Текст книги "Часть истории (СИ)"
Автор книги: HazelL
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 52 страниц)
Но Гарри слишком сильно привык к кафе, к Лидии, к меланхоличной работе, привык наблюдать за разношёрстной толпой посетителей. Он даже к мистеру Гэмптону привык, несмотря на довольно редкие вылазки последнего из собственного кабинета. Более того, что-то тянуло его туда, в это маленькое здание, обвитое плющом, и после занятий в Академии, вечерами, когда на улице с трудом можно было встретить одиноко бредущего человека, он аппарировал туда, не обращая внимания на тянущую боль во всём теле, пару-тройку новых синяков и гудящую голову. Там Лидия кормила его – Гриндевальд готовить не умел (ну, или просто притворялся, что не умел), а самому Гарри посреди ночи было совсем не до этого. Больше в их доме, кроме кота, никого не было, но то, что он мог приготовить нечто существеннее мёртвой мышки или синицы, было сомнительно, – и они просто молчали вместе, как обычно, будто ничего и не изменилось. Иногда он рассказывал об Академии, о письмах Альбуса, об их совместном с Геллертом существовании. Ещё реже Лидия делилась с ним эпизодами из собственной жизни. Зачастую то были непонятные и путаные рассуждения, суть которых Поттер очень быстро терял, или восторженные – восторженные в том смысле, в каком это определение вообще могло подходить Лидии, – рассказы о Марке. Его самого Гарри не видел с того самого разговора, когда ему почти удалось прижать Марка к стене и когда тот с присущей ему изворотливостью, вежливостью и обольстительностью сумел ускользнуть. Ситуация с Марком, смутные ощущения, которые Гарри испытывал, находясь в одном помещении с ним, еле уловимое и постоянно ускользающее чувство дежавю не давали ему покоя, а бесчисленные странные знаки, постоянно сопровождавшие коллекционера, начиная розами профессора Райне и заканчивая инициалами «Г. Дж. П.» из кофейной гущи на дне его чашки, лишь добавляли скребущее ощущение чего-то… чего-то.
С Геллертом всё было сложно (как будто с ним могло быть иначе), но отчего-то комфортно. Хотелось верить, что они наконец-то достигли взаимопонимания и согласия, но Гарри знал: дело банально в том, что они редко видятся – Гарри отправлялся в Аврорат, а Геллерт, наоборот, ложился спать. Да, они вместе завтракали, и Геллерт непременно ждал его по вечерам, сидя у камина с каким-нибудь огромным фолиантом в руках и лениво поглаживая кота, но это едва ли можно было назвать близостью. Не так редко на столике рядом с креслом можно было заметить бокал с остатками вина на дне и остывший ужин, наверняка приготовленный Батильдой. Ночами они препирались, что-то обсуждали, а когда было нечего, просто молчали, и это молчание было на удивление уютным. Единственное, о чём они ни разу не говорили с той самой ночи в доме Гонтов, – Дары Смерти.
Гарри не хотел думать о существовании каких-то смертельно могущественных древних вещиц, и уж тем более он не хотел думать о том, что одна из них была у Гриндевальда, а другая у него самого. Всё это казалось бредом, но чем больше он об этом думал, тем больше фактов сходилось и тем больше это было похоже на правду. Но Дары Смерти, мифические или реальные, были наименьшей из его проблем, занимая своё место после хоркруксов Волдеморта, того, что с ними делать, возвращения в своё время, Академии Авроров, Гриндевальда и так и не бывшего дома с конца августа Альбуса.
