Текст книги "Анка"

Автор книги: Василий Дюбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 42 страниц)

– Бачив, – сказал Кавун.

– Но ведь летчик, наверное, сгорел?

– А может, и сгорив, раз его литак подпалыли. На войне так: или враг нас или мы врага. Ясно, дочка?

– Ясно, – вздохнула Анка.

– Ото ж иди видпочивай.

Зенитные орудия и пулеметы немцев открыли сильный огонь. Трассирующие пули, оставляя за собой светящийся след, густо прошивали воздух. Это было похоже на огненный ливень, только вопреки всем законам природы сверкающие струи не падали вниз, а потоками устремлялись в темное небо.

Летчик Орлов, хладнокровный и никогда не терявший самообладания, вел свой самолет как раз туда, где бушевал свинцовый ливень. У него остались две бомбы и надо было подавить пулеметные гнезда противника.

Он видел, как его товарищи, отбомбившись, выпустили по одной зеленой ракете. Это означало, что они уходят за перевал, на базу. Но Орлов не изменил курса, он вел самолет на цель.

И вот, когда цель была совсем близко, летчик почувствовал, как что-то обожгло правую ногу чуть повыше колена. Потом боль отдалась в голове, будто кто-то вонзил в мозг острие булавки.

«Неужели ранен?..» – он попробовал согнуть в колене ногу, потянул на себя; нога не повиновалась.

Вдруг яркая вспышка ударила по глазам, ослепила на мгновение. Орлов зажмурился. Через две-три секунды он открыл глаза. Пламя бушевало уже над его головой. Сбросив бомбы, Орлов пролетел еще немного, напряг все силы и вывалился за борт самолета.

Парашют раскрылся так близко от земли, что Орлов неизбежно разбился бы. Он поздно вырвал кольцо. Но, к его счастью, шелковый купол парашюта зацепился за крону высокой пихты. Ветви, ломаясь, затрещали и замедлили падение. Достав из кармана перочинный нож, летчик поспешно обрезал стропы и пополз. Снег, валивший крупными хлопьями, заметал след.

Весь остаток ночи Орлов с короткими передышками полз лесом по снегу. Надо было как можно скорее и дальше отползти от места приземления. Он попытался встать на ноги, цепляясь за гибкие стволы молодого дубняка, но не смог. От нестерпимой боли в ноге закружилась голова, и несколько минут Орлов лежал на снегу без движения.

По ровному месту еще можно было кое-как ползти, а вот подъем, хотя бы и по отлогому склону, причинял невыносимые страдания. И все же, пересиливая мучительную боль, Орлов полз. Он понимал, что надо ползти во что бы то ни стало, быть в движении, пока окончательно не иссякли силы. И, хватая пересохшими губами снег, он упорно продвигался вперед, поддерживаемый надеждой, что в конце концов ему попадется в лесу какая-нибудь обжитая или заброшенная халупа, где он сможет вскрыть индивидуальный пакет и перевязать рану. Но ни халупы, ни даже медвежьей берлоги не встретилось ему на его тяжком пути.

Светало, когда измученный, теряя последние силы, Орлов дополз до поляны.

«Больше не могу… Все… кончено…» – и он ткнулся лицом в мягкий пушистый снег.

Но тут его острый слух уловил чьи-то тихие голоса. Орлов весь напрягся. Вот он различил среди приглушенных голосов одно, второе, третье русское слово. Да, это родная русская речь.

«Неужели?..» – Орлов последним усилием приподнял голову, хотел крикнуть, но из запекшихся, потрескавшихся от жара губ вылетел слабый хриплый стон. А голоса, хоть и приглушенные, были совсем близко, рядом…

Орлов сделал еще одну попытку сдвинуться с места и обессилел вконец. Тогда негнущимися пальцами он отстегнул Кобуру, вытащил пистолет и выстрелил. Голоса смолкли. Орлов выстрелил еще раз. И каково же было его разочарование, когда из кустов высунулись двое с немецкими автоматами. Один был в полушубке, другой в немецкой шинели.

«Фрицы, – решил Орлов. – Но советский летчик в плен не сдается… – он поднял пистолет. – И для вас хватит, и для меня один патрон останется…» – Рука его дрожала, он не мог прицелиться. Выстрелил наугад.

– Товарищ! – вполголоса окликнул его Юхим Цыбуля, одетый в полушубок. – Ты летчик? Русский? Мы – партизаны. Товарищ, – и глаза его тепло засияли, – мы тоже русские. В кого же ты стреляешь?

