Текст книги "Анка"

Автор книги: Василий Дюбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 42 страниц)

В тот же день снова вышли в море. Рыбаки пытались заговаривать с Павлом, но он избегал их взглядов и был молчалив. У второго водоема их настиг «Зуйс», волоча на буксире артельные баркасы. У развилки дорог «Ворон», вздыбившись, повернул назад, обогнул свое стадо, будто заковал его в кольцо, и поплыл вслед за «Зуйсом». Баркасы в нерешительности покружились на месте, сбились в кучу, пораздумали и один за другим присоединились к «Ворону», вплетаясь в хвост «Зуйсу».

Анка взглянула на Кострюкова, звонко засмеялась:

– Видал? За артельными повел.

– Да пора же им к своему берегу прибиваться, ерша им с хвоста, – радостно произнес Кострюков.

– Хорошо, как по желанию, а если по неволе какой?..

– На кого думаешь?

– Невдомек, что ли?.. На атамана…

– А-а-а, Павел? Это силенка, а нам силища нужна.

Уходя с берега, Анка взглядом погрозила морю: «Меня не обдуришь… Эх, Павел, Павел… Гляди, сам не запутайся в сетях, нос расшибешь…»

Из-за горизонта высунулись вороненые тучки, затрепетали и замерли. С севера налетел зябкий ветерок; море лениво вздохнуло, засеребрилось переплескивающейся зыбью, побежало к берегу торопливыми волнами. Волны ударились о подчалки, зашлепали в корму, брызгами рассыпаясь в стороны. Под обрывом заблюмкала вода.

…А вдали, расчерчивая мачтой хмурый горизонт, зорким часовым ходил недремлющий «Зуйс», охраняя рыболовецкие посты бронзокосцев от внезапных налетов северного хищника – Тримунтана…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XXV

За высоким бортом «Зуйса» кровяным пятном трепетало отражение сигнального фонаря, моргавшего с крестовины высокой мачты.

Сидя на корме, Сашка Сазонов дымил трубкой. К нему плотно жались комсомольцы.

Оседая на хромую ногу, Жуков задумчиво ходил по палубе, изредка останавливался. Панюхай ловил его за руки, кивал головой на мигающие в темноте огоньки на баркасах единоличников:

– Будто с нами и вроде нет…

Жуков молча пожимал плечами.

Единоличники поставили сети почти рядом с артелью. Их баркасы то сходились, то расходились, то вновь собирались в кучу; слышались возбужденные голоса:

– Можно и подождать!

– Шею намозолить ярмом всегда успеем!

– А кто тебя в ярмо гонит?

– Стойте! Кто ваш атаман?

– Ты!

– Кого должны слушаться?

– А-а-а!.. Вот ты чем взять хочешь?

– Для того атаманством тебя уважили, что ли?

– Оно мне без надобности. Я говорю: кто желает, прибивайся к нам, а кто нет, отчаливай.

Наступила тишина. Потом опять:

– Ребята! Чего перекликаться зря? Разве не видать, что дорога нам одна с артельными? Век работали гуртом, а теперь?…

Жуков прислонился спиной к мачте, выжидал. Необычное поведение единоличников еще с вечера заинтересовало его. Он чувствовал – что-то должно произойти, потому и не ложился спать; мерял шагами палубу, думал: «Если они решили примкнуть к нам, то почему не заявляют об этом? А если нет, то почему не разошлись на взморье и поставили сети рядом? Может, потому только, что рассчитывают на нашу помощь в случае шторма?»

Не спала и молодежь, слушая Сашку. Голос у него хрипловатый, негромкий. Но слова – будто свинцовые горошины. И бьют прямо в цель, глубоко достают.

– Да. У нас по-иному. Берем всю молодежь, на бригады делим. Соревнуемся. Так оно полезней. И если какая-нибудь бригада захромала в работе – на буксир ее. Помогаем. Ведь всякое дело оно есть общее. Наше, кровное.

Сашка набил табаком трубку, сплюнул за борт, закурил.

– А у вас как?

Ребята молчали.

– То-то, жигало те в бок! Есть поселок Бронзовая Коса. И артель имеется. А комсомольская организация? Тоже есть. Ну?..

Дубов заерзал, кашлянул.

– А богата она? Должна бы быть… А ударники есть? Эх, жигало те в бок!

Сашка вынул из кармана газету, придвинулся к фонарю.

– Вот… Послушайте, о чем «Голос рыбака» пишет: «…15 августа начался конкурс-эстафета на лучшее проведение осенней путины. В эстафете принимают участие 7163 ловца тридцати пяти рыболовецких артелей. Конкурс продлится до 15 октября. Выделен премиальный фонд на сумму 40 000 руб. В числе премий две рыбницы стоимостью в 12 000 каждая, постройка клуба, столовки, детского сада и др.»

