Текст книги "Часть истории (СИ)"

Толкнув входную дверь, Альбус, чуть помедлив, вошёл внутрь и взмахом палочки зажёг свет. Поставив чемоданы на пол, он осмотрелся, ожидая, что его встретят полагавшиеся пустовавшему больше полугода дому пыль, затхлый воздух и холод нетопленного помещения, но вокруг было чисто и свежо, хоть и немного прохладно.

– Наконец-то, – довольно выдохнул Аберфорт, зайдя следом и захлопнув дверь. – Мы дома.

Он посмотрел на брата в ожидании какой-нибудь реакции, но Ал не смог подобрать ничего лучше глупого и бессмысленного «ага».

Так на пороге они простояли ещё несколько минут, осматриваясь и привыкая. Привыкая к тишине, серости и мысли, что теперь их было только двое. Привыкая к действительности.

– Ладно, уже поздно, – потерев лоб, вздохнул Ал, пытаясь сосредоточиться на насущных проблемах. – Иди спать, малыш. Завтра обсудим планы на каникулы. Ладно?

– Конечно, – понимая, что сейчас лучше было не спорить, да и не желая этого делать, Аберфорт подхватил свой чемодан и отправился на второй этаж.

Проводив брата взглядом до тех пор, пока он не скрылся за поворотом, Альбус прислонился спиной к стене и уставился в потолок.

Всю дорогу – сначала в поезде, потом в «Ночном рыцаре» – он думал, каково же будет вернуться домой, что он почувствует, как поведёт себя Эбби. Думал над тем, зачем он, собственно, возвращался? Что будет делать? Сидеть в четырёх стенах и… страдать? Упиваться собственными мучениями? Он усмехнулся. Ещё чего. Это не для него. Но разве не именно этим он занимался последний месяц? Да, конечно, так и было. Но зачем? Может, ему это просто нравилось? Нет, не страдания. Внимание Гарри. Его забота, милые попытки развеселить, ободрить, согреть душу.

Альбус резко оттолкнулся от стены. Пора уже было с эти завязывать. Что могло быть противнее жалости к себе?

Заперев дверь, погасив свет – одним словом, сделав всё, что полагалось сделать хозяину дома, он взял свой чемодан и медленно пошёл к лестнице, где совсем недавно скрылся Аберфорт. По привычке перешагнув через скрипящую третью ступеньку и уже в который раз снова пообещав себе её починить, Ал стал медленно подниматься на второй этаж.

Свой дом Ал с детства считал крепостью, пусть небольшой и ненастоящей, но крепостью, стены которой защищали его семью и его самого от чужих взглядов, сплетен и разговоров. Но не от их же собственного прошлого, которое, как бы прискорбно это ни было, было частью их жизни, и не от памяти, бывшей частью их личностей.

Этот дом стал для него и местом новых тайн и открытий. Именно здесь рождались мысли, казавшиеся когда-то гениальными, именно здесь он узнавал всё новое и необычное, то, что его интересовало, именно здесь он строил далеко идущие планы на будущее, представлял в ярчайших красках взрослую жизнь – свою… и чью-то ещё.

Этот дом стал для него обителью любви. Здесь он впервые встретил Лера – красивого и немного ехидного мальчика, который пришёл познакомиться с новыми соседями. Здесь он любовался им, его прекрасными светлыми качествами и не менее привлекательными тёмными. Здесь он впервые понял, что такое любовь, потому что как раз здесь он впервые влюбился. Здесь был его первый поцелуй… первое занятие любовью.

Этот дом был всем для него. И никакие, даже самые ужасные, события этого не изменят. В этом доме он проживёт остаток жизни, счастливой, долгой жизни, любимый и любящий, и ничто и никто не сможет этому помешать.

Эти мысли помогли навести в голове относительный порядок, и к дверям своей комнаты Ал подошёл уже более-менее спокойным и уверенным в себе, чем буквально каких-то пару минут назад.