Пистолет выпал из рук Орлова. Юхим подбежал к летчику, опустился возле него на корточки.

– Свои, свои, товарищ… Это твой самолет подожгли фрицы?

– Мой, – прошептал Орлов и впал в беспамятство.

– Беги на медпункт, – сказал Юхим партизану, дежурившему с ним у пулемета. – Живо!..

Партизаны обогнали Анку. В полушубке и с санитарной сумкой она увязала в глубоком снегу и, запыхавшись, часто останавливалась, чтобы перевести дыхание. Близ поляны Анка встретила партизан. Они несли Орлова на плащ-палатке. И каким иссиня-бледным ни было его лицо, заострившееся, как у мертвеца, Анка узнала Орлова. Она коротко вскрикнула «Ох!..» – и привалилась к дереву.

– Он жив?

– Ти-и-ше. Жив.

Чего угодно могла ожидать Анка здесь в горах, только не этой огромной радости…

«Наверно, судьба вознаграждает меня за перенесенные испытания», – Анка рывком сорвалась с места и бросилась вслед за партизанами, которые осторожно несли Орлова к ущелью. Она молча шла рядом, не в силах оторвать глаз от изменившегося обескровленного лица любимого.

Раненого летчика принесли на медпункт, положили на постель.

– Товарищи, пусть кто-нибудь один из вас останется, остальные уходите, – сказала Анка. – Тесно здесь. Скажите Юхиму Тарасовичу, что вы принесли на медпункт летчика Орлова. Пусть он придет немного позже, я пока сделаю перевязку.

Партизаны ушли. Анка вынула из чехла свой финский нож, попросила партизана снять с Орлова унты, разрезала меховую штанину. Она работала быстро и умело. Партизан помогал ей. Рана была рваная, осколочная. Анка осторожно обработала ее, смазала края йодом и забинтовала.

– Ну вот… – облегченно вздохнула она. – Спасибо тебе, дружок.

И только партизан ушел, кто-то постучал. Анка открыла дверь. У порога теснились Кавун, Васильев, Краснов.

– Анка, це вин? Орлов? – спросил Кавун.

– Посмотрите. Я еще сама не верю своим глазам.

Все вошли в хижину.

– Он, только до чего же изменился, бедняга, – наклонился над раненым Краснов.

– Це той самый, шо на Косу прилитав?

– Тот самый.

– Счастливая ты, Анка, – улыбнулся Васильев.

– Григорий Афанасьевич, всю жизнь у меня счастье из рук ускользает…

– Теперь не ускользнет.

Кавун кивнул в сторону Орлова.

– Спит?

– Все еще не приходит в сознание.

– Тогда пишлы, товарищи, – распорядился Кавун, и все тихо вышли из хижины.

С каждым днем Орлов чувствовал себя все лучше. В этом немалую роль играло то обстоятельство, что рядом с ним была Анка. Общее состояние его здоровья заметно улучшилось, но на ногу стать он еще не мог.

– Не раздроблена ли кость? – не на шутку встревожилась Анка.

– Нет. Думаю, осколок слегка задел кость, но все же временами пока чувствую острую боль.

– Это потом пройдет?

– Конечно, пройдет. Дай срок, и я снова обрету крылья.

– Даю, – улыбнулась Анка, – только поскорей бы окрепли твои крылья.

Как-то Анка сидела на краешке лежанки и неотрывно смотрела на спящего Орлова. Вдруг он открыл глаза и с удивлением посмотрел на Анку. Она улыбалась светлой, радостной улыбкой, а по щекам ее катились слезы.

– Что с тобой, Аннушка? Ты плачешь?

– По дочке истосковалась… по Валюше.

– А где ты оставила ее?

– В Кумушкином Раю.

– С кем?

– С отцом. Там же остались и Евгенушка с Галей.

Орлов погладил Анкину руку, сказал:

– Успокойся, родная. Валюша не одна. И дедушка, и Евгения Ивановна присмотрят за нашей дочкой.

Анка нежно посмотрела на Орлова и поцеловала его в голову.

Над очагом был подвешен котел. В нем кипела вода, выплескивалась на пылавший валежник.

– Яшенька, сними рубашку, я постираю.

– Хорошо. Помоги мне подняться.

За дверью послышался трубный голос Бирюка:

– Анна Софроновна, можно к вам?

– Заходи, заходи!

Бирюк вошел в хижину.