А вот еще. «По сведениям нашего рабкора „Шип“ из поселка Кумушкин Рай, артель „Соревнование“ перевыполнила план летней путины на 9,04 процента. Редакция газеты надеется, что эта артель не сдаст взятых ею темпов, а удвоит их и в эстафете по проведению осенней путины придет к финишу».

И еще. Слушайте. «Артель „Бронзовая Коса“ опять позорно плетется в хвосте. Парторганизация слабо боролась за план 1-го полугодия, не давала отпора кулацкой агитации против новых методов лова. Соцсоревнованию и ударничеству не уделялось внимания. Прогулы, простой орудий лова – нередкое явление. Слабо ведется борьба с хищением рыбы…» Ну? Жигало те в бок! Дальше понятно?..

Ребята смотрели на тающие в небе звезды, не отзывались. Сашка толкнул Дубова и Зотова, взглянул на Евгенушку.

– Братва! Да ведь мы же ленинцы! Комсомольцы мы! Разве комсомольцы отставали в чем? Всегда впереди! Поднажмем, а?

Зотов вздохнул, обернулся:

– Чем жать? Сколько нас?

– Есть, жигало те в бок!. На хуторе такая силища – только знай черпай ее. Да умей черпать. По десятку на брата – и веди среди них работу. Есть чем!..

Дубов хлопнул Сашку по руке:

– Верно говоришь!

– Вот она, сила, под боком, – указала Евгенушка на единоличников. – А ты, Зотов, вечно…

– А что я?

– Довольно! – остановил их Сашка. – Мы, комсомольцы, организуем молодежную бригаду. Объявляем себя ударниками, каждый обязуется вовлечь в свою бригаду, а там и в комсомол, по два-три человека из молодежи. И еще обязуемся перевыполнить план осенней путины. Согласны?

– Пиши меня!

– Сначала меня!

– Не важно в списке быть первым…

– Знаю, что в работе! – и Зотов оттолкнул Дубова.

– Погодите. Я вот раньше ее. Как тебя?

– Евгенка.

Да нет. По фамилии. Ну, вот… Значит, Осипова – первая…

Жуков задержался у кормы, окликнул Сашку:

– Что, парень, расшевеливаешь?

– Еще как!

– Шевели, шевели…

К «Зуйсу» подходил баркас. Двое работали веслами, третий сидел у руля, а четвертый стоял на носу. Жуков узнал в нем Павла. Когда подошли вплотную, Павел ухватился за борт и ловко перемахнул на палубу. За ним последовал рулевой. Проснувшийся Панюхай открыл глаза, увидел Павла, а другого не узнал. Они стояли перед Жуковым, переглядывались, но разговора не начинали. Молчал и Жуков. Панюхай встал, подошел к ним, развел руками:

– Ишь ты! Одноштанник Краснов в гости пожаловал. С новостями какими?

– Да вот… – Краснов подтолкнул Павла. – Сказывай.

Павел смущенно посмотрел на Жукова.

– Мы решили всем обществом к вам. Теперь решайте вы.

Панюхай не унимался:

– Это как, одноштанник? Пашка всерьез говорит?

– Погоди, старик, – сказал ему Жуков и к Павлу: – Значит, решили?

– Да.

– Всем обществом?

Павел кивнул головой. Жуков подумал и спросил:

– А, может быть, кто поневоле идет?

Павел не ответил.

– Может быть… ну, кто-нибудь упирался… не хотел?

– Было такое… Но это по темноте, – отозвался Краснов.

– Так, так. Хорошо. Но тут не место говорить об этом. Вернемся на берег, там и решим.

Павел вздрогнул, схватил за руку Краснова:

– Пойдем, – и перенес через борт ногу. – Стало быть… отказ?

– Да нет же, нет. Я тебе говорю, что не можем мы решить здесь. Не вся артель в сборе.

– А мы хотели артельными вернуться на берег.

– На воде не решают такие вопросы. Напишите заявление, и мы рассмотрим его в артели. Чего горячку порешь?

Павел спустился в баркас.

Взволнованный Жуков прошелся по палубе, подумал вслух:

– И чего это он загорелся враз?

– Видать, Анка распалила его, – донеслось с кормы.

Сашка шлепнул Зотова по губам блокнотом и строго сказал:

– Вот, жигало те в бок, была бы охота, работенка есть.

