Текст книги "Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 121 страниц) [доступный отрывок для чтения: 49 страниц]
11 ноября 1930 года в советских газетах было опубликовано обширное обвинение в адрес видных ученых и инженеров, якобы основавших подпольную Промышленную партию. Утверждалось, что в нее входит более 2 тысяч человек, которые годами беспрепятственно занимались вредительством в советской промышленности и на транспорте, замышляя в итоге свергнуть режим при помощи иностранной военной интервенции (с участием полудюжины стран) и отдать богатства Украины Польше и Франции, а каспийскую нефть – Англии. «Если враг не сдается, – услужливо писал для „Правды“ (15 ноября) Горький из Италии, – его уничтожают»[350]350
Он добавлял, что массовое насилие в Советском Союзе представляло собой «жестокость самообороняющегося народа, окруженного тайными и открытыми предателями, непреклонными врагами. Эта жестокость спровоцирована и – в силу этого – оправданна». Само собой, эта жестокость была направлена Советским государством против народа.
[Закрыть]. 25 ноября под софитами в Доме Союзов (бывшем Благородном собрании) перед десятками советских и иностранных корреспондентов на скамье подсудимых предстали восемь инженеров. На советских заводах и в Академии наук прошли митинги, на которых принимались резолюции с требованиями смертной казни. В Москве и других городах сквозь снег маршировали колонны рабочих с лозунгами: «Никакой пощады классовым врагам!»[351]351
Правда. 26.11.1930; За индустриализацию. 27.11.1930; Шитц. Дневник. С. 250–251. Утверждалось, что, когда марширующие рабочие проходили мимо Дома союзов, внутри было слышно, что они скандируют: «Смерть! Смерть! Смерть!» Lyons, Assignment in Utopia, 370–80.
[Закрыть] Далее последовали 13 дней угара и громких слов об измене, тщательно освещавшиеся в прессе. Лозунги кампании, включая «Наш ответ классовому врагу – миллионы рабочих в ряды ударников», были утверждены постановлением Политбюро[352]352
Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 258–259 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 81–82: 25.11.1930).
[Закрыть].
Проблемы, с которыми сталкивались советские рабочие, были более чем реальными. Во внутреннем докладе (от 10 ноября) на основе секретного донесения ОГПУ о состоянии столовых отмечалось, что половина из них работает с большой перегрузкой и что «во всех столовых (даже в закрытых) имеют место значительные очереди, что вызывает недовольство рабочих и отрицательно отражается на трудовой дисциплине». Агенты ОГПУ сталкивались в столовых с крысами (живыми и мертвыми), тараканами и мухами (в том числе в супе), нехваткой ложек, вилок и ножей (из-за чего посетителям приходилось долго ждать, когда они освободятся), недостаточной питательностью блюд, не отвечавших дневной потребности людей в калориях, кражей продуктов работниками и неописуемой грязью[353]353
Копии доклада были направлены Поскребышеву для Сталина, а также Молотову, Кагановичу, Постышеву и Орджоникидзе, но больше их не получил никто из Политбюро и политического руководства страны. Севостьянов и др. Совершенно секретно. Т. 8. Ч. 1. С. 591–596 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 658. Л. 268–273).
[Закрыть].
Как и два года назад, на Шахтинском процессе, все «доказательства» на процессе Промпартии сводились к признаниям, сделанным на допросах в ОГПУ и повторявшимся на суде. (В опубликованном обвинительном акте отмечалось, что один арестованный инженер «умер на допросе».) Никаких свидетелей не вызывали. Все восемь подсудимых признали себя виновными. Леонид Рамзин, директор Всероссийского теплотехнического института, сознался в том, что возглавлял подпольную партию, и говорил о панике за рубежом, вызванной советскими успехами, и о грядущем нападении Румынии, к которой должны были присоединиться Польша, а затем и Франция при поддержке британского военно-морского флота и в сговоре с эмигрантами[354]354
Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 804.