– Ты что же не приходишь? – корила его Анка. – Уже все бронзокосцы навестили больного, а ты и глаз не-кажешь.

– Да неудобно, Анна Софроновна, беспокоить… А вот прослышал, что больному полегчало, и пришел.

– Яша, ты помнишь его? Секретарем сельсовета работал.

– Помню. Здорово, земляк.

– Здравствуйте, товарищ Орлов.

– Извини, сесть-то не на что.

– Мы, партизаны, ко всему привычные, – и Бирюк опустился на земляной пол. – К тому же я ненадолго…

Анка, помогая Орлову надеть гимнастерку, спросила:

– Что это у тебя, в кармане?

– В левом кармане? А-а… Можешь посмотреть.

Анка вынула голубой конверт, извлекла из него письмо и снимок Ирины. Прочитала письмо, посмотрела на карточку, подняла плечи.

– Ничего не понимаю…

– У фронтовиков такой закон: если поступит в часть подобное письмо, его вручают тому, кому всем коллективом присудят. Вот мне и присудили. Как ни отпирался, ничего не вышло. Пришлось подчиниться… Ты не ревнуешь? – улыбнулся Орлов.

– Что ты, Яшенька! – Анка подошла к нему и, не стесняясь Бирюка, поцеловала. – Родной мой, я же верю тебе… А девушка чудесная. Ты писал ей?

– Нет.

– Зря.

Бирюк поднялся.

– Покажите-ка… Да, видная девка. Но не красивше Анны Софроновны.

Он вернул снимок, пожелал больному скорого выздоровления и вышел из хижины.

После короткого размышления Бирюк зашел к Кавуну.

– А-а, Харитон. За якою справою пожаловал?

– По деликатному делу, товарищ командир.

– Кажи, шо там у тебя.

– Да вот… проведал я больного.

– Добре зробыв.

– Так-то оно так, да выходит, не все хорошо…

– А шо?

– Орлов и Анка под одной крышей вдвоем… Неловко как-то… Обнимаются, целуются… Ну, скажем, это при мне… А если при другом?.. Да при третьем?.. Какие пойдут разговорчики в отряде? Это я вам как командиру… как родному отцу… Ведь я уважаю Анну Софроновну… И чтобы о ней дурно говорили…

– Вот что, Харитон, – строго оборвал Кавун. – Дело это тебя не касаемо. Так что не суйся, куда не просят. Зря доброго имени Анки трепать я не позволю…

– Да что вы, товарищ командир, конечно, Анна Софроновна чести своей не уронит, я хорошо знаю ее. Но… прошлое-то люди помнят…

– И мы гарно знаемо…

Встретив Паука, Бирюк сказал с досадой:

– Сорвалось, черт… Хотел, чтоб командир убрал Анку с медпункта. Орлов остался бы один. Уж я бы не упустил случая… летчика того… тихо под ноготь…

XXXIII

Когда Анка поутру заглянула в «штаб», Кавун весело спросил:

– Як там летчик?

– Прыгает! – засмеялась Анка. Глаза ее радостно сияли.

– Шо?

– Скачет, говорю, вокруг очага. Бирюк сделал ему уродливые костыли, на которые нельзя смотреть без смеха, а он, как дитя малое, им радуется. Потеха!

– А як у него с температурой?

– Спадает. С ногой еще плохо, ступить на нее не может.

– Раз температура спадае, значит, мои опасения булы напрасными.

– Какие опасения?

– Я боявся гангрены. Но, видно, болезнь его закинчится благополучным исходом.

– И я верю в счастливый исход.

В хижине было тепло и уютно, но Анке в эту ночь не спалось.

«С чего бы это?» – думала Анка, закрывая глаза, но сон не шел к ней.

За перегородкой, где находился раненый Орлов, было тихо. Как он себя чувствует? А вдруг ему стало хуже. Она тревожно вскакивала с постели, набрасывала халат и долго прислушивалась. Из-за перегородки доносилось ровное дыхание.

«Спит…» – и Анка, успокоенная, уходила к себе.

Все же уснула она только на рассвете. Но поспать так и не пришлось. Через час ее разбудили неясный гомон и топот ног. Анка торопливо одевалась. Она уже различала знакомые голоса.

– Васильев!..

– Иду!..

– Михаил Лукич!

– Слушаю!

– Возьми человек пять и заслони вход в ущелье с этой стороны.

– Закупорим!

– Разбудите Анку!

– Я готова, товарищ командир! – Анка выбежала, захватив санитарную сумку.