На рассвете ломали перетяги. Улов был неожиданно богатый. Рыбаки с трудом выручали сети, нагружали рыбой баркасы. Сула и чебак шли несметными косяками. Вытряхивая на палубу рыбу, Сашка сталкивал ее в трюм, покрикивал:

– Друзья! Нажмем, а?

– Нажмем!

– Пойдем нынче в ночь?

– Непременно пойдем!

– Каждый день?

– Есть каждый день! – откликнулась Евгенушка.

– Эх, жигало те… Как серебро живое! Кати-ись! – и, поскользнувшись, нырнул в трюм.

Жуков бросил ему веревку, и через минуту из трюма высунулось улыбающееся Сашкино лицо, густо усеянное поблескивающей чешуей.

– Ты, жигало. Горячись, да меру знай, – проворчал Жуков.

– Ничего. Прогулка полезная. Эх, те… Родимая! Вывози! – и рыба посыпалась в трюм.

Единоличники управились раньше, но к берегу не шли. Ждали артельных. «Зуйс» принял на себя с артельных баркасов часть груза, взял их на буксир и повел к берегу. Единоличники двинулись следом.

На берегу рыбаков поджидал представитель треста, приготовивший корзины для переноски рыбы. Поодаль стояли семьи рыбаков. Как только баркасы подошли к берегу, женщины и дети, залезая по пояс в воду, наполнили рыбой ведра, понесли домой – на «котел». Рыбаки грузили корзины, ставили их на дроги, подвозили к пункту. Женщины по два-три раза брали «на котел», и им никто не препятствовал. Представитель треста был на пункте, принимал улов. Взвешивая рыбу и делая пометки в договорных книжках, он прищелкивал языком от удовольствия, восторженно восклицал:

– Вот так урожай! Сам пять, жарь в море опять! – И впервые записал в учетную книгу богатый разовый улов бронзокосцев: триста семьдесят три центнера! Закрыл книгу, не выдержал, вновь подсчитал.

– Триста семьдесят три!..

Павел сдавал рыбу последним и позже всех возвращался домой. От пункта пошел берегом, а потом – тем проулком, в котором жила Анка. Нарочно сделал такой крюк, думая хоть издали увидеть ее. Медленно прошел мимо хижины, украдкой взглянул во двор и на окошко, но нигде не было видно Анки, и Павел, ускорив шаг, свернул на широкую улицу. Вдруг Анка вышла из-за угла, будто поджидала Павла. Остановилась и, качая на руках ребенка, спросила:

– Говорят бабы, улов нынче богатый?

Павел сверкнул глазами, отвернулся. «Вот такими огоньками светились глаза у его отца, когда он был пойман в ерике», – промелькнуло у Анки.

«Неужто не нашла другого чего спросить!» – подумал Павел и ответил:

– Не знаю. На пункте справься.

XXVI

Помещение клуба заполнялось народом. До начала собрания оставался еще час, но рыбакам скучать не пришлось. Сашка бегал из угла в угол, бросал острые словечки, вызывая смех, подмигивал Анке и Евгенушке:

– Забот-то у нас… Знай, работай!

Садился за пианино, бил по клавишам, наигрывая никому неведомые мотивы и, уставившись на Дубова и Зотова, напевал:

– Друзья! Эх, те!.. Черпа-а-ай!.. – и опять подмигивал девушкам.

Сидевший у простенка Павел хмуро косился на Сашку, поглядывал на Анку. Он то поднимался, намереваясь взойти на сцену, то снова опускался на скамейку, прячась за чужими спинами. Но ни Анка, ни Сашка не замечали Павла, не видели, как у него дрожали искусанные губы.

Около Анки стояли двое ребят, и она в чем-то убеждала их. Среди шума Павел едва улавливал отрывки фраз:

– …все для себя… никто не будет за нас работать… и у каждого интерес впереди быть… Ну?..

Евгенушка тормошила девушку и парня, все повторяла:

– Да ей-же-ей правда! – закидывала голову, прикрывала глаза, смялась.

Зотов вертелся около девушек, хороводил их по клубу, нашептывая каждой:

– Сама приди в молодежную бригаду и друга своего приведи! Хорошо покажете себя в работе – в комсомол примем.

– А ну тебя… Затейник!.. – смущались девушки и с опаской поглядывали на матерей.

А со сцены все доносились звуки пианино, тонувшие в разудалом: «Эй, те!.. сили-и-и-ща-а-а-а!»

Григорий пришел в клуб раньше всех. Он часто пересаживался с места на место, выходил на воздух, жадно сосал трубку, возвращаясь обратно, нетерпеливо поглядывал на сцену. И когда там появились Кострюков, Жуков, представитель треста и еще трое рыбаков-коммунистов, Григории поднялся на сцену и несмело приблизился к Кострюкову.