[Закрыть]. Двое из упомянутых эмигрантов умерли еще до того, как якобы состоялись встречи, о которых шла речь. Кроме того, Рамзин в качестве предполагаемого главы будущей буржуазной республики назвал русского инженера, который восхищался Гербертом Гувером (как инженером), но уже был без всякого публичного суда казнен по одному из предыдущих дел[355]355
Это был Петр Пальчинский: Рамзин и др. Процесс «Промпартии». С. 9, 13–14. См. также: Rothstein, Wreckers on Trial.
[Закрыть]. Но это никого не смутило: прокурор Николай Крыленко намекал на скрытые связи между «буржуазными специалистами» и правым крылом партии. В целом опубликованная стенограмма процесса, возможно, была на тот момент лучшим и наиболее подробным описанием того, что творилось в голове у Сталина: возможное и реальное были сплетены в один сюжет, который мог быть – и должен был быть – правдой[356]356
До нас дошли замечания Сергея Кирова, нисколько не усомнившегося в реальности оглашенных на процессе конкретных планов иностранной интервенции: Голубев и др. Россия и Запад. С. 154 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 14. Д. 16. Л. 4).
[Закрыть].
На процессе в полной мере проявилась и жестокость Сталина. Если в случае Шахтинского дела он умышленно посадил несколько германских граждан на скамью подсудимых как раз тогда, когда шли переговоры о советско-германском торговом соглашении, то сейчас его мишенью стала Франция, которую он незадолго до того объявил «наиболее агрессивной и милитаристской страной из всех агрессивных и милитаристских стран мира»[357]357
Degras, Soviet Documents on Foreign Policy, II: 444–5 (26.06.1930). Во Франции нашла пристанище большая антисоветская эмигрантская община, которая не давала покоя Сталину.
[Закрыть]. Франция наложила ограничения на импорт из СССР; советские власти ответили сокращением импорта из Франции[358]358
Haslam, Soviet Foreign Policy, 43–5 (03.10). Литвинов телеграфировал в Париж Валериану Довгалевскому, чтобы тот заявил устный протест, что и было сделано: ДВП СССР. Т. 13. С. 821 (11.10), 566–569 (14.10); Адибеков и др. Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. С. 231 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 48), 232–233 (Л. 54, 56).
[Закрыть]. Крыленко вызвал в зале смех, зачитав пришедшие из Франции известия о том, что в Париже против процесса протестуют русские эмигранты: великие князья, священники, купцы – одним словом, «бывшие». Однако Рамзин на процессе свидетельствовал, что он и другие заговорщики поддерживали прямую связь не с кем иным, как с бывшим французским президентом и премьер-министром Раймоном Пуанкаре. Офис последнего выступил с опровержением, на которое ссылались на процессе как на «доказательство» заговора[359]359
Рамзин и др. Процесс «Промпартии». С. 531–537. «В рядовой публике, особенно среди рабочих и коммунистического стада, господствует убеждение, что был заговор, была „партия“, иные „верят“ вплоть до участия самого Пуанкаре», – записывал в своем дневнике Шитц. Он считал, что рабочие по первому же сигналу «разорвут в клочья всю интеллигенцию», то есть готовы устроить ей что-то вроде «раскулачивания». Шитц. Дневник. С. 254.
[Закрыть]. Функционер из наркомата иностранных дел пытался подтвердить обоснованность этих обвинений, проведя брифинг для иностранных представителей, на котором отмахивался от разговоров о грядущей военной интервенции как от пропаганды, по своей природе упрощающей суть вещей, но настаивал, что влиятельные антисоветские круги в капиталистических странах разжигают войну посредством таких провокаций, как убийство советских посланников, захват и обнародование секретных советских документов и кампании в прессе о похищениях, организованных советскими агентами за рубежом[360]360
Haslam, Soviet Foreign Policy, 3–4; DBFP, 2nd series, VII: 153–5 (Стрэнг – Хендерсону, ссылка на брифинг Аренса 30 августа 1930 г.). «Мировой империализм ведет политику непрекращающихся провокаций войны», – лаконично утверждалось в передовице «Правды» (28.08.1930).
[Закрыть].