Письма от Дамблдора исправно приходили раз в пару дней. В них Альбус описывал в подробностях каждый свой день, называл учёбу в Оксфордском университете серой рутиной и жаловался на недостаток тепла. Он говорил, что скучает, и у Гарри щемило сердце от одних лишь мыслей о нём. Геллерт казался невозмутимым, его лицо, когда он читал письма, ничего не выражало, но Поттер уже давно научился читать не по лицу (в чём никакого смысла, естественно, не было), а по мельчайшим непроизвольным жестам: напряжённым плечам, вздувшимся венам, замершим в неоконченной дроби пальцам. Однажды, поддавшись необъяснимому порыву, он подошёл к читавшему очередное письмо Геллерту и, едва касаясь, пальцами провёл от затылка к плечам. Сами собой, руководствуясь лишь им одним известными мотивами, руки стали массировать напряжённые плечи, гладили шею, играли с волосами. Постепенно – Гарри сам этому не на шутку удивился, и Гриндевальд, казалось, был озадачен не меньше его – Геллерт, хотя и относился поначалу к подобным жестам довольно настороженно и не позволял себе полностью расслабиться, несколько успокоился и, тяжело вздохнув, откинул голову на спинку кресла. Рука его с до сих пор зажатым в ней письмом, несколько измятым и перепачканным потёкшими чернилами, безвольно опустилась, и Гарри осторожно вытащил из расслабленных пальцев лист пергамента. Не успел он сделать и пару шагов, как Геллерт, словно коршун, увидевший мышку, ухватил его за ладонь, впился в неё ногтями и рывком дёрнул его на себя. Неловко извернувшись, Поттер умостился на подлокотнике кресла и выжидающе, с некоторой долей раздражения уставился на Гриндевальда. Той ночью они не спали. Гарри не помнил, говорили они или молчали, не помнил, куда и как утекло время, но занявшийся рассвет застал их в гостиной: Гарри сидящим в кресле, Геллерта – расположившимся у его ног.
Те дни, когда Гарри мог с чистой совестью остаться дома, выдавались крайне редко, и тогда он был самым счастливым человеком на свете прежде всего потому, что мог спать столько, сколько душе его было угодно. Нет, Поттер никогда не отличался особой любовью ко сну до полудня, но жёсткий режим, постоянные утомляющие тренировки и непрекращающийся бурлящий поток мыслей изматывали его, и организм, не спрашивая на то разрешения хозяина, компенсировал смерть нервных клеток таким странным и необычным для него путём. Это были по-настоящему хорошие дни, и не имело значения, какая погода была за окном. Он проводил это время в уже ставшей привычной компании Гриндевальда. Они вместе завтракали в обед, занимались каждый своим делом, ужинали в полночь и снова возвращались в свои собственные миры, находясь при этом в шаге друг от друга. Иногда Гарри отвлекался, его взгляд бесцельно блуждал по комнате, по привычным элементам интерьера, мимолётно отмечая тонкий налёт пыли, покрывавший комод и стоявшие на нём керамические и фарфоровые статуэтки, пока не останавливался на том, чем был занят Геллерт: названии, тиснёном на корешке книги, очередной непонятной схеме или новом рисунке. А потом день заканчивался, и всё возвращалось на круги своя.
Этот день был как раз одним из тех самых дней, но начался он, к неудовольствию Гарри, до того, как встало солнце. Гриндевальд разбудил его, толком не объяснив, зачем нужны такие подвиги, и велел собираться. Натягивая джинсы и футболку, Гарри мрачно думал, что душа у Геллерта черствее… ну да, смешно. Её вообще не было.
Едва он спустился на первый этаж, ему под ноги бросился кот, начав мурлыкать, отчего, казалось, вибрировал сам воздух, и тереться о ноги, изредка несильно кусая Гарри за лодыжку. Зашипев, что не произвело на Рэда никакого впечатления, Поттер подхватил его на руки, отчего не ожидавший подобного кот непроизвольно мяукнул, и направился на кухню, где уже возился, гремя посудой и не прекращая чертыхаться, Геллерт.
– Чай или кофе? – его голос звучал бодро. Слишком бодро, и у Гарри просто руки чесались от желания как минимум причинить ему очень много боли.
– Кофе. Такой же чёрный, как твоя отсутствующая душа, – буркнул Поттер, тяжело плюхнувшись на стул и усадив кота на колени.
– Откуда тебе знать, какая у меня душа, если её нет, по твоим словам? – поставив турку на плиту, Геллерт сел напротив него, подперев подбородок ладонью и выгнув бровь в своей излюбленной манере: насмешливо, иронично, но в то же время с долей любопытства.
– Если бы она была, она была бы чёрной, – невозмутимо пожал плечами Поттер.