– Пишлы…

Было уже совсем светло. На поляне шла перестрелка. Мины, падая с высоты на густой лес, ударялись о ветви дуба, с треском разрывались.

– Ишь, якими гостынцями швыряются, – сказал Кавун, подходя к поляне.

Вдруг пулемет смолк. Кавун подошел к Цыбуле:

– В чем дело?

– Ленты пустые, товарищ командир. Все патроны расстрелял. Зато фрицев не пропустил, отхлынули, гады, назад.

На поляне валялись трупы немецких солдат.

– Твоя работа? – спросил Кавун.

– Его, – ответил напарник Юхима.

– Так они же лезли прямо на рожон, чумные гады. От них за версту шнапсом несло.

– А где Васильев?

– Повел партизан в обход. Он слева нажал на фрицев и погнал их туда, откуда бил миномет. Слышите? Уже не стучит и мины не летят.

Анка бросилась вправо. Там послышались выстрелы.

– За мной! – крикнул Кавун Цыбуле и его напарнику и последовал за Анкой.

Но она уже скрылась в лесу.

Тем временем Бирюк, отстав от партизан, которых повел Васильев, лежал на снегу у кромки леса и обозревал поляну. Позади него затихала редкая перестрелка.

«Васильев с партизанами добивает остатки, – с горечью подумал он. – Эх, сорвалось…»

Но там, в лесу, куда побежала Анка, а за ней Кавун, участились выстрелы.

«Дураки, – ругал Бирюк немцев. – На пулемет полезли… А потом, как стадо баранов, рассыпались… Надо бы тихо, ужом подползти…»

На этом размышления Бирюка были прерваны. Отбиваясь обнаженнной шашкой от наседавших на него немцев, Кавун медленно пятился из лесу на поляну. Взбешенный офицер, указывая пистолетом на Кавуна, что-то выкрикивал на своем гортанном, лающем языке, но приблизиться к Кавуну не решался и почему-то не стрелял в него. Видимо, он хотел взять живьем этого грозного, богатырского телосложения командира партизан, только не своими руками, а руками солдат.

Вдруг Кавун резко повернулся, сделал несколько стремительных прыжков и прислонился спиной к дубу. Этим маневром он обеспечил себе более выгодное положение для обороны. Офицер, притаптывая снег позади солдат, толкал их в спину пистолетом. Один солдат бросился на Кавуна, но в воздухе вспыхнул холодный блеск острой стали, и голова гитлеровца полетела с плеч. За ним было кинулся второй, но в страхе отпрянул. Тогда Кавун, не теряя ни секунды, одним броском очутился возле солдата и молниеносным косым ударом по плечу прикончил его, отделив от туловища голову и левую руку. Это был удар страшной силы, при виде которого немецкий офицер оцепенел на несколько секунд…

«Халява, а не офицер… Чего же не стреляешь?..» – заерзал на снегу Бирюк и взял Кавуна на мушку карабина. Из лесу на поляну выбежала Анка с пистолетом в руке. Выстрелы Бирюка и Анки слились в один короткий звук. Разом, словно по команде, упали на снег Кавун и немецкий офицер…

Смолкли выстрелы. В лесу снова воцарилась тишина. Прошло около часа, как партизаны унесли Кавуна и вернулся на базу со своим взводом Григорий Васильев, а Бирюк все лежал на месте. Он заметил неосторожное движение одного немца, лежавшего среди убитых на поляне, и выжидал… Немец лежал на спине. Приподняв во второй и третий раз голову и осмотревшись, немец перевернулся на брюхо и пополз, не переставая боязливо озираться. Он полз прямо на Бирюка. Вдруг немец стал забирать в сторону. Достигнув кустарника, он поднялся на ноги и пустился было бежать, но приглушенный шипящий окрик позади – «Хальт! Хенде хох!» – приковал его к месту. Подняв руки, немец медленно повернулся.

«Хитрый, аспид, убитым прикинулся», – усмехнулся Бирюк и кивнул через плечо:

– Плен… Топай!

Перепуганный немец повиновался. Стоявшие в конце поляны часовые, увидев Бирюка, конвоировавшего немца, засмеялись:

– Доброго осетра словил, – похвалил кумураевец.

– Не рыбак, а счастье рыбацкое так за ним и ходит, – съязвил бронзокосский партизан.

– Попробуй словить такое счастье, – угрюмо огрызнулся Бирюк.