На двери красовался красный переливавшийся, будто огненный, знак Даров Смерти. Ал улыбнулся, вспомнив его историю. Стараясь сделать так, чтобы он не выглядел, как обыкновенная безвкусица («Ординарное и такое, как у всех, не для нас!» – упрямо заявлял Гриндевальд, на что Альбус только качал головой и позволял другу делать то, что ему заблагорассудится), Лер несколько дней экспериментировал. В итоге результат удивил и его самого, но он сделал вид, что так и было задумано (но Ал-то видел, как он косился, стараясь припомнить в правильной последовательности всё, что делал).

Мать и Эбби потом странно поглядывали на Альбуса, но, если первая предпочитала не влезать в личное пространство старшего сына, то от брата так легко отделаться не удалось. На протяжении нескольких недель он докапывался, почему Ал выжег на двери своей спальни дурацкий знак из детской сказки, но, так и не получив ответа, обиделся и несколько дней не разговаривал с Альбусом. Потом, конечно, всё наладилось, но до сих пор Эбби как-то недружелюбно косился на символ Даров, когда судьба заносила его в комнату брата. Одна лишь Ариана считала его красивым. «Прекрасный, – так сказала она, когда впервые его увидела. – Притягивающий, манящий, чарующий. Обжигающий».

Дверь отворилась тихо, без скрипа, несмотря на то, что по сюжету жанра в такой тишине просто обязаны были быть какие-нибудь зловещие звуки. Было темно; хоть шторы и не были задёрнуты, пользы это никакой не приносило: ночь была безлунная, и только тусклые фонари освещали улицы.

Пристроив чемодан в углу и бросив мантию на стул, Ал подошёл к окну. Там, в доме напротив, расположившемся через широкую дорогу, свет не горел. Наверное, Лер уже спал. Хотя, обычно он ложился спать только под утро, да и то не всегда. Он, как и сам Альбус, был из такого типа людей, которых называли совами. Но и для «совы» он был странным. Он не любил спать ни ночью, ни днём, считая сон слабостью, пустой тратой времени. Он мог не спать сутками, и это практически не сказывалось на нём. Как бы Альбус ни старался убедить его, что потребность во сне естественна и необходима, Геллерт оставался при своём мнении.

Ал одёрнул себя. К чему были эти мысли? Ничего хорошего они не принесут, да и сейчас нужно было просто лечь и забыться сном. А Гриндевальд пусть делает, что пожелает, где пожелает и с кем пожелает. Ему было всё равно. Ну, ладно, ладно, не всё равно. Но злость тоже никуда не пропала.

Ухватившись за края занавесок, Альбус медленно их задёрнул, отделяя свой дом от дома напротив, а себя – от Геллерта. Завтра. Он разберётся со всем завтра. Завтра – прекрасное время. Все великие дела совершаются завтра.

Внезапно Альбус почувствовал, как по спине побежали мурашки и волосы встали дыбом. Не успев обернуться, он почувствовал на своём животе руки, крепко прижимавшие его к сильному горячему телу, и опаляющее дыхание на затылке. Дёрнувшись, он вырвался. Понимая, что навряд ли это получилось бы, если бы его не выпустили добровольно, он, стараясь не паниковать, стремительно повернулся, прижавшись к окну.

– Лер! – облегчённо выдохнул Альбус. Он не видел лица, но этого и не требовалось. Эту фигуру он узнает из тысяч, из сотен тысяч. Сжав кулаки и пытаясь успокоить забившееся от страха, как сумасшедшее, сердце, Ал прошипел: – Какого…

– Испугал? – голос, такой родной, знакомый, от звучания которого Альбус буквально расплавился, был чуть хриплым. – Прости.

– Не прощаю, – прошипел Ал, отклеившись, наконец, от окна. – Проваливай.

Он направился было к кровати, но Гриндевальд, упёршись рукой о стену около окна, не дал ему этого сделать. Тогда Дамблдор попытался выбраться с другой стороны, но и здесь Геллерт отреагировал быстрее, и теперь Альбус находился в некотором подобии клетки – живой, красивой, пахнущей знакомым парфюмом.