– Ну как… заседали? Обсуждали мое заявление?

Голос его дрожал. Кострюков видел волнение Григория и, чтобы успокоить его, улыбнулся.

– Не кручинься, Васильев. Решили восстановить тебя в партии. Завтра поеду в район.

И крикнул в зал:

– Эй, вы! Буреломы! Переходи на штиль! Открываю собрание! Сашка! Брось дзынькать. К делу.

Рыбаки рассыпались по скамейкам.

Кострюков передал Жукову бумажку, объявил собранию:

– По-деловому давайте, коротко! Через два часа в море выходить! Читай, Жуков.

Жуков встал, зачитал заявление единоличников, подумал, повторил цифру:

– Сто двадцать семь рыбаков. К нам, в артель. Может быть, у кого вопросы имеются?

Собрание молчало.

– Как же мы, прямо так, по списку, молчком примем их или обсудим каждого в отдельности?

– А чего судить? И кого судить?

– Люди известные нам.

– Вали всех разом.

– Товарищи! Я вот почему говорю так: мы берем в артель тех, кто принимает наш устав и кто обязуется безоговорочно подчиняться новым распорядкам. А то после могут быть жалобы, что в артель кого-то втянули насильно, пользуясь его темнотой.

– За глотку того!

– За глотку брать не будем, а пускай сейчас каждый по-честному выскажется.

– К чему речи эти?

– К тому, что я сам слышал в море, кто-то не соглашался идти в артель.

– Я, – поднялся один рыбак. – По темноте не согласен был.

– Вот о чем я и толкую. Ну, а теперь просветлел?

– Просветлеешь, когда за бортом останешься. Куда один денешься? К чему притулишься? Мы уж привыкли так: куда один сазан, туда и косяк весь. Спокон веков гуртом работаем.

Жуков подсел к Кострюкову, что-то сказал ему. Кострюков согласно кивнул.

Поднялся Павел.

– Дозвольте сказать!

– Говори.

– Братцы! – он повел взглядом по залу. – Зачем перекликаться зря? Я привел до артели всех единоличников, я и ответ несу за них. По-моему так: или принимай или отказ давай.

– Павлушка! – окликнул его Григорий. – Смотри, парень, артель – дело кровное. Кровное, говорю!

– А ты что, дядя Гриша, не знаешь меня?

– Знаю…

– Так чего же. Надо будет, кровь из жил своих высосу и артели отдам до капельки, – и, покосившись на Анку, сел.

– Гляди, сосун. Материной титьки не забажалось бы…

Павел обернулся. Позади добродушно улыбались рыбаки.

Анка попросила слова.

– Артель не требует того, чтобы люди кровь высасывали из себя. От каждого вступающего требуется, чтобы он вполне осознал превосходство коллективного труда над единоличным и что новые методы лова для него есть закон.

– Скажите, грамотная какая, – обиженно проворчал Павел.

Кострюков постучал карандашом.

– Довольно!

Жуков поднялся, взял со стола заявление, потряс им.

– Товарищи! Этот документ говорит о том, что вы все сознательно, добровольно желаете вступить в артель.

– Да-а-а! Желаем!

– Все сто двадцать семь человек?

– Все-э-э!

– Хорошо. Теперь я обращаюсь к артельным. Кто выскажется из вас?

– Я!

Павла словно плетью хлестнул этот короткий возглас. «Не меня ли опять хочет укусить?..» – и через плечо сощурился на Анку.

– Товарищи! – твердо прозвучал Анкин голос. – Я против Павла Белгородцева.

– Почему? – робко выпорхнуло из последних рядов.

– А потому, что все же он кулацкий сын… Принимать его рано. Я против – пока. Пока… А потом, когда Павел докажет, что он и сердцем, и душою с нами, можно будет потолковать и о приеме его в артель. И ты, Павел, в обиду не кидайся. Сам должен знать, что рано тебе в артель. Всякое дело порядка требует. Всё.

– Я поддерживаю Анку, – сказал Жуков. – Верно говорит она. Если Павел докажет, что он с нами, примем в артель. А пока рановато…

«Вот почему ты заигрывала со мной? Привел людей в артель, а теперь меня по шапке…» – в бешенстве подумал Павел, но промолчал.

– Кто еще выскажется? – спросил Кострюков.

Желающих не оказалось. Кострюков повернулся к Жукову:

– Кончай.

– Может, еще кто выступит? – спросил Жуков.

– Голосуй список! О чем еще говорить? Дело ясное.

– Ставлю на голосование.