– Черт косолапый. Да я таких сопливых фрицев нынче дюжину перешиб.

– Топай, топай, аспид! – прикрикнул Бирюк на немца.

В отряде подсчитывали потери. Оказалось: убитых – одиннадцать; легкораненых – шесть; тяжело – двое: один боец, которого поместили к Орлову, и Кавун; без вести пропавших – тоже двое: один кумураевский рыбак и Бирюк.

– Таких потерь мы еще не имели, – покачал головой Краснов.

– Но и схваток таких тоже не было, – возразил Васильев. – Шутка ли, целая рота с минометом навалилась на нас.

В пещеру вбежал партизан.

– Товарищ командир, один пропавший сыскался, – обратился он к Васильеву.

– Кто?

– Разведчик наш.

Вошел Бирюк, подталкивая немца.

– Топай, топай, аспид.

– Вот черт! – воскликнул Краснов. – Повторно воскресает из мертвых. И каждый раз не с пустыми руками приходит.

– Зачем ты приволок его? – нахмурился Васильев.

– Трофей, товарищ командир. А раз он мой трофей, дозвольте мне же дать ему путевку к его прабабушке.

Васильев махнул рукой и отвернулся.

– Топай! – кивнул Бирюк немцу…

…Метрах в трехстах от лагеря Бирюк остановил немца, выстрелил два раза вверх из карабина, тихо сказал:

– Рви когти. Да живо. Ну?

Немец стоял на месте, ничего не соображая.

– Беги, дурак… Драпай…

Немец понял. В его глазах загорелась надежда. Он улыбнулся, залепетал:

– Ка-ме-рад… Ту-ва-рыш…

– Идиот! – злобно прошипел Бирюк. – Я тебе, туды и растуды, в душу и печенку, такого товарища дам… Беги! – и показал ему, куда надо бежать. – Туда, туда, аспид вонючий.

Словно налетевший шквал подхватил немца, и он помчался с такой резвостью, что ему впору было с зайцем бегать наперегонки. Но совсем близко прогремела автоматная очередь. Немец как-то странно подпрыгнул и нырнул головой в снег. Бирюк кинулся на звук выстрела. По склону вниз сползал кумураевский рыбак, оставляя на снегу кровавый след. Он-то и считался без вести пропавшим. Увидев Бирюка, партизан обрадованно заговорил:

– Ишь, собака… Это он от тебя хотел убегти! Но я его ловко срезал. Помоги-ка, браток. Рана тяжкая у меня…

Бирюк грубо оттолкнул ногой протянутую руку партизана, выстрелил ему в голову, вскинул на плечо карабин и неторопливо зашагал к ущелью.

Пуля, посланная Бирюком в Кавуна, пробила грудь. Кавун лежал на спине в забытьи. Васильев и Анка сидели против него и молчали. Наконец раненый открыл глаза. Он долго, щурясь, всматривался в Васильева.

– Грицко? – голос был слаб, еле слышен.

– Я, Юхим…

– Добре…

– Видал, как ты работаешь своей шаблюкой. Человека надвое раскалываешь.

– Шо?

– Я говорю, богатырский у тебя удар шаблюкой.

– Ни… Це удар… буденновский… Жалию, шо ката… офицерика… не успив… – Кавун перевел дыхание и закрыл глаза.

Анка приложила палец к губам. Васильев поднялся и на цыпочках вышел.

XXXIV

Новый, 1943 год народные мстители отряда «Родина» встретили невесело. Умер тяжелораненый кумураевский рыбак. Здоровье Кавуна не улучшалось. Орлов был в угнетенном состоянии. Он все еще не мог ступать раненой ногой, а ему не терпелось включиться в боевые действия товарищей, помогать.

Январь выдался тяжелым. Немцы повторили налет на отряд. Бой был продолжительным и упорным. Противник не имел успеха и бежал, оставив в лесу немало трупов. Но и отряд потерял только убитыми восемнадцать человек. Тут уж «потрудились» Бирюк с Пауком, набившие руку в предательской стрельбе по партизанским спинам в горячке боя.

Наступил февраль. Положение малочисленного отряда еще больше ухудшилось. Патроны и запасы продовольствия подходили к концу. Вышел весь спирт. Анка перевязывала раненых ржавыми от крови, стиранными без мыла бинтами. А тут еще в тяжелой схватке с немцами осколком мины тяжело ранило Васильева в голову. Особенно плохо было ему по ночам. Он метался в жару, бредил и только к утру затихал. Командование отрядом принял Краснов. Днем, когда Васильеву становилось немного легче, он спрашивал Краснова:

– Лукич… Ты послал Бирюка в разведку?