– Ну, что? – раздосадованно огрызнулся он.

– Устал? – Лер отнял правую руку от стены и погладил Ала по щеке. Мысли о бегстве тут же исчезли, да и возможностей его совершения не прибавилось. Даже наоборот. А ещё захотелось остаться.

– Что ты со мной творишь? – жалостливо вопросил Альбус, накрывая ладонь Геллерта своей.

– Треплю нервы, свожу с ума, – Гриндевальд фыркнул. – Люблю. Искушаю, соблазняю, разжигаю желание…

– Ты слишком самоуверен.

– Мне хочется верить в то, что я прав, – большим пальцем он медленно очертил скулу, подбородок, нижнюю губу. Ал прикрыл глаза. Лер был прав. От и до.

– Так и быть, – прошептал Альбус. – Подписываюсь под каждым твоим словом.

Он скорее почувствовал, чем увидел, что Геллерт довольно улыбнулся. А потом… всё произошло быстро, слишком быстро. Альбус ничего не знал, ничего не понимал, ни о чём не думал; он лишь чувствовал, чувствовал, как Лер быстрыми невесомыми поцелуями покрывал его шею, щёки, подбородок… чувствовал, как горела его кожа, будто в лихорадке, и как внутри него самого разрастался огромный, всепоглощающий пожар.

Где-то на задворках сознания в предсмертных судорогах билась мысль, что это нехорошо, так не должно быть, это не то, чего он хотел…

– Подожди, – прошептал Ал, предприняв слабую попытку отстранить Лера от себя. Когда это не принесло никаких результатов, а поцелуи стали ощутимее, настойчивее, болезненнее, он прикрикнул: – Лер! Лер, прекрати! Геллерт, чёрт тебя подери!

Гриндевальд, наконец, оторвался от его шеи и недоумённо, немного рассерженно взглянул на него.

– Что такое? – нетерпеливо спросил он. – Какого чёрта, Ал?

– Это я должен спросить у тебя, какого чёрта! – Дамблдор приложил руку к груди, пытаясь отдышаться, и с удивлением отметил, что несколько верхних пуговиц его рубашки были уже расстёгнуты.

– Прости? – вкрадчиво поинтересовался Лер. Альбус был готов поспорить на свою душу, что сейчас Гриндевальд удивлённо вскинул брови, и на свою жизнь – что удивление это было наигранным, и он прекрасно понимал, к чему клонил Ал.

Дамблдор ощетинился и, набравшись силы и оттолкнув-таки Геллерта в сторону, взмахнул палочкой, зажигая огонь в камине. Занявшееся пламя начало быстро разгораться, и через несколько минут ко всё никак не желавшему восстанавливаться дыханию прибавился звук потрескивавших поленьев. Альбус смотрел на оранжевые язычки огня. Они завораживали и гипнотизировали, заставляя пристальнее смотреть на себя, вглядываться в свою игру, больше походившую на танец. Он хотел любоваться ими. Или просто не хотел смотреть куда-либо ещё.

– Ал, – тихо, нежно позвал Геллерт. – Ал, посмотри на меня.

Вместо этого, словно назло, Альбус ещё пристальнее уставился на пламя. Ему казалось, что если он встретиться лицом к лицу с тем, что не давало ему покоя целый месяц, то просто не выдержит. Может быть, подумалось ему, даже разрыдается, как девчонка. Усмехнувшись этой мысли, Альбус почувствовал, как тёплые пальцы приподняли его голову за подбородок. Гриндевальд, будучи человеком действия и совсем не умея ждать, решил взять ситуацию под свой контроль, мягко развернув Дамблдора к себе так, что тот не мог смотреть никуда, кроме его глаз.