Все, за исключением Павла, были приняты. Кострюков поздравил новых членов артели и обратился к Душину:

– В море больше не пойдешь. Налаживай работу в совете. Сашка, теперь твое слово.

Сашка взбежал на сцену, развернул газету.

Громко прочитал заметки, аккуратно сложил газету и уперся глазами в зал.

– С весны волочите позорище… Со стороны посмотрит чужой человек – и его в постыдный жар бросит.

– Не морочь голову! К делу!

– К делу и клоню. Надо скинуть с себя срамоту эту. На передние позиции выходить и драться так, чтобы без урона, но с победой.

– А что же мы сложа руки сидим?

– По-ударному. По-ленински! – Сашка рассек рукой воздух. – Вот мы, комсомольцы, организовали бригаду. Друзья! Молодежь! Ведь мускулы играют! Вали в нашу бригаду! Эх, жигало те в бок! Давай! Нажме-о-о-ом, а? Эх, те-е!..

– Это как же, не подумавши – бултых в комсомол? – спросила одна из женщин.

– Да нет. В комсомол заявление пишут и принимают на собрании. Зовем в ударную бригаду. А там дело их. Видно будет. Может, кого и в комсомол примем.

– Я же о том и толкую, – сказал Зотов, подводя к сцене девушку. – А она противится.

– Эх, те… голубоглазая. Ну как? Согласна?

Девушка боязливо оглянулась. Зотов подтолкнул ее:

– Не бойся. Мать я уломал.

– Пишите, – засмущавшись, прошептала девушка.

Дубов поставил в ряд у стола девять человек, кивнул Сашке:

– Орлята на подбор. В ударную.

– По воле?

– Чего спрашивать? Не больные же? Пиши!

– Эх!.. Си-и-ила!..

Григорий подошел к Сашке, заглянул в список.

– Чего ты?

– Пометь меня в молодежную. Да скажи: сколько на «Зуйсе» будет работать?

– Двенадцать. А что?

– Отбери их, а остальных давай мне. Согласен?

– Записывай…

Григорий взял у Душина листочек бумаги, сел за стол и махнул подходившим с молодежью Евгенушке и Анке:

– Давай ко мне, девки! Тащи Павлушку. У меня и стар, и млад принимаются.

В молодежную бригаду, не считая Григория, записалось двадцать два человека. Павел не записался. На предложение Григория он ничего не ответил.

Сашка сел за пианино и заиграл «Марш Буденного», а Анка стояла возле и следила за его прыгающими по клавишам пальцами.

– Хорошо играешь, – она улыбнулась.

– Хочешь, научу?

– Хочу.

Павел вскочил с места и вышел.

После собрания Евгенушка ушла из клуба последней. Возле дома Урина столкнулась с Дубовым, хотела пройти мимо, но Дубов остановил ее:

– Погоди…

– Чего тебе?

Оба отвернулись.

– Ты прости меня… Виноват я…

– Я простила…

– Вот… работаем вместе. Тяжко на сердце… Ты молчишь, а мне сдается – злобу таишь на меня…

– Нет, нет, – она замотала головой. – Никакой злобы…

Дубов крепко сжал ее руку.

– Славный ты человек, Евгенка. Уважаю тебя. Вовек не забуду.

Хотел уйти, но она медлила.

– А любовь… потухла?

– Тебя нельзя не любить, Евгенка… Родная…

Евгенушка радостно засмеялась, притянула его к себе:

– Проводи меня до угла…

На улице Анка попрощалась с Сашкой и свернула ко двору Павла. Павел сидел на ступеньках крыльца, жевал цигарку, сердито сплевывал. Анка подошла, села рядом.

– Ты чем питаешься? Кто готовит тебе?

Павел выплюнул цигарку, свернул другую. Молчал.

– Может, кушать хочешь? Пойдем ко мне. Шорба хорошая есть. Да и дочка, гляди, старика измучила.

Павел молчал.

– Слышишь? Брось губы дуть.

– Ну! – Павел рванулся, встал.

– Не ершись.

– А чего вязнешь ко мне?

– Не вязну, а спрашиваю.

– О чем?

– Богатый улов был?

– Насмехаешься?

– Всерьез спрашиваю.

Павел криво улыбнулся.

– Ну… богатый.

– А все оттого, что коллективно и в согласии работали. Вот я и хочу знать: ты просился в артель потому, что коллективный труд пришелся тебе по нутру, или по другим каким причинам?..

Павел взбежал на крыльцо.

– Об этом у кобеля своего спроси. Меня не трогай.

– Ты с ума спятил…

– Брось путать! Знаю я! – он злорадно захохотал. – Как же, и на музыку, и на слова прыткий!.. На все руки мастер! Ма-а-астер!