Насмешливо фыркнув, Геллерт поднялся и обогнул стол с той же гибкостью, с какой потянулся кот на коленях Гарри. Снова загремела посуда, и через минуту перед Поттером уже стояла чашка чёрного кофе. Гриндевальд снова сел напротив, а Гарри, грея замёрзшие пальцы о фарфоровые бока чашки, иронично размышлял, что круги под его глазами наверняка чернее кофе, от которого, извиваясь и дразня ароматом, поднимался пар. Сделав большой глоток, он зашипел от обжёгшей язык боли. Рэд, недовольный постоянной тряской, спрыгнул с его коленей, напоследок вцепившись в них когтями. Казалось, день не задался с самого начала, но кофе уже оказывал своё чудотворное воздействие, и настроение постепенно улучшалось.
Гриндевальд сидел напротив, неторопливо потягивая свой любимый чай – чёрный, крепкий и не менее горячий, чем кофе Гарри. Как Геллерт его пил, Поттер не знал, возможно, то была ещё одна его суперспособность. На столе перед ним лежала целая стопка газет – и магических, и маггловских, – которые он, внимательно изучив заголовки, откладывал в сторону одну за другой.
Вскоре Гарри надоело молчание, и он, покачивая ногой от нечего делать, с любопытством спросил, зачем Гриндевальд разбудил его в такую рань, на что получил короткий и донельзя ясный ответ:
– Увидишь.
Упрямо мотнув головой, Гарри с шумом отодвинул стул, из-за чего Геллерт волей-неволей недовольно оторвался от чтения и вперил в него убийственный взгляд. Не обращая на него ровным счётом никакого внимания – должен же он хоть как-то досадить Гриндевальду за испорченный сон, – Поттер подошёл к нему и поясницей опёрся на столешницу, скрестив руки на груди и сверху вниз глядя на Геллерта. Тот, в свою очередь, смотрел на него, не мигая, словно пытался подавить, подчинить себе, своей воле. Но Гарри был слишком упрям и слишком сильно привык сопротивляться влиянию Гриндевальда, поэтому игры в гляделки продолжались достаточно долго.
– Ну и чего ты от меня хочешь? – закатив глаза, наконец поинтересовался Геллерт. Голос его звучал так, будто он делал Гарри огромное одолжение.
– Ты опять читаешь политические сводки, надеясь найти сообщение о начале какой-нибудь новой войны, – нахмурив брови, мрачно обронил Поттер. – А я опять не понимаю, что происходит.
– Не опять, а снова, – машинально отмахнулся Геллерт, возвращаясь к чаю и стопке газет. Гарри ждал, что он продолжит говорить или хотя бы переведёт тему, но тот лишь методично просматривал кричащие заголовки и меланхолично потягивал уже остывший чай. Гриндевальд не считал нужным вводить его в курс событий, которые касались политики. Потому ли, что знал отношение к этому Гарри, или по каким-то другим идиотским причинам – не суть. Поттера это раздражало.
Так продолжалось, казалось, бесконечно. Гарри смотрел перед собой, но ничего не видел, сбросив оцепенение лишь тогда, когда Гриндевальд поднялся на ноги. Прогнувшись в спине и потянувшись вверх, совсем как огромный сиамский кот, он собрал в стопку газеты и бросил их в огромную плетёную корзину, на вершине которой лежал «Ежедневный пророк», датированный вчерашним днём. Гарри знал, что Геллерт читал газеты в поисках политических сводок, знал, что он читал их в огромных количествах, но раньше хотя бы не видел этого, а сейчас это снова вывело его из себя, словно быка, увидевшего красную тряпку.
– Ты знаешь моё мнение по поводу этого, – сухо обронил он, стоя всё так же – скрестив руки и глядя в одну точку. Он был напряжён и натянут, словно струна: только тронь – и дребезжащий звон разрежет воздух, как нож разрезает масло.
– Знаю, – бросил через плечо Гриндевальд, нарочито медленно поправляя стопку газет. Иногда у него случались приступы перфекционизма, во время которых плохо было всем в радиусе пары домов, но это был явно не один из них. Закончив, он развернулся и неторопливо подошёл к Гарри. Глядя в его глаза, не мигая, пытаясь что-то отыскать во взгляде Поттера, Геллерт безразлично спросил: – И что?