И Альбус задохнулся. Дыхание, и до этого немало шалившее, приняло решение покинуть его совсем. Эмоции нахлынули, погребая его под тяжёлым, весившим несколько тысяч тонн, чувством любви. Нежность, благоговение, восхищение затопили, обрушились на него водопадом – почему-то согревающим, ласковым, воодушевляющим, очищающим от всяких сомнений и негативных мыслей.

Геллерт совсем не изменился за те семь месяцев, что они не виделись. Всё такой же высокий – не ниже самого Ала, правда они никогда и не мерялись. И всё такой же красивый. Ал всегда мог рассмотреть в любом человеке что-то красивое, будь то глаза, улыбка или тело. Душа, в конце концов. Он умел признавать красоту. Его мать была красива строгой, холодной и недоступной красотой. Ариана обладала душой и внешностью ангела. Агнесс тоже была красива. Хоть они и расстались, и отношения их теперь оставляли желать лучшего, Ал признавал это, потому что привык быть честным по крайней мере с самим собой. К чисто французской красоте Розье добавлялся личный шарм девушки, присущий только ей. Он знал, что и сам не был уродом и в некотором роде даже был привлекательным. Нет, нарциссизмом Альбус не страдал. Просто стоило лишь взглянуть на Эбби, который был чуть ли не его копией. Но были на свете два человека, которые были идеальны, прекрасны душой и телом. При взгляде на них Алу хотелось жить, чувствовать, любить. Одним из них был Гарри – милый, так сильно ассоциировавшийся у Дамблдора с совёнком: то хмурый, взъерошенный и недовольный, то один сплошной пушистый комочек счастья. А вторым был Лер. Он был не просто красивым. Он был великолепным.

Перед мысленным взором Альбуса встал образ одиннадцатилетнего мальчишки, такого, каким он увидел Гриндевальда в первый раз. Светлые волнистые волосы обрамляли холёное овальное личико с острыми скулами, про которые Ал сначала подумал: «Мерлин, как с такими можно жить?» Следующим, что тогда приглянулось Дамблдору, были губы – полные и розовые, складывавшиеся в одностороннюю усмешку и образовывавшие ямочку на правой щеке. Они постоянно притягивали взгляд Ала, тогда ещё совсем неискушённого ребёнка. Да и сейчас, если говорить по правде, он не мог не думать о них, о том, как несколько мгновений назад эти самые губы целовали его шею, лицо. Но самым запоминающимся во внешности – в эффектной внешности, надо признать, – Геллерта были глаза. Всегда чуть прищуренные то от сдерживаемого веселья, то от злости и ярости – двух крайностей его характера, которые попеременно сменяли друг друга, – тёмно-серые, цвета графита, они манили и гипнотизировали, подчиняли своей воле и ломали чужую. И Альбус не раз сдавался под взглядом этих глаз. Конечно, губы и руки Лера тоже немало этому способствовали.

– Ал?

Альбус вздрогнул. Задорный мальчишка тут же исчез, и на его месте появилась его копия, более взрослая, во взгляде которой вместо смешинок были лишь жгучее желание и небольшая тревога.

– Я не могу, – взяв себя в руки, наконец, твёрдо сказал Дамблдор.

– Почему? – Геллерт прикрыл глаза и глубоко вздохнул, стараясь оставаться спокойным.

– А сам не догадываешься? – какой бы серьёзной, опасной и очень, очень несмешной ни была ситуация, Ал не смог удержаться от ехидной реплики.

– Так, – Гриндевальд ещё раз глубоко вздохнул. – Давай-ка уже проясним ситуацию раз и навсегда, – Альбус невозмутимо сложил руки на груди, молча предлагая Леру продолжать. – Если ты помнишь, исключили меня. Я вообще не понимаю, какого чёрта ты так ерепенишься. Это во-первых. Во-вторых, предугадав, что это тебя расстроит, я извинился. Раз пятьсот.

– Расстроит? Расстроит?! – Ал от возмущения всплеснул руками. – Расстроит меня? Я был потрясён и раздавлен, но никак не расстроен!