– Я же тебе еще вчера говорил, что послал.

– Ага… Значит, забыл я… И что же?

– Да вот… еще не вернулся.

– Как народ?

– Разве ты не знаешь наших рыбаков? Народ крепкий, одним словом, морская душа.

– Совершенно верно… – Васильев подумал и сказал: – Позови сюда Анку…

Краснов вышел и скоро вернулся с Анкой.

– Вам лучше? – спросила Анка, положив руку на лоб Васильеву.

– Плох я… А позвал вот зачем…

– Слушаю.

– Поручение тебе…

– Какое?

– Сходи к Пахомовне… Узнай, не появлялся ли ее старик? Нам во что бы то ни стало… надо связаться с каким-нибудь отрядом… Непременно… Обязательно…

– Ясно.

– А ты, командир, как, одобряешь? – спросил он Краснова.

– Да какой я командир без Тарасовича и тебя, – вздохнул Лукич.

– Шо? – проснулся Кавун.

– Ничего, Тарасович… – сказал Васильев. – Спи, спи… – и махнул рукой.

Анка вышла. Краснов тоже направился к выходу. Васильев задержал его.

– Лукич, погоди.

Краснов вернулся.

– Слушаю, Афанасьевич.

– Ты куда торопишься?

– Да мы там носилки мастерим из палок и плащей. Знаешь, в случае перехода…

– Вот-вот… – перебил его Васильев. – Об этом я и хотел сказать тебе… Иди!

На этот раз Бирюку повезло больше. Немецкие солдаты отобрали у него карабин, но не раздели. В поселке Пятигорское его ввели в знакомую уже хату, порог которой он переступил с большой неохотой.

«Опять наставит фонарей под глазами…»

Бирюка встретил все тот же лейтенант. Он по-прежнему был пьян, но не дрался. Вежливо предложил стакан самогону и кусочек, граммов в сто, соблазнительного кубанского сала. Бирюк одним махом осушил стакан, облизал губы и, не жуя, словно мартын, проглотил сало. Лейтенант распорядился отвезти Бирюка в Горячий Ключ, а оттуда его доставили в Краснодар.

Войдя в кабинет и поздоровавшись с майором, Бирюк сразу заметил, что произошло что-то неладное. Лицо Шродера было озабочено, взгляд беспокойно перебегал с одного предмета на другой. И еще бросилось в глаза Бирюку: на левом рукаве френча майор носил черную повязку.

– Кто-нибудь из родственников приказал долго жить? – сочувственно кивнул на повязку Бирюк.

– Фюрер объявил траур.

– Это по ком же?

– Под Сталинградом героически погибла наша шестая армия. Фельдмаршал Паулюс в плену. Вся Германия в трауре.

Бирюк открыл рот, но так и не произнес ни звука.

В партизанском отряде не было рации, а населению немцы сообщали заведомую ложь. Фашистская печать освещала события, происходившие за пределами Краснодарского края, в извращенном виде. Поэтому на Бирюка эта новость произвела впечатление удара грома среди ясного неба. Но ему предстоял еще один, более чувствительный удар. Бирюк не знал, что с поражением немцев под Сталинградом началось массовое изгнание гитлеровцев из пределов Северного Кавказа.

– Война, – говорил майор, – похожа на картежную игру. Бывают выигрыши и проигрыши. Удачи и неудачи. Победы и поражения. В конечном счете побеждает тот, кто сильнее.

– Само собой… – буркнул Бирюк.

– А германская армия доказала, что она самая сильная в мире… и не-по-бе-ди-ма-я. У нее крепкие нервы и бодрый дух. – Шродер прошелся по кабинету, задержался возле висевшей на стене карты, спросил, не поворачивая головы:

– Что Паук?

– Жив-здоров.

– Ты доволен им?

– Доволен. Он, аспид, осторожный.

Майор сел за стол, откинулся на спинку кресла, сказал:

– Давай коротко, но обо всем…

Бирюк рассказал о тяжелом положении, в котором очутился партизанский отряд, о раненом летчике, ползком добравшемся на базу, о серьезном ранении Кавуна и Васильева, о потерях партизан, причем аккуратно подсчитал свои и Пауковы предательские выстрелы. Закончил он повествование с явным огорчением:

– Ведь целился в голову, а попал в грудь. Здоровый, аспид, этот Кавун, главарь ихний. Гляди, и вырвется из когтей смерти. Но все равно я прикончу его.