– И то, что почему бы тебе не заниматься всем этим, когда я не вижу?
Наигранно удивлённо Геллерт вскинул брови.
– С какой стати? Ты носишься по Англии чёрт знает зачем, что-то ищешь, терзаешься какими-то сомнениями, просишь меня не вмешиваться и даже не задавать вопросов, но при этом бесишься, когда я не разделяю твою точку зрения. Это несколько лицемерно, не находишь? – решив, что итог уже подведён, он воодушевлённо продолжил: – А теперь давай не портить этот день бессмысленными спорами.
Он уже развернулся было, но Гарри со злостью бросил:
– Это не лицемерно, это совершенно разное! Не путай личное и катастрофы мирового масшта…
– Ой, да заткнись ты уже, Эванс!
В мгновение ока очутившись рядом с Гарри, Геллерт, сильно стиснув его руки, завёл их за спину. Зашипев от ярости, Гарри попытался было вырваться, но сил не хватило… или не особо усердно он и пытался. Он задёргался, но теперь скорее из вредности и упрямства, чем потому, что действительно хотел освободиться. Геллерт был горячим. В прямом смысле, а не с вульгарным подтекстом. Или…
Гриндевальд с интересом наблюдал за его тщетными попытками; лёгкая улыбка тронула его губы. Дождавшись, пока Гарри утихнет, он спокойно, но всё-таки с узнаваемой долей иронии в голосе спросил:
– Успокоился? Я рад, что мы достигли компромисса…
– Сам заткнись, ты, циничный, эгоистичный, жестокий, самовлюблённый…
Нахально ухмыльнувшись, Геллерт прервал его, повышая голос:
– Ещё какие-нибудь прилагательные? Понимаешь ли, времени не так много, чтобы тратить его на это.
– …безжалостный, бесчеловечный, бездушный…
Гарри набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить свой, казалось бы, бесконечный ряд описательных для Гриндевальда, но не успел издать ни звука. В то самое мгновение, как он замолчал, Геллерт жёстко его поцеловал, кусая губы и продолжая заламывать руки. Он подчинял Поттера себе, ломал его силу воли, его желание сопротивляться, его гордость, и в то же время это был отличный способ заставить Гарри замолчать. Впрочем, ничего нового, всё было как всегда.
Гарри всё ещё сопротивлялся, но Гриндевальд был слишком настойчив и слишком крепко прижимал его к себе. Поначалу он, упираясь в грудь Геллерта руками, пытался его оттолкнуть – или делал вид, что пытается, – но потом, окончательно сдавшись и застонав в его губы, прогнулся в спине, повинуясь горячим ладоням. Скользнув руками под его футболку, Геллерт, царапая кожу, провёл по позвоночнику, с пытливостью художника обводя каждый позвонок. От каждого нового прикосновения по телу Гарри пробегала волна дрожи и лёгкого возбуждения.
Поцелуями Геллерт спускался всё ниже и ниже, перейдя сначала на шею, затем – на ключицы и плечи, его губы обжигали, плавили кожу и нервные окончания под ней. Гарри уже не понимал, что происходит, его голова шла кругом, и мысли путались и слишком быстро сменяли одна другую. Всё, в чём он был твёрдо уверен, – это существование, своё и Гриндевальда.
Геллерт был донельзя возбуждён. В первые минуты всё это казалось игрой, потом упрямство Эванса начало его раздражать, а теперь… Эванс был слишком податлив, слишком послушен, слишком нежен и твёрд одновременно, и это будоражило кровь и ударяло в голову, словно алкоголь, если бы алкоголь был в силах его опьянить. Зарычав, он приподнял Гарри и посадил его на стол. Оторвавшись наконец от его тела, Геллерт нетерпеливо стянул с него футболку и отступил на шаг назад. Он был заворожён, наблюдая за тем, как тяжело дышал Гарри, как раскраснелись его щёки и сияли глаза.
Геллерт целовал жадно, его пальцы, обретя собственную волю, обводили натренированные мышцы груди и живота, очерчивали бока и поясницу. Ему нравилось, как часто билось сердце Гарри, как часто и с трудом он дышал, как выгибался навстречу ему, послушно откликаясь на каждое новое прикосновение. Геллерт был в восторге от этой чувствительности. Он был ею одержим.