– Скотина ты! – крикнула Анка; в глазах ее блеснули слезы.

– А ты шлюха! Шлюха! Вон с моего двора! И твоего ублюдка не признаю! Не мой он! Не мой! – и Павел хлопнул за собою дверью.

Анка обернулась. У калитки стоял Панюхай, неумело держа на руках ребенка.

– Эх, Анка… Зря ты… Зря…

XXVII

Крепко прижимая к груди дочь, Анка торопливо шла улицей. За ней впритруску поспешал Панюхай, боязливо озираясь. Ему казалось, что все происшедшее между Анкой и Павлом известно уже в хуторе и что люди исподтишка наблюдают за ними из окон куреней. Возле своего двора Панюхай обогнал Анку, открыл ворота и торопливо направился в хижину. Переступив порог, облегченно вздохнул и грохнулся на скамейку.

– Эх-ма…

Анка положила ребенка на кровать, подошла к отцу.

– Не поддавайся кручине, отец. Загрызет.

Панюхай с укором посмотрел на нее.

– Заела… Срамота заела… И чего ты с ним связываешься, чебак не курица, а?

– Поговорить нужно было. Хотела знать, почему в артель хотел вступить.

– Зря… Воля его… К чему разговор тут?..

– А к тому, отец, что если только по любви ко мне, то грош ему цена.

Панюхай вышел в чулан и вернулся с винцарадой и сапогами.

– Положи харчей в сумку. Пора на берег.

– Шорбы похлебаешь? Разогрею.

– Давай.

Панюхай ел наспех, обжигаясь, то и дело бегал к ведру с водой. Заметив на лице Анки улыбку, опустил ложку, нахмурился. Выбрав из бороды крошки, встал.

– Ну?.. Так мало?

– Хватит. Все нутро обжег.

– А ты не спешил бы. Успеешь.

Анка убрала со стола, взяла дочь и пошла провожать отца. Навстречу им плыла разноголосая песня. Анка ускоряла шаги, торопила отца. Панюхай обиженно ворчал:

– Сама сказывала – успеешь, а теперь бурей прешь? – но от нее не отставал, волоча по песку винцараду.

В тесном кольце молодежи вертелся Сашка Сазонов. И когда он вскидывал головой и руками, ребята вразнобой подхватывали:

 
– Мы – комсомол, страны рабочей гордость…
 

Сашка вдруг опускал руки, и голоса обрывались.

– Куда же ты тянешь? – сердился он на Зотова. – Тебе надо: «а-а-а», а ты: «у-у-у!»

– Учусь… Чего же тебе…

– Пора научиться. Лад песни легкий. А ты, Евгенка, тоже побрехиваешь. Голос у тебя звонкий, да неровный.

– Настроится. Дай срок.

– Верю. Ну, грянули! – и, притопывая ногой, Сашка взмахнул теперь уже шляпой. – Нажимай! Вот! Ладно! Ровно! Эх, те-е-е!..

Анка спустилась к ним. Бодрая мелодия песни взволновала ее. У нее запылало лицо, зашевелились губы.

– Уйди! Дитё разбудят… Ишь как горло дерут.

– Не мешай, отец! – и, улавливая мотив песни, она вполголоса, неуверенно стала подпевать.

Подчалки вернулись от баркасов за рыбаками. Кострюков подал знак Жукову, и тот скомандовал:

– Пора! По местам!

Песня смолкла. Анка подошла к Сашке, восторженно проговорила:

– Хор-рошо!

– Погоди, еще не такую запоем.

– Да и с этой хоть в бой иди. А то у нас не песни, а любовная тошнота одна. А вот это – песня!

– Для боя и готовим ее. А ты, старина, с нами? – обратился он к Панюхаю.

Кутаясь в винцараду, Панюхай тихо сказал:

– А с кем же мне? За дочку я… – и пошел к подчалку.

Возле Анки вырос Павел. Он скользнул по ней беглым взглядом, и к Сашке:

– Ну, ударники. Празднуете?

Сашка улыбнулся.

– От нас рыба не уйдет. Ребята! По местам! – и первый прыгнул в подчалок. – Эй, Дубов! Готово?

Из-за кормы «Зуйса» выглянул Дубов, стоя на подчалке.

– Осталось точку поставить!

– Лепи ее скорей!

Сашка взобрался на палубу «Зуйса», выждал, пока подняли паруса, махнул шляпой:

– Сплывай!

И когда «Зуйс» занес кормой, все стоявшие на берегу увидели горевшую красными буквами надпись:

«КОМСОМОЛЕЦ»

– Видали? – крикнул Сашка на берег. – Вот его настоящее имя! И носить его будет с честью! Эх, те-е-е! Жизнь ты наша буйная! Запевай, братва!

Над притихшим морем грянула песня.

 
– Мы – комсомол, страны рабочей гордость…
Грядущих дней надежда и оплот…
 

Кострюков смотрел вслед уходившим в море баркасам, настораживал ухо. И когда ветер унес песню далеко в море, он вздохнул, улыбнулся.

– Вот ведь… Правду говорит парень: сили-и-ища!..

– Силы нам не занимать, – отозвался Жуков. – Надо только уметь раскачать ее, организовать. А Сашка парень – огонь!..

– На все молодец! – с восхищением произнесла Анка.

Жуков обернулся и шутливо погрозил ей.

Молодежь не спала. Поставив сети, ребята подвели баркасы к «Комсомольцу», бросили якоря и перебрались к Сашке разучивать песни. Они громко спорили, кричали, смеялись и снова принимались петь.

Под брезентом заворочался Панюхай. Он высунул голову, пожмурился на фонарь, зевнул, потянулся. Посидел в задумчивости, встал и, почесывая поясницу, подошел к корме.

– Ну, чебак не курица, не наокались? Поспать нельзя!

Отвернулся, еще зевнул, сказал в сторону:

– Бывалыча… заиграют песню… Эх-ма… Длинная да высокая… за тучи уходит. А потом спустится, в море окунется и опять до небес летит. Нынче же, ок да ак, без клешни рак… Тьфу! Спать ложились бы, что ли?

Он потоптался, покряхтел и щипнул Сашку.

– Что ты, деда? За девку меня принял? – засмеялся Сашка.

– Не шуми. – И на ухо ему: – Зачем девок накликал? Притулиться некуда…

– А ты с чердака…

– Булькотеть будет… Учуют, поганки.

– Нет, песней заглушу. Валяй.

Сашка затянул песню, все подхватили. Он рубил воздух рукой, тормошил товарищей, выкрикивал:

– Громче! Крепче! А ну, чтоб море всколыхнулось! Не жалей глоток!

И только что Сашка вошел в азарт, как его опять ущипнул Панюхай:

– Чего глотку рвешь? Потише бы.

– Уже?…

– Не к куме на беседу ходил, – и полез под брезент.

Голубоглазая девушка, завербованная Зотовым в ударную бригаду, каждый раз по окончании песни заливалась задорным смехом, повторяла:

– Чудно… Право, чудно.

– А что здесь чудного? – не выдержал Сашка.

– Как же, поем: «Мы – комсомол…», а какие же мы комсомольцы? Нам больше к лицу такие песни, как «Догорай, моя лучина» или «Пущай могила меня накажет». Право, чудно.

Сашка строго посмотрел на Зотова.

– Плохо работаешь, братец. Разъясни и внуши ей…

– Да я все зубы поломал об нее.

Сашка оттолкнул Зотова, подсел к девушке.

– Эта песня молодежная. Ее могут и должны все петь. И старикам, и детям на пользу.

– Да нет, если в комсомоле быть, тогда она подойдет, а то как-то чудно.

– Чего ж чудно? А ты тоже в комсомол… – посоветовал Сашка.

Девушка тронула Сашку за рукав, робко проговорила:

– А что, могла бы я выполнять какую-нибудь нагрузку?

– Могла бы. Хочешь, мы дадим тебе работу?

Она спросила шепотом:

– И в комсомол возьмете?

– Возьмем, если заслужишь.

– Танька! Чего на ухо шепчешь? Давай начистоту. Дело общее, – обидчиво бросил Зотов.

Девушка смутилась. Но овладев собою, сказала громко:

– А я думала – теперь же вступить можно.

– Дубов! – окликнул Сашка. – Слышишь? Ребята даже не знают порядка вступления в комсомол.

– Каюсь.

– Эх, те… – и к девушке: – Сразу нельзя. А почему тебе сейчас загорелось?.. Ну?

– Чтоб вернуться комсомолкой… А то… – она замялась, – родители не дозволят… Не пустят.

– Не бойся, – успокоил ее Зотов. – Когда в бригаду брал, уломал же их? Ну, и теперь на шелк обработаю. У тебя родные – золото. Только умей подойти к ним: Не бойся, помогу.

– Да ну тебя… – девушка смеясь потрепала его за волосы.

Один из парней свернул цигарку, придвинулся к Сашке.

– Дай-ка огонька.

Затянулся дымом, хитровато посмотрел на Дубова, кашлянул.