Сталин не нуждался в новых доказательствах существования подобных западных заговоров, однако он получил копию записи недавнего конфиденциального разговора Уинстона Черчилля, бывшего министра финансов (потерявшего эту должность после победы Лейбористской партии), с князем Отто фон Бисмарком, внуком знаменитого канцлера. Согласно этому документу, Черчилль сказал князю, служившему в германском посольстве в Лондоне: «…растущая индустриализация русского государства представляет чрезвычайно большую опасность для всей Европы, с которой можно было бы справиться… лишь созданием союза всей остальной Европы и Америки против России»[361]361
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 184. Л. 117 (20.10.1930).
[Закрыть]. Между тем за кулисами чехословацкий министр иностранных дел Эдвард Бенеш, пытаясь заискивать перед Москвой, конфиденциально сообщил советскому послу в Праге (в сентябре 1930 года): «…не очень давно в Женеве французы усиленно настаивали на выступлении Польши против СССР при активной поддержке ее всеми членами Малой Антанты» (союза Чехословакии, Румынии и Югославии, которому французы надеялись придать антигерманскую направленность и который, по мнению его членов, был направлен против Венгрии). Бенеш шокировал советский наркомат иностранных дел, добавив, что если против СССР будет предпринята военная интервенция с участием Франции, Англии и Италии, то Чехословакия как «член европейских государств» «будет делать все то же самое, что делают те»[362]362
ДВП СССР. Т. 13. С. 484–486 (Аросев в Москву: 04.09.1930), 497 (ответ Стомонякова Аросеву: 06.09). Сталин воздерживался от каких-либо публичных заявлений по процессу Промпартии вплоть до лета 1931 г. Сочинения. Т. 13. С. 70–72.
[Закрыть].
Председательствовавший на процессе Андрей Вышинский, не отступая от полученных инструкций, зачитал вердикт о виновности подсудимых, трое из которых получили тюремные сроки, а еще пятеро, включая Рамзина, были приговорены к смерти. В праве апелляции им было отказано. Зал взорвался овацией. Два дня спустя режим заявил, что советская власть сильна и не стремится к мести: казнь была заменена восемью и десятью годами тюремного заключения[363]363
Рамзин и др. Процесс «Промпартии». С. 517–526 (07.12.1930), 527 (8.12).
[Закрыть]. На следующее утро после вынесения приговора Рамзина видели в его институте, где он забирал бумаги из своего стола в отсутствие конвоя[364]364
Самыгин. Промпартия.
[Закрыть]. Ему было позволено продолжить в заключении свою научную работу[365]365
В тюремном институте Рамзин вел исследования в области конструкции тепловых котлов. Через пять лет после суда он был освобожден и награжден орденом Ленина. Medvedev, Let History Judge, 263–72.
[Закрыть]. Некоторые советские рабочие прекрасно видели, что все эти обвинения во «вредительстве» – фарс[366]366
Севостьянов и др. Совершенно секретно. Т. 8. Ч. 2. С. 1210 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 658. Л. 398–408: 20.12.1930).
[Закрыть]. Но снисходительность, возможно, возмущала рабочих еще сильнее[367]367
В анонимном письме из СССР, напечатанном в «Бюллетене оппозиции» Троцкого, говорилось о разочаровании рабочих мягкими приговорами: «…теперь за небольшие упущения так строго всех нас карают, а тут за громадное преступление – помиловали». Бюллетень оппозиции. № 19 (март 1931). С. 18. Цилига, находившийся в тюрьме в момент оглашения вердиктов, вспоминал, что «в этом неожиданном милосердии… было что-то очень подозрительное», с учетом того, что людей расстреливали и за меньшие преступления. Ciliga, Russian Enigma, 222.
[Закрыть]. Даже враги СССР из числа эмигрантов признавали, что большинство рабочих поверили в виновность «буржуазных специалистов». «Они получают три тысячи [рублей в месяц] и катаются в машинах, а мы живем на хлебе и картошке – такие слова советских рабочих приводились в хорошо осведомленном меньшевистском „Социалистическом вестнике“. – Они продались капиталистам»[368]368
Социалистический вестник [