Грубо прижав Гарри к себе – Геллерт чувствовал его бешеное сердцебиение и то, как горит его кожа, – отчего тот протестующе застонал, но тем не менее сам прильнул к груди Гриндевальда, он развернулся и, почти не глядя, уверенным шагом направился в гостиную, увлекая Поттера за собой.
Он знал этот дом наизусть и мог обойти его с закрытыми глазами, с изяществом танцора огибая стеклянные кофейные столики, вазы с цветами и подставки для зонтов, – детство, проведённое здесь в бесконечных играх, и ночи скитаний, когда эхо шагов отдавалось от стен, давали о себе знать. Двенадцать шагов от стола до порога кухни, семь – от кухни до гостиной, девятнадцать – от арочного проёма до дивана. Всё точно, словно по линейке. Его маленький экстаз перфекциониста.
Весь путь Гарри впивался ногтями в его шею и не разрывал поцелуя, хотя и чувствовал себя неловко. В голове пульсировал противный внутренний голосок, пищавший и улюлюкавший что-то похабное, и ко всему этому добавлялись назойливые мысли и опасения, что он непременно запутается в собственных ногах, запнётся, утянет Геллерта за собой на пол, и будет очень… больно, вероятно. И до безумия глупо. И смешно. Или нет.
Когда Геллерт опрокинул его на диван, Гарри почти вздохнул от облегчения, но Гриндевальд тут же навис над ним, снова целуя и заставляя забыть обо всём. Он был тяжёлым, но тяжесть его тела была приятна, а его близость, когда кожа соприкасалась с кожей и даже клетки тела, казалось, сливались воедино, возбуждала всё сильнее. Гриндевальд, руки которого медленно скользили по всему его телу, в какой-то момент проворно расстегнул джинсы и скользнул пальцами внутрь, поглаживая кожу под поясом. Гарри шумно выдохнул и часто задышал. Тело сразу же откликнулось на столь интимные прикосновения, возбуждение стало практически болезненным, он готов был кончить от любого неосторожного, но умелого прикосновения, но понимал, что ещё слишком рано.
Усилием воли более или менее приведя мысли в порядок, он упёрся ладонями в грудь Гриндевальда и сбивчиво зашептал:
– Подожди, Геллерт. Подожди…
Точёные брови Гриндевальда сошлись на переносице, он хотел уже было сказать что-то резкое и колкое, но Гарри продолжил:
– Не так.
Геллерт повёл подбородком, но ничего не сказал. Расценив это как предложение продолжать, Гарри сел, точнее, попытался сесть, насколько это было возможно с оседлавшим его Гриндевальдом. Он заглянул в тёмно-серые глаза Геллерта, надеясь обнаружить любопытство или сомнение, но увидел лишь нетерпеливое ожидание вкупе с полыхавшим безумием возбуждения. Не отрывая взгляда, Гарри огладил его плечи и, скользнув к груди, начал медленно расстёгивать одну за другой мелкие скользкие пуговицы рубашки. Лицо Гриндевальда на первый взгляд ничего не выражало, но Гарри знал его – успел узнать за то время, что они были знакомы, – и видел, как едва заметно он щурил глаза и как искривился уголок его рта. Хитро улыбнувшись от внезапно пришедшей в голову мысли, он стянул рубашку с плеч Гриндевальда и, отбросив её в сторону, в одно мгновение опрокинул Геллерта на спину, сам оказавшись сверху и крепко сжав его бёдра своими.
На лице Гриндевальда на долю секунды отразилось удивление, и это дорого стоило. Гарри довольно ухмыльнулся и, словно издеваясь – над Геллертом или же над собой, он и сам до конца не понимал, – поёрзал. Это было хорошо, даже слишком хорошо, и он снова не смог сдержать стон, но то, что Гриндевальд, тоже не удержавшись, но явно очень этого желая, коротко зарычал, нравилось ему гораздо больше.
Конечно же, Геллерт не мог позволить Гарри делать то, что тому вздумается, но и Поттер не собирался подчиняться просто так. Он бы пошёл на уступки кому угодно, но не Гриндевальду.
Стянув с Гарри джинсы и боксеры, Геллерт с ухмылкой дьявола сжал его член и пару раз провёл по нему рукой, второй слегка поглаживая бедро. Поттер стиснул зубы и, впившись ногтями в его ладонь, рефлекторно толкнулся вперёд, надеясь, что Гриндевальд не будет так жесток и не уберёт свои сводящие с ума руки. Впрочем, опасаться было нечего: Геллерт явно собирался довести его до безумия. На протяжении пары минут Гарри просто позволил себе наслаждаться происходящим, но тонкий голосок на задворках сознания говорил, что так не должно быть, что дальше это продолжаться не может.
Его щёки горели, руки слегка дрожали, а сам себе он казался сплошным желейным человечком: только тронь – и по мармеладному телу пойдёт рябь, но он сумел непослушными пальцами стянуть брюки с Геллерта. Он целовал его бёдра, живот и торс, кусал плечи и кожу на шее. Гарри знал, что Гриндевальд сходит от этого с ума, чего, конечно же, тот никогда бы не признал, и осознание этого безумно льстило.
Геллерт был терпелив, но и его запас терпения подошёл к концу, причём весьма скоро. Этот мальчишка, чёртов Эванс, сводил его с ума, ему с трудом удавалось себя контролировать, а терять контроль он не любил. Остановив Гарри и приподняв его голову за подбородок, Геллерт заглянул ему в глаза, будто бы искал одобрения (а возможно, именно это он и делал), и, увидев лишь тёмную пелену возбуждения – чёрные бездонные омуты зрачков, почти заполнившие радужку, – без подготовки проник в него.
Эванс зашипел, оскалив зубы, но не отвёл взгляда, приняв эти условия игры. Опёршись ладонями на грудь Геллерта, Гарри начал медленно двигаться, закусив губу и несильно царапая его кожу. Геллерт присвистнул бы, если бы не был так сильно возбуждён и если бы это в целом было уместно. Помимо медленно, но верно расползавшегося по всему телу с каждым новым ударом сердца удовольствия, какая-то часть его затуманенного сознания чувствовала гордость: Эванс, маленький пай-мальчик, его мальчик, который краснел от одного лишь упоминания секса какие-то пару-тройку месяцев назад, стал развратным, сексуальным и бесконечно возбуждающим.
Теперь Геллерт смотрел не в его чарующие глаза, о которых магглы говорили, совсем не подозревая о собственной правоте, что то были магические глаза, а на него в целом. Он как будто видел Эванса впервые в жизни, открывая мелочи, о которых раньше, к собственному стыду – стыду человека, который насквозь видел любое существо, строение которого было сложнее строения одноклеточного организма, – даже не подозревал. Щёки Эванса тронул яркий румянец, и это выглядело до безумия трогательно, на его точёные, словно у греческой скульптуры, плечи и выступающие ключицы падал свет, создавая забавную иллюзию света и тени, а полные губы заманчиво приоткрывались, отчего в голове возникали вполне себе определённые мысли и порывы.
Поднеся пальцы к его губам, Геллерт протолкнул их в этот соблазнительный рот, другой рукой одновременно стиснув член Гарри. Довольно застонав и подавшись вперёд, Поттер послушно втянул в рот пальцы Гриндевальда и медленно обвёл их языком. Разум был словно затуманен, тело само подсказывало ему, что делать, и он повиновался появлявшимся в голове внезапным импульсам.
Руки Гриндевальда двигались всё быстрее и быстрее, и Гарри двигался в такт им. Несколько минут тянулись как в агонии – бесконечно и безумно приятной, горячей, тягучей агонии, которая сводила их обоих с ума, и спустя эти несколько минут Гарри кончил, после чего вслед за ним, почти сразу же, кончил Геллерт.
Ленивая нега и тепло затопили всё существо Гарри. Глубоко вздохнув, он устало улёгся на грудь Гриндевальда, уткнувшись носом ему в шею, мимолётно заметив, прежде чем провалиться в полудрёму, что снаружи только-только занимался удивительно красивый рассвет, переливавшийся всеми оттенками голубого, жёлтого и розового. День обещал быть лучшим за последние несколько недель. По крайней мере хорошим.
Геллерт, растянувшись во весь рост на диване, лениво поглаживал спину уснувшего Гарри. Умиротворение заставляло его чувствовать себя легко и непринуждённо, хотелось насвистывать какую-нибудь мелодию, но это было совсем не в его духе. А вот что-нибудь нарисовать – вполне. Довольно улыбнувшись и втянув тонкий, едва уловимый аромат кожи Эванса, он мечтательно прикрыл глаза. Взошедшее солнце слепило и грело – вероятно, даря последнее тепло в этом году. Этот год… он был странным. Чего только не произошло за такой короткий эпизод жизни. Ссоры, примирения, Эванс, новые эмоции, новая жизнь…
Краем уха Геллерт уловил тихий щелчок открывающейся двери, душераздирающий скрип и оглушающий грохот. Беззвучно рассмеявшись и поцеловав в висок шумно выдохнувшего во сне Гарри, он натянул на них плед и замер в ожидании. Он так долго ждал этого момента, что, казалось бы, эти секунды и двадцать шесть шагов должны были казаться сущим пустяком, но время тянулось бесконечно. Двадцать шагов – и всё тело от нетерпения начало зудеть. Пятнадцать – и ему пришлось впиться ногтями в собственную ладонь, чтобы успокоить стадо разбушевавшихся где-то в районе желудка оленей. Десять – и он сам готов был кинуться в холл. Пять – и кое-как ему всё-таки удалось восстановить сбившееся дыхание. Он проклинал себя за то, что ведёт себя как влюблённый мальчишка. Впрочем, отчасти это так и было – он был влюблён.
Четыре, три. Геллерт прикрыл глаза, уверяя себя, что теперь всё будет лучше.
Два. Прищурившись, он смотрел на дверной проём.
Один. Мгновение – и в проёме появляется такая долгожданная фигура.
Присев и поставив на пол чемодан, Ал выпрямился и, скрестив руки на груди, прислонился к дверному проёму. Он улыбался, и Геллерт поймал себя на том, что усмехается ему в ответ, жадно разглядывая и вспоминая каждую черту его лица, начиная со взгляда и заканчивая очаровательными ямочками на щеках.
– А вы времени зря не теряли, – весело проговорил Дамблдор, подходя к ним. Тыльной стороной ладони погладив по щеке Гарри, он склонился к Геллерту и поцеловал его в уголок губ, после чего, выпрямившись, с нежностью в голосе проворковал: – Мои мальчики.
*
Гарри звонко рассмеялся. Шутка, конечно, была смешной, но не настолько, чтобы от смеха сводило живот. Он был просто до безумия рад видеть Альбуса после столь долгой разлуки, сидеть с ним рядом, прикасаться к нему и слышать звук его родного голоса, его смех, дыхание. Он сидел, подперев подбородок локтями и покачивая ногой, словно ребёнок, для которого Рождество наступило на полгода раньше.
Ал рассказывал истории, эмоции на его лице сменяли одна другую, он взмахивал руками от переизбытка эмоций и то и дело смеялся, с трудом успокаивая себя, чтобы продолжить рассказ. Он не замолкал, и это было чудесно: слишком долго в этом доме царила тишина. Он говорил обо всём на свете: о молодом, но сварливом преподавателе, которого никто не любил, о скучных лекциях по философии, огромных библиотеках, в которых можно потеряться, великолепном замке (не таком великолепном, как Хогвартс, конечно, но всё-таки) и волшебных садах и лужайках. Не обошлось и без рассказов о новых приятелях Ала, которых – кто бы удивлялся, зная его чрезмерное дружелюбие! – было немало, о совместных попойках, вечеринках и весёлых ночах. В целом, Алу нравился Оксфорд и студенческая жизнь, и Гарри был рад за него и всё такое, но как же чертовски сильно ему не хватало Дамблдора!
Геллерт, подтянув к груди колено, покачивался на задних ножках стула и потягивал вино. Лёгкая улыбка тронула его губы, ресницы в тусклом свете отбрасывали тени на щёки, несколько более длинные из-за того, что глаза были довольно прищурены. Он казался расслабленным, удовлетворенным и… счастливым. Нет, не казался. Он был счастлив. Но ревность тоже брала своё. Когда Альбус рассказывал о том, как весело проводил время с новыми друзьями, Гарри наблюдал не за ним, а за Геллертом, и он сумел заметить почти неуловимые изменения в его лице. Это напомнило ему о том, что волновало его с тех самых пор, как он, с трудом раскрыв и протерев глаза, увидел дремавшего в кресле Альбуса и обнаружил себя самого лежащим на Гриндевальде.
– Ты надолго? – наткнувшись на удивлённый взгляд прерванного на полуслове Ала, Гарри прочистил горло и уточнил: – Я имею в виду, когда ты уезжаешь обратно?
Тот тихо рассмеялся и, проницательно глядя на него, с теплотой в голосе вкрадчиво заговорил:
– А ты что, уже хочешь спровадить меня?
Гарри смутился, но тут вмешался Геллерт, спасая его от ещё большей неловкости.
– Он хотел спросить, стоит ли нам морально готовиться к тому, что ты исчезнешь на рассвете, – Гриндевальд покачал в руке бокал, словно задумался о чём-то. – И отвечая на твой вопрос: сегодня определённо не стоит.
– То есть?.. – недоверчиво, боясь узнать, что имеет в виду Геллерт, и злясь на него за то, что опять плетёт интриги, переспросил Гарри.
– Альбус возвращается в Оксфорд только через десять дней, так что у него ещё предостаточно времени, чтобы тебе надоесть, верно, Ал? – Гарри переводил недоверчивый взгляд то на одного, то на другого. Альбус загадочно улыбался, беззвучно постукивая пальцами по столу. Наконец Гарри остановил взгляд на Геллерте, скрестив руки на груди и требовательно на него глядя.
– Ты знал! – возмущённо бросил он, яростно сощурившись. – Вот для чего ты разбудил меня! Ты знал и ничего не сказал!
– Сюрприз, – усмехнувшись в своей излюбленной манере, Гриндевальд с грохотом опустил передние ножки стула на пол и, отставив почти пустой бокал, хлопнул в ладоши. – Как насчёт ужина? Умираю с голоду, – не дожидаясь ответа, он поднялся и в задумчивости огляделся вокруг. – Но ты знаешь, Ал, кажется, у нас нет еды уже третий день.
– Мерлин мой! – коротко рассмеялся Дамблдор. – Как вы тут вообще жили без меня? Решили податься в аскетизм? Хлеб и вода? Молитвы, стоя на крупе, трижды в день?
Закатив глаза, Гриндевальд буркнул:
– Ага, почти.
Закатив глаза, Альбус со вздохом, словно говорившим «ох, ладно, что уж тут с вами поделать», поднялся на ноги и стал деловито осматривать содержимое шкафов и ящиков. Над головой проносились различные коробки, упаковки и баночки, Ал бормотал что-то себе под нос, заглядывая в каждую пачку и то и дело поправляя сползавшие на кончик носа очки. Вскоре в воздухе стали витать ароматы жареного мяса, специй, выпечки и кофе. Ал в повязанном вокруг пояса фартуке крутился, словно юла, успевая всё и везде, попутно то напевая себе под нос приевшуюся песню, то снова взахлёб что-то рассказывая.
Жизнь Гарри казалась куда как скучнее, и поэтому, рассказав всё, начиная с Академии Авроров и заканчивая увольнением, ежевечерними посиделками с Лидией и вечерами с Гриндевальдом, что, в общем-то, не заняло больше десяти минут, он лишь слушал, о чём разговаривали Геллерт и Ал. Гриндевальд, в свою очередь, на подробности не скупился, но рассказывал в большей степени то, что Альбусу, по мнению Гарри, лучше было не знать. Конечно, не обошлось и без рассказа о походе в Литтл-Хэнглтон. На Гарри посыпались вопросы: что, зачем, как; сумев сохранить видимую невозмутимость, он отвечал Алу то же самое, что в своё время говорил Геллерту. И хотя Альбус был упрям, Геллерт в этом явно его превосходил, а уж если Гарри смог если не убедить, то хотя бы заставить смириться с положением дел Гриндевальда, то и с этим проблем не возникло: после не давших никаких результатов расспросов Ал сдался и больше не затрагивал эту тему.