– Да-а. Мы вот сызмальства вместе. И на берегу и в море. В работе и на сходках. Все гуртом делаем. А как только сбор комсомольцев, мы за бортом. Двери на крючке, не войдешь.

– Ты к чему это? – спросил Зотов.

– А вот к тому же. Этот крючок за сердце цеплял нас. Обидно было. Мы хотели сорвать его. Собралось нас пять человек, сговорились. Решили к комсомолу прибиться, а как – не знали.

– Эх, жигало те…

– Терзаюсь, братцы… От стыда горю… – вполголоса произнес Дубов и надвинул на глаза шляпу.

Сашка объяснил порядок вступления в комсомол.

Парень подумал, встал и, бросив за борт цигарку, взмахнул шляпой.

– Ребята! Давно мы желание это имеем. Давайте так сделаем, чтоб все, кого носит на себе «Комсомолец», добились этого звания. Подадим заявление в комсомол.

– Чего ж!..

– Дело!..

– И дадим обещание: покрыть недодачу весеннего и летнего улова и перекрыть теперешний план. Верно?

– Порядок!

– Сашка! Пиши!

– Прежде Таньку! – вставил Зотов.

– А поможешь, если мать…

– Сказал же.

Сашка ощупал себя, пошлепал по карманам.

– Эх, жигало те… Куда запропастился?

– Чего ищешь?

– Блокнот.

Не прошло и десяти минут, как голубоглазая девушка отвела Зотова в сторону, заговорила тревожно. Зотов ловил ее руки, шутливо приговаривал:

– Не мажь, Танька. Не мажь.

– Нет, выпиши меня. Чего ж я одна? Никто из девок не записался.

– А вот ты и должна теперь обрабатывать их.

– Не желаю одна. Дома загрызут. Выпиши.

Под брезентом закряхтел Панюхай:

– В лес пойдешь, волк укусит. В море кинешься, акула, проглотит. В комсомол вступишь, родители загрызут. Да-а-а… Много вас покусанных валяется. Вон, от моей Анки ничего не осталось. Всю искусал. Эх, силов нету. Я бы вам, чебак не курица, заварил шорбу. В печенке засвербело бы…

Ребята засмеялась. Виновато улыбнувшись, девушка умолкла. Наговорившись досыта, молодежь решила было вздремнуть, но тут поднялся. Дубов, заявил:

– Слово имею!

– Говори.

– Скоро будет светать. Я предлагаю проверить сети. Ежели рыба есть, поломать перетяги. Часть из нас повезет улов к берегу, а часть останется на месте. Посушим на баркасе сети и в море их опять.

– Здорово! – поддержал Зотов.

– Вот тогда мы ни одной минуты не потеряем даром. Только качай рыбу из моря! – Сашка перегнулся через борт, крикнул: – Дядя Григорий! Эй, Васильев!

Спавший на баркасе Григорий быстро поднялся. Сашка сообщил ему о решении молодежи.

– Ну, что ж. Умно придумано, – одобрил Григорий. – Можно и к делу.

– По местам!

– А кто в море останется?

Сашка ответил:

– Ребята. А девки пойдут к берегу.

Баркасы подошли к буйкам. Сашка включил мотор. «Комсомолец» задрожал, скользнул за баркасами.

Работали втемную, молча. Только изредка слышался хрипловатый Сашкин голос:

– Свети ближе! Не урони! Ну, ну!.. Черпа-а-ай!..

Рыбаки цепляли крючками перетяги, подавали багры на судно. Сети поднимали на палубу, освобождали их от груза и вновь возвращали на баркасы. Там их вешали на реи, проветривали. Девушки в работе не уступали ребятам. Мокрые с ног до головы, не отдыхая ни минуты, они ловко выбирали из сетей рыбу, сбрасывали в трюм.

К рассвету работа закончилась. Весь улов четырех постов «Комсомолец» принял на себя. На соседних постах тоже управились и сушили на реях сети. «Ворон» и пять баркасов снялись раньше и были уже километрах в трех от поста. «Комсомолец» вскинул паруса, отдал пресную воду тем, кто оставался в море, и помчался вдогонку «Ворону». Но настиг его только у берега.

– Ты что ж это, жигало те в бок, втихомолку рванул?

– А чего мне? Баркас – что сокол поднебесный. Удержу нет. Эх, только правь! – хвастливо отозвался Павел. – Да и вольный я. Не артельный…

– Нехорошо, брат. Надо согласным быть, раз артели придерживаешься.

– Не тебе меня учить.

– Не учу, а по-дружески…

– Собака кошке не друг.

– Не пойму я тебя, Павел.

– А вот ежели еще раз ляжешь на моей дороге, тогда поймешь…