямилась, делая всё для того, чтобы вывести Гонта из себя.
Спохватившись и вспомнив, видимо, о гостях, Марла несколько побледнела и поспешила заговорить Марволо:
– Где ты был? Мне кажется, я слышала запах дыма.
– Проучил парочку магглов, – сменив гнев на ворчание, буркнул тот. Было видно, что подобный вопрос, который, кажется, весьма редко звучал из уст Марлы, польстил ему. Этот ответ заставил её едва заметно повести плечами. Желудок Гарри неприятно закрутило, и он обернулся, чтобы проследить за реакцией Геллерта, который по иронии жанра придерживался – или будет придерживаться – примерно тех же взглядов, что Гонты, но лицо того не выражало ровным счётом ничего. Заметив его пристальный взгляд, Геллерт удивлённо вскинул брови, будто спрашивал, в чём дело. Только тогда Гарри вспомнил, что он не мог понять, о чём шла речь.
– Расскажешь мне обо всём в гостиной, – Марла потянула его за руку. – Не могу больше стоять, ребёнок слишком тяжёлый…
Гонт скрипуче загоготал.
– Это мой мальчик, мой сын! Настоящий…
– …наследник Слизерина,– устало прикрыв глаза, закончила Марла. – Иди пока, я сейчас приду к тебе.
Марволо протянул к ней руку. Гарри уже приготовился было кинуться на него и убить собственными руками, но тот лишь потрепал Марлу по волосам и, развернувшись, вышел из кухни. В последний раз перед взором Гарри мелькнуло кольцо Певереллов – массивное, золотое с грубо вырезанными в нём узорами и неаккуратным большим чёрным камнем. В тусклом свете мелькнули какие-то линии, выгравированные на камне. Присмотревшись, Гарри скорее вспомнил, чем разглядел, – треугольник с вписанными в него линией и кругом. Подобный он уже видел не один раз: такой же знак, ало-бордовый, переливался на двери в комнату Альбуса, другой, чёрный, в разы больше своей копии на перстне, красовался на стене в самой комнате. Но Гарри был уверен, что видел этот знак где-то ещё, причём не единожды. То была едва уловимая мысль, которую он был готов вот-вот поймать, но она постоянно ускользала, оказываясь всё дальше и дальше. На задворках памяти закрутились смутные обрывки воспоминаний, и внезапно его осенило: при встрече с Бобом Огденом Гонт, когда тыкал ему под нос перстнем, называл это печатью Певереллов. Внезапная мысль охватила Гарри. Он буквально видел, как срывает с шеи Марлы медальон, как оглушает Гонта и, забрав кольцо, исчезает в тумане. Эта мысль была настолько заманчивой, что Гарри готов был поступиться своими принципами; но что будет после? Что станет с Марлой, которая так не хотела что-либо менять и жизнь которой круто повернётся, поступи он как последний дикарь? Да и что это принесёт ему? Чего он добьётся, уничтожив такие реликвии? Лишит Риддла возможности заключить куски своей души именно в них? И что тогда? Юного Тома озарит, и он вместо реликвий использует для создания хоркруксов пустые искорёженные консервные банки или и вовсе песчинки на побережье?..
Тихий вкрадчивый голос внутреннего «я» зазвучал в голове: «Ты можешь поступить куда как проще: тебе лишь нужно убить одного из них – Гонта или Марлу, а лучше сразу обоих, избежав таким образом кучи проблем…»
Это звучало заманчиво, и осознание этого факта бросило Гарри в дрожь. Убивать? Нет, нет и ещё раз нет. Он готов был убить Волдеморта, да и то даже эта мысль вызывала в нём отвращение к самому себе, но убить этих людей, несмотря даже на то, каким мерзким чудовищем был Марволо Гонт, он не мог. И убить Марлу он не мог. Да и какие были бы последствия подобного деяния? Он не знал, как может измениться от его действий мир, и не знал, как тот уже изменился от его связи с Дамблдором и Гриндевальдом. Вмешиваться в прошлое, меняя таким образом и будущее, было опасно. Нужно было действовать осторожно и тихо. Нужно было найти остальные хоркруксы и следить за ними до тех пор, пока не придёт время избавиться от них. И не дай Мерлин упустить хотя бы один из осколков души Волдеморта!..
– Уходите, – одними губами прошептала Марла, повернувшись к ним. – Вам больше нечего здесь делать.