– Вот и отлично. Я бы очень не хотел тебя расстраивать, – Лер улыбнулся своей кривой улыбкой, и на щеке тут же образовалась ямочка.

– Прекрасно, – фыркнул Ал, заставив себя отвести взгляд от губ Гриндевальда. – Что же так?

– Я тебя люблю, – ответил Лер и пожал плечами. Это было так просто и одновременно так честно, – так в стиле Лера – что сердце Ала пропустило пару ударов, а потом упало куда-то в район желудка, затрепыхавшись там счастливой птичкой.

– Ты убил человека, – это должно было звучать, как самый главный и неоспоримый аргумент, но вышло жалко и неразборчиво.

– Мы же знали, что жертвы неизбежны, – Геллерт выгнул бровь. – Или нет?

– Этот Н.…

– Новальски, – вежливо поправил Лер.

– Новальски, – протянул Дамблдор, словно пробуя имя на вкус. – Прекрасно. Теперь я ещё и имя знаю. Ладно. Этот Новальски, он выступал против наших взглядов?

Увидев, как Геллерт засомневался, Ал уже было обрадовался, что у того закончились ответы на все вопросы и контраргументы к любому его мнению, и одновременно расстроился, ведь это подтверждало его правоту, а никогда прежде Дамблдор не хотел, чтобы его предположения оказались ошибочными, но Гриндевальд тихо и уверенно ответил:

– Нет. А вообще, почему это ты осуждаешь меня? – вопрос был таким неожиданным, что Дамблдор удивлённо захлопал глазами. – Мы не виделись семь месяцев, потому что кое-кто не приехал на Рождество! Я соскучился, я просто сходил с ума, а ты вместо того, чтобы просто побыть рядом, устраиваешь скандалы, как ворчливая старуха! И почему, кстати, устраиваешь скандалы ты? Я должен рвать и метать, но я, как уже говорил, не хочу тебя расстраивать…

– Из-за чего? – фыркнул Альбус.

– Из-за этого маленького грязнокровки, с которым ты развлекаешься.

– Не называй его так, – упоминание Гарри, тем более такое небрежное упоминание, снова заставило его разозлиться.

– Но я не злюсь, – продолжал Гриндевальд. – Теперь не злюсь. Я понимаю, ты тоже скучал… и я знаю, что он симпатичный. Зеленоглаз, черноволос, у него красивое тело…

– Тебе Аберфорт докладывает? – Альбус несильно ударил Лера кулаком в грудь. – Чему ты учишь ребёнка? Шпионажу?

– Но ты же понимаешь, что его придётся убить? – увидев в глазах Дамблдора шок, Геллерт пояснил, слегка улыбнувшись: – Общее благо, помнишь? Жертвы неизбежны.

– Он полукровка! – поспешно, почти не осознавая, что делал, проговорил Ал. Вопрос о статусе Гарри беспокоил его и до этого, но тогда он предпочитал не задумываться об этом, но сейчас, когда вопрос встал таким боком…

– В таком случае, на него будут наложены жесточайшие санкции, – Геллерт протянул руку и погладил Альбуса по волосам.

Мозг Ала заработал с чудовищной скоростью. Никогда раньше он не думал, как Лер отнесётся к Гарри. Грозные письма были просто письмами, чернилами на бумаге. Они ничего не значили. Гриндевальд был вспыльчивым, но отходчивым. Он умел признавать свои ошибки – пусть неохотно и не сразу, но умел. Он обязательно поймёт, каким Гарри был замечательным. Нужно лишь его увидеть. Только один взгляд… Ведь никто не сможет устоять перед этим ярким, любопытным, немного усталым взглядом, никто не сможет пройти мимо и не искуситься, не пригладить топорщащиеся волосы. Никто, даже Геллерт. Ведь за холодной и жестокой внешностью скрывалась пылкая душа, которая чутко, слишком чутко, воспринимала прекрасное. Кому, как не Альбусу это было знать.