– Нет! – выпрямился в кресле майор. – Теперь ты должен спасти ему жизнь. Это будет расценено советскими властями как проявление горячего, героического патриотизма с твоей стороны.

Бирюк озадаченно захлопал глазами. Он не понимал майора.

– Не удивляйся. Слушай внимательно и не падай духом… – продолжал немец. – Наша армия временно оставляет Северный Кавказ. Уже начался ее планомерный отход к Новороссийску и Таманскому полуострову.

– Отход?.. – как ужаленный, подскочил Бирюк. – Не прошло и полгода… всего пять месяцев и… отход?

– Вре-мен-но, – отчеканивал каждый слог майор, ударяя ладонью по столу. – Вре-мен-но! Это маневр командования. Но дальше станицы Крымской большевики не пройдут. Они напорются на непреступную линию обороны, будут нести большие потери и истекать кровью. Тем временем германское командование подтянет резервы и одним ударом сокрушит обескровленную Красную Армию. Понятно?

– Это-то мне понятно. А вот как я должен спасти жизнь командиру партизанскому?..

Майор встал, поднялся, подошел к карте.

– Смотри сюда, – ткнул он карандашом в карту. – Это селение Фанагорийское. Оно расположено на слиянии Псекупса и какого-то его притока. Дальше – Кутаис… Кабардинская… Вот твой маршрут, по которому ты поведешь командира и оставшихся в живых партизан.

– Командир не может двигаться.

– Пусть партизаны несут его на себе.

– Они-то понесут…

– Вот и хорошо.

– А почему нам не переждать в ущелье, пока не подойдет Красная Армия?

– Что же лучше, по-твоему: дожидаться прихода Красной Армии, отсиживаясь в ущелье, или, так сказать, «прорваться» сквозь немецкие заставы, спасая и командира, и остатки партизанского отряда? Это же подвиг! И ведешь ты, предварительно «разведав» путь маршрута.

– Вона как дело можно повернуть!..

– А летчика, если подвернется возможность, прихлопни. Советские летчики и нашим наземным частям, и морскому флоту, и авиации доставляют слишком много неприятностей.

– Будет такой случай, не упущу его. А вот ежели повстречаем немцев… Они же нас под орех разделают.

– Не беспокойся. Сегодня к вечеру в районе Фанагорийского поселка не будет ни одного немецкого солдата. Сегодня же в сумерки вы должны покинуть ущелье и отправиться в поход. Возможно, что тем ущельем будут отходить наши передовые части на Краснодар, и вы будете смяты, раздавлены. Погибнет и задуманное нами дело. Торопитесь на восток. На пути вам могут встретиться только красные. Они, понятно, примут вас с распростертыми объятиями.

– Так, так… А потом?

– Потом ты и Паук – вольные птицы. Бывшие партизаны. Почет и уважение.

– Почетом сыт не будешь, господин майор.

– А вам и не придется голодать. Приедете в Краснодар, обойдете все столовые и рестораны, где-нибудь и встретите официанта Жоржа. Только чур, не подавать виду, что мы знаем друг друга.

– Как – изумился Бирюк. – Разве вы останетесь в Краснодаре?

– Так нужно. Но еще раз напоминаю – ты об этом ничего не знаешь…

– Во-о-он оно что! – поднял косматые брови Бирюк и уставился на майора своими колючими глазами. – Теперь мне все понятно.

– И вот, пока красные будут топтаться у линии обороны, а германское командование подтягивать резервы и накоплять силы для сокрушительного удара по всему фронту, мы займемся здесь своим делом. Ну, собирайся. Во дворе тебя ожидает машина, – и майор сунул в руку Бирюка пачку советских денег.

– Что это?

– Тебе и Пауку. Скоро вы будете свободными гражданами, и деньги пригодятся вам на первое время. Да!.. Там, в верхах, твоя работа высоко оценивается. Орден тебе уже положен и будет вручен при более благоприятных обстоятельствах.

– Я за орденом не гонюсь. Было бы денег побольше!