– Идёмте с нами, – дотронувшись до её руки, отчего она вздрогнула, зашептал Гарри. Марла осторожно высвободила руку. Впервые за всё их кратковременное знакомство в её взгляде промелькнуло нечто, отдалённо напоминавшее сожаление и непередаваемую печаль. И дикий страх дикого зверя.
– Марла!
Окрик Гонта разрезал буквально наэлектризованную тишину, как острое лезвие вспарывает кожу, – болезненно и оставляя ничем не поправимые следы. Заглянув Гарри в глаза, она машинально погладила медальон, покоившийся на её груди.
– Уходите.
Развернувшись, она медленно направилась к дверному проёму и скрылась за поворотом, так ни разу и не обернувшись. Мгновение спустя снова раздался противный голос Гонта, в котором перемешивались самодовольство от того, что он поджёг пару домов, проучив их хозяев – магглов-фермеров, отказавшихся отдавать ему овец только лишь потому, что он был великим и ужасным Марволо Гонтом, наследником Слизерина и Певереллов, и сожаление по поводу того, что во время пожара никто не пострадал. Почувствовав, как Геллерт снова потянул его за локоть, явно намереваясь аппарировать их домой, Гарри покачал головой и перехватил его руку. Рано было исчезать. У него ещё были планы.
Рывок аппарации перенёс их к входу в дом Гонтов. На улице уже стемнело, но вдали, в стороне деревни, отчётливо виднелся поднимавшийся к небу столп дыма. Змея, прибитая к двери, больше не шевелилась, безвольно повиснув. Покачав головой, Гарри взмахом палочки выкорчевал гвоздь из промокшего насквозь дерева и, поймав мёртвую змею, выкопал небольшую ямку и, положив в неё змею, присыпал землёй. У него было двоякое отношение к змеям: с одной стороны, с детства у него остались тёплые и искрящиеся весельем воспоминания об удаве из террариума, а с другой, его всё ещё бросало в дрожь от мыслей о том терроризирующем страхе, в котором василиск Слизерина держал на протяжении целого года весь Хогвартс. Но что бы там ни было в его восприятии, ни одно живое существо не заслуживало такой участи. Поттер с сожалением посмотрел на закрытую дверь. Жалость и сожаление сковали его сердце. Никто не заслуживал, да, но некоторые добровольно выбирали такую судьбу.
– Нам пора, – голос Геллерта раздался над самым ухом. Гарри вздрогнул. Отчего-то нервы сыграли с ним злую шутку, и всё воспринималось острее, чем обычно.
– Нет, – слегка заторможенно отозвался он, качнув головой. – Нужно помочь тем магглам.
– Каким магглам, Гарри?
Сфокусировав озадаченный взгляд на Гриндевальде, он заметил, что тот так же удивлённо смотрел на него самого. Опомнившись – уже в который раз, – что Геллерт не понимал парселтанг, Гарри рассказал о том, что услышал от Гонта. Тут же целый спектр эмоций отразился на лице Геллерта: непонимание, недоверие, осуждение и наконец – смирение. Он ничего не сказал, даже не издал ни единого звука, то ли смирившись, то ли решив не спорить в данный конкретный момент.
Деревня гудела, повсюду были люди, что-то кричавшие, бегавшие туда-сюда с вёдрами воды наперевес и не замечавшие ничего вокруг, помимо оставшихся непотушенными очагов пламени, плакали дети, и истошно вопили животные. Небо озарилось ярко-алым заревом, плавно переходившим в тёмно-синее бескрайнее звёздное небо. Туман рассеялся, и Гарри мог бы пересчитать все созвездия, хотя и знал их не особо много, но время было совсем не подходящее. Время ему вообще никогда не подходило.
Он не помнил ни как отвлекал магглов с помощью магии, ни как тушил последние огненные всполохи, ни как восстанавливал сгоревшие дома, ни как стирал магглам память о произошедшем за последние несколько часов, – а может, всё это и вовсе делал Гриндевальд, – но осознал, что происходит, лишь тогда, когда Геллерт, аппарировав их обратно в свою комнату, уже разматывал шарф и расстёгивал пуговицы его мантии. Гарри чувствовал себя опустошённым. Силы покинули его, а мысли то и дело возвращались то к Марле, то к магглам, над которыми издевался Гонт, то к мёртвой змее, то к хоркруксам, то к идеям, что возникали у него в голове и бросали в дрожь, то к возможности или невозможности изменить время. Он не знал, к чему могут привести его действия, он не знал совершенно ничего и ничего не мог сделать, так в чём был смысл? Зачем Дамблдор отправил его сюда? Зачем вообще это было нужно, если всё заранее обречено на провал?..
Чёртов мир с его чёртовыми правилами, «правильно», «неправильно» и «просто так надо, смирись». Гарри ненавидел его всей душой. И себя вместе с ним.
========== Глава 29. …и неслучайные совпадения ==========
Спальня была погружена в полный, беспросветный мрак, Гарри не видел ничего, кроме тускло блестевших глаз Геллерта и тонкого месяца за окном. Сознание будто затуманилось, подёрнувшись очень тонким, но от того не менее плотным занавесом впечатлений этого вечера.
Словно во сне он наблюдал за тем, что происходило: в камине вспыхнул и заиграл прыгающими язычками пламени огонь, Геллерт, усадив его на край кровати, куда-то ушёл и не возвращался, казалось, никак не меньше половины ночи, но всё-таки вернулся и, присев на корточки напротив него, вложил Поттеру в руку что-то холодное, что, как мгновение спустя отметил Гарри, было бокалом, почти до краёв наполненным тёмно-красным, казавшимся в сумраке почти чёрным, вином. Гарри наблюдал и осознавал, что то была явь, как осознаёшь, когда спишь, что тебе всего лишь снится сон, не становящийся тем не менее от этого осознания менее реалистичным, но явь эта, наоборот, казалась сном.
– Пей, – поднеся его руку с бокалом в ней ко рту, велел Гриндевальд. Голос его звучал мягко, но в то же время не терпел никаких возражений. Гарри послушно – хотя скорее всё ещё не осознавая до конца, что происходило, – сделал большой глоток. Резкий сладко-горький вкус показался ему неприятным, вино, проскользнув в желудок, тут же стало неприятно греть, а после – и вовсе обжигать внутренности, сердце забилось раненой птицей, захотелось возмутиться, но сил не осталось, а Геллерт был слишком настойчив, безмолвно заставляя осушить бокал полностью. С каждым новым глотком вкус вина менялся, становясь поначалу весьма терпимым, а позже и вовсе довольно приятным. Теперь оно не обжигало, а приятно грело, кружило голову и избавляло от лишних мыслей, что тяготили его. Немного расслабившись и раскрепостившись, Поттер потянулся, разминая затёкшие мышцы. – Теперь лучше?
Гарри неопределённо качнул головой, но Геллерт, расценив это как согласие, удовлетворённо кивнул. Приподняв его голову за подбородок и заглянув в глаза, он усмехнулся, заметив каплю сонливости и чуть больше – опьянения во взгляде Поттера.
– А теперь ты расскажешь мне, что там происходило?
Гарри повёл плечом. Он не хотел углубляться в подробности, не хотел вообще что-либо рассказывать. Заметив его нежелание, Гриндевальд подлил в его бокал ещё вина. Гарри усмехнулся. Намеревался ли Геллерт его споить, раскрепостить или просто успокоить нервы, но этот жест заметно повеселил его. Залпом осушив бокал, – в голову ударила очередная порция алкоголя, сознание поплыло, унося с собой всю тяжесть прошедшего дня, месяца, года, жизни, – Поттер откинулся на подушки и протянул руку к потолку, словно пытался что-то поймать. Геллерт лёг рядом, подперев голову рукой и прожигая его взглядом. Вздохнув, Гарри начал сухо и коротко излагать факты, но эмоции захлестнули его, и несколько фраз, которыми он планировал описать саму суть, превратились в длинный монолог.
– Мне нужно было забрать кое-какие вещи, которые… очень важны для меня, – помолчав немного, размышляя, стоит ли вдаваться в подробности, он продолжил: – Я знал, что они были у них, у Гонтов. Гонты – последние прямые потомки Салазара Слизерина, они кичатся своим происхождением, своими цацками, своим наследием, считают себя выше не то что магглов, но и волшебников, даже чистокровных, – Гарри усмехнулся. – Они же, чёрт их подери, наследники Слизерина. Я знал кое-что о Марволо Гонте. Противный, высокомерный, безжалостный и не видящий ничего, кроме собственного «я». Одним словом, я знал, к чему следует быть готовым, но нас встретила девушка, Марла, его, как позже выяснилось, сестра и по совместительству жена.
Я никогда не слышал о ней, не имел ни малейшего понятия даже о самом факте её существования, что совсем не удивительно: она сама не хочет, чтобы о ней узнали. Она слишком гордая, слишком упрямая, слишком сильная, чем-то она даже напомнила мне Лидию, но, в отличие от неё, Марла не хочет что-либо менять. Нет, она не боится. Она просто не хочет. Она видит вещие сны о своём будущем и верит, что попытки изменить его окажутся тщетными. То, что мы придём, она тоже видела. И знала, что мне было нужно. И поэтому сразу сказала, что не может отдать мне ни медальон, ни кольцо потому, что иначе сама пропадёт. Хотя не знаю, что было бы хуже: смерть или жизнь, которую ведёт она.
Странно это или нет, но в голове постоянно крутились мысли: «Сорви медальон с её шеи, оглуши Гонта, упеки его в Азкабан за все его преступления, забери кольцо и исчезни в неизвестном направлении, возьми то, что тебе нужно, и не думай о том, правильно это или нет, от того, что ты сделаешь так, как нужно тебе, мир не перестанет крутиться, и конец света тоже не наступит». Я даже сделал уже было шаг – оставалось протянуть руку к её шее и дёрнуть, но потом я подумал: а что станет после этого с Марлой?..
– Ты слишком много думаешь о других людях, – прервав его, проворчал Гриндевальд, успокаивающе поглаживая его живот. – Совсем как Ал. И даже сегодня, помимо той девчонки, ты стал думать о магглах, наплевав никак не меньше чем на десяток законов и статутов.
– Я безнадёжен, – тихо рассмеявшись, хотя абсолютно ничего смешного в этом не было, и уткнувшись носом в шею Геллерта, ответил на это Гарри.
– И правда.
На протяжении нескольких минут слышалось только медленное дыхание, треск огня в камине и тихое курлыканье посапывавшего Блэкфайра. Геллерт гладил Гарри по голове, его пальцы путались в волосах, время от времени задевали шею, приятно щекоча. Лёгкие прикосновения и умиротворяющая тишина убаюкивали Поттера, его клонило в сон, но тут Гриндевальд снова заговорил.
– Так ты правда знаешь парселтанг.
– Да, – лениво отозвался Гарри, продолжая медленно проваливаться в сон. – Я же уже говорил тебе как-то об этом.
– Да, но я думал, ты… – Геллерт замялся, подыскивая более-менее подходящее или хотя бы приличное слово, – выпендриваешься.
Подняв голову и прищуренно взглянув на него, Гарри недовольно фыркнул:
– Выпендриваешься у нас только ты, – сев по-турецки, он продолжил, передразнивая ленивую и напыщенную манеру речи Гриндевальда: – Немецкий, итальянский, польский, румынский, шведский, а ещё, представь себе, русалочий, а ещё этот адский французский и, очевидно, английский.
Закатив глаза, но не став акцентировать внимание на том, что его откровенно дразнят, Геллерт продолжал:
– Откуда ты знаешь парселтанг? Ты выучил его? Как?
Поттер пожал плечами.
– Нет, не учил. Не знаю. Кажется, я знаю его с рождения. Я не знал об этом лет до двенадцати, пока не повстречался с василиском, – краем глаза проследив, как глаза Гриндевальда расширились, а брови поползли вверх от удивления, он усмехнулся. – Да, славные были времена. Ещё он меня укусил, я умирал, а потом меня спас феникс. Но вообще, приключения со змеями и парселтангом у меня начались несколько раньше. Тогда я премило побеседовал с питоном в террариуме.
Вино придавало ощущение эйфории, и Гарри заметно раскрепостился. Он понимал, что говорит лишнее, но мысль о том, что нельзя постоянно всё скрывать, заглушала все голоски опасения, велевшие ему молчать.
– Но разве эта способность не передаётся исключительно наследникам Слизерина? – недоумённо глядя на него, спросил Геллерт. Казалось, этот вопрос действительно не на шутку его заинтересовал.
– Понятия не имею, правда это или нет, – Гарри пожал плечами. – Но могу тебя заверить, если это принципиально, что в моих предках Слизерина не было. И слава Мерлину.
– Почему же? Так ли это плохо – быть наследником древнего известного рода?
Гарри недоверчиво взглянул на Гриндевальда, словно сомневался, всё ли у него было в порядке с головой.
– Ты вообще видел Гонтов? Так ли это плохо? Ну, даже не знаю.
Он поднялся на ноги, при этом покачнувшись, но всё-таки устояв на ногах, дав тем самым Геллерту понять, что больше не желает говорить о наследниках Слизерина в целом, Гонтах в частности, парселтанге и том, что сегодня произошло. Он ходил по спальне и не мог найти, чем бы себя занять. Все эти вопросы спугнули сон, и теперь энергия, бурлившая в крови благодаря красному вину, так щедро подливавшемуся Гриндевальдом, требовала выхода.
Снова его внимание привлекли многочисленные рисунки. Остановившись посередине комнаты, Гарри принялся медленно крутиться вокруг собственной оси, внимательно разглядывая каждый из них. Их тут было действительно много – и миниатюрных зарисовок, и настоящих картин размером в четверть стены, и каждый был достоин отдельного внимания. И хотя Поттер совсем ничего не понимал в художественном искусстве, не умел рисовать, да и пробовать не собирался, не отметить, что это, должно быть, был весьма трудоёмкий процесс, он не мог. Особенно долго он рассматривал четыре из них.
На одном была изображена ночь как она есть: иссиня-чёрное небо с россыпью звёзд на нём, едва различимые в этой темноте силуэты маленьких домиков, деревьев, заборов и церкви на заднем плане. Вид был смутно знакомым, и спустя несколько минут пристального разглядывания Гарри с удивлением осознал, что то была панорама Годриковой Впадины.
На другой картине был изображён Хогвартс – он узнал бы его из тысяч замков, до того родным и привычным был его вид, тем более когда каждый камень был будто срисован с оригинала. Острые крыши башен покрывали пушистые шапки снега, практически сливавшиеся со светлым небом над ними. Гарри даже смог разглядеть телескопы на Астрономической башне и человеческие силуэты в окнах и проёмах, когда подошёл совсем близко. Под пальцами краска тоже не была гладкой – она застыла неровными волнами, которые набегали на песчаный берег – холст, смывая белый песок – чистоту холста – и унося его в море – мир красок и потрясающих пейзажев и портретов. Так, в сущности, было и с людьми. Все они были песчинками на побережье, которых превратностями судьбы то отбрасывало волной далеко на берег, то смывало обратно в море.
На третьей картине был нарисован ещё один замок – выстроенный в готическом стиле, крепкий на вид, хоть и казался несколько утончённым, и высокий, башни которого, казалось, ещё сильнее тянулись ввысь. На самой высокой из них на сильном ветру развевался алый флаг. Рассмотреть, что там нарисовано, Гарри так и не смог, но подозревал, что с высокой долей вероятности там была выгравированная всё в том же готическом стиле буква «Д». Сам замок находился на острове – крошечном клочке земли, который буквально со всех сторон был окружён чёрными водами моря, а высокие волны омывали его берега.
– Ты же говорил, что вам нельзя ничего рассказывать о Дурмстранге, – обернувшись к Гриндевальду, озадаченно проговорил Поттер.
– Ну да, – тот пожал плечами, сделав какое-то замысловатое движение пальцами. – Говорить нельзя, но я ведь и не рассказываю.
Гарри снова повернулся к картине и принялся кончиками пальцев прослеживать нарисованные линии.
– Из-за замка остаётся слишком мало места на острове. Где же всякие, я не знаю, теплицы, парки или что там у вас?
Геллерт тихо рассмеялся и покачал головой.
– Парки? Ты говоришь о Дурмстранге как о курорте, честное слово. Что насчёт теплиц, они в подземельях, – на последних словах Гриндевальд поморщился, словно от боли. Гарри нахмурился.
– Всё в порядке?
– Да, – Геллерт отмахнулся, словно ничего и не произошло. – Нельзя рассказывать, говорю же.
Обеспокоенным взглядом Гарри сверлил его до тех пор, пока он, раздражившись в очередной раз, не сказал, что всё в порядке, и не велел ему отвернуться. Пожав плечами и сделав вид, что ему абсолютно всё равно, – в глубине души он всё-таки чувствовал себя виноватым за то, что выудил у Геллерта очередную подробность о Дурмстранге, и проклинал дурацкие правила, из-за которых двенадцатилетним детям приходилось приносить Непреложный Обет, – Поттер снова вернулся к рассматриванию картин.
Четвёртая картина была портретом Альбуса. Он лежал на тёмно-синих простынях, на удивление гармонично сочетавшихся с цветом его глаз. Волосы, выделяясь пламенеющим пятном, разметались по подушке, а кожа, на которой причудливо отражались блики света, казалась молочно-белой. Черты его лица заострились, отчётливо выделялась каждая мышца, а от шеи и ключиц Гарри очень долго не мог отвести взгляда. Альбус с холста улыбался лишь уголками губ – так бывало совсем редко, но это было жутко соблазнительно и дразняще, что постоянно сводило Поттера с ума. И Гриндевальда, он был уверен, тоже.
– Как ты начал рисовать? Тебя кто-то учил? – любопытство распирало Гарри, и он снова не смог удержаться от вопроса. Геллерт лениво повернул голову, глядя на свои рисунки так, будто сам впервые их видел.
– Начал как все: года в три дорвался до красок, измазал все стены, сам вымазался. Меня никто не учил. Моя мать была профессиональной художницей, поэтому в доме всегда было в избытке холстов, красок и кистей. Я просто делал, что мне вздумается, – родители не возражали, будучи сами творческими личностями. А потом, когда я стал жить с Батильдой, ничего, в принципе, не изменилось: я громил этот дом, в своё время, помимо рисования, увлекаясь дизайном, боевыми искусствами, магическими существами, опасными растениями – да всем, в сущности. Постепенно детские нелепые рисунки стали больше походить на что-то более или менее эстетичное, я оттачивал мастерство, а вот это всё, – он махнул рукой, указывая на стены, – результат пятнадцатилетнего опыта.
– А что, – Гарри замялся, прекрасно осознавая, как глупо, нелепо и нетактично прозвучит вопрос, который он собирается задать. – Что случилось с твоими родителями?
Лениво поднявшись и медленно подойдя к нему (на мгновение у Поттера возникла ассоциация: так хищный зверь подкрадывается к своей жертве), Геллерт несколько минут пристально разглядывал его, словно размышляя, что стоит сделать: съязвить, нагрубить или всё-таки рассказать как оно есть.
– Как я уже говорил, они были теми ещё энтузиастами, – наконец он пожал плечами. – И решили они отправиться в очередную экспедицию – на этот раз в Эквадор. Я просил их остаться, заливался слезами, – на этих словах он криво усмехнулся, словно вспомнил что-то забавное. – Но они всё равно уехали, сказали, привезут мне обезьянку. И больше я их не видел.
– Они погибли? – дыхание у Гарри сбилось, а внезапно нахлынувший порыв жалости к Геллерту начал его душить. Кому, как не ему, было понять его чувства.
– Они просто не вернулись. Может, погибли, а может, были убиты. Им было девятнадцать. Столько же, сколько нам сейчас.
– Мне так жаль.
– Это было слишком давно, а я был слишком мал, чтобы помнить их, – слова Геллерта теперь звучали как издёвка, но Гарри знал, что за напускной иронией он тщательно скрывает внутренние переживания, грусть и, возможно, даже обиду на родителей за то, что те предпочли ему очередную экспедицию. Кто знает, что могло бы быть сейчас, через пятьдесят, через сто лет, если бы Гриндевальды остались тогда с сыном.
– Неправда, – Гарри качнул головой. – Я знаю, как это, и я знаю, что от того, когда и при каких обстоятельствах ты кого-то потерял, боль от потери не становится слабее.
Мимолётно улыбнувшись, но ничего не сказав, хотя сама его улыбка говорила что-то вроде: «Какой же ты ещё ребёнок, Гарри», Гриндевальд отошёл к высокому комоду и, покрутив в руках открытую бутылку вина, отпил прямо из горла. Поттеру стало неловко. Он чувствовал, что не стоило спрашивать о таком личном и сокровенном, но благодаря игравшему в крови алкоголю плохо контролировал собственную речь. Чтобы хоть как-то отвлечься от депрессивных мыслей и стыда, он снова устремил взгляд на одну из стен – на этот раз на плакат, изображавший переплетение десятков линий, стрелок и крохотных надписей. Подойдя чуть ближе, чтобы лучше рассмотреть, что это, он с удивлением узнал в этом нечто что-то вроде схемы, на которой то тут, то там возникали различные имена, причудливым образом соединённые друг с другом. Кончиками пальцев прослеживая путаные линии, Гарри отметил знакомую фамилию – Певерелл, но что удивило его сильнее, знакомое имя – Игнотус Певерелл. Судорожно вспоминая, где он мог слышать это имя, перебирая в голове сотни вариантов, забираясь в каждый, даже самый дальний, уголок памяти, он всё-таки не смог вспомнить, где именно его слышал. С некоторой долей разочарования он продолжал водить рукой по пергаменту, пока не наткнулся на какие-то царапины в правом нижнем углу холста. Присев на корточки и прищурившись, пытаясь разглядеть, что же там было нацарапано, но так и не преуспев в этом, откровенно говоря, тщетном деле, он снова позвал Гриндевальда.