– Будет! – заверил майор. – Ну, до скорой встречи тут в Краснодаре. Итак, помни: осторожность и еще раз осторожность…

– За этот котелок, – Бирюк постучал себя пальцем по лбу, – будьте покойны…

Машина бешено мчалась по шоссейной дороге, взвихривая сыпучую поземку. Бирюк, покачиваясь на заднем сиденье, размышлял:

«Выходит, у них гайка ослабла, ежели надумали к морю драпать?.. Неужели красные одолевают?.. Ну, а почему тогда майор остается в Краснодаре?.. Значит, верит в силу германской армии? А чего же они, в таком разе, под Сталинградом обмарались?.. Тьфу, туды-растуды… И на кой черт я ломаю себе голову такими думками… Лишь бы в моем кармане деньга не переводилась… А там пускай они хоть все пропадом пропадут…»

Шофер остановил машину. Бирюк открыл дверцу, выглянул. Кругом плотной стеной стоял могучий дубняк, припушенный снегом. Где-то за увалами не смолкала орудийная канонада. Солнце опускалось за вершины гор. Впереди, метрах в пятидесяти, валкой трусцой дорогу перебежал волк и скрылся за толстыми стволами дубов. Бирюк вылез из машины, еще раз огляделся вокруг, пригнулся и по-волчьи нырнул в лес.

XXXV

Юхим Цыбуля и его подчасок стояли на посту, зорко наблюдая за безмолвным лесом, чернеющим за поляной. Прислушиваясь к пушечным выстрелам, гремевшим у перевала, Цыбуля говорил подчаску:

– Эх, братику! Нам бы одно орудие да пару минометов. Вот тогда бы мы с развеселой песенкой встречали бы фрицев.

– Отбить надо у них.

– А с чем? Каждый патрон на учете. Пулемет у нас есть, а стоит он в пещере без дела, в безработные зачислен. С пустыми лентами не поработаешь.

– Врукопашную кинуться на фрицев и взять у них боеприпасы.

– Голыми руками не возьмешь, только обожжешься. Да и сколько у нас в отряде осталось рук! Подсчитай-ка.

– Что мало то мало, твоя правда, дружок, – с грустью подтвердил подчасок.

К ним подошла Анка, поздоровалась.

– Туда? – кивнул на лес подчасок.

– Туда, – ответила Анка.

Цыбуля внимательно осмотрел Анку с головы до ног, улыбнулся.

– Что, Юхим? Смешно, небось, выгляжу?

– Почему смешно… Нет, все в порядке. Выглядишь ты, сестрица, заправской деревенской бабенкой. Шубка с заячьим воротником, теплый платок, сапоги да веревка под мышкой, чтоб валежник было удобнее нести в вязанке. Так?

– Верно.

– И чехол с финкой, притороченный к тесемочному пояску. Мало ли какое зверье в лесу может повстречаться…

Анка вынула из-за пазухи пистолет:

– У меня для всякого зверья есть припасы.

– А вот зачем у тебя, сестрица, сумка с красным крестом при боку?

– Привычка, – засмеялась Анка. Она сняла санитарную сумку, которая к тому ж была совершенно пуста, повесила на сук. – На обратном пути захвачу.

– Когда вернешься?

– Нынче.

– Ну, счастливо тебе.

Анка пошла лесом в обход поляны. Юхим смотрел ей вслед, пока она не скрылась.

– До чего же смелая да отчаянная. Молодец! – и он даже языком прищелкнул.

– Морячка! – с гордостью пояснил подчасок.

Анка еще в тот раз, когда приходила со Скибой, прощаясь с Пахомовной, условилась о том, что в следующий приход она будет стоять под тем же дубом, где ожидала Скибу, и время от времени на минуту-две выглядывать из укрытия. Заметив Анку, Пахомовна должна выйти из сторожки и поманить ее к себе. Это означало бы, что в сторожке никого из посторонних нет. Если же Пахомовна два раза отмахнется рукой, то заходить нельзя.

В первые дни Пахомовна поочередно с внуком дежурили у окошка, следя за старым дубом. Но прошел месяц, другой, а Анка все не приходила. Пахомовна решила, что партизанский отряд перебазировался, и перестала вести наблюдение.

Но сегодня, случайно подойдя к окошку, Пахомовна напрягла зрение, прильнула к стеклу. Ей показалось, будто какая-то тень мелькнула и скрылась за дубом… Когда Анка снова высунулась из укрытия, Пахомовна торопливо вышла из сторожки и поманила к себе партизанку.

Анка ввалилась в сторожку с вязанкой валежника на спине.

– Заходи, милая, заходи, – радушно встретила ее Пахомовна. – А я-то и не знала, что подумать. Нет тебя и нет. Раздевайся, Аннушка. Гляди, озябла, а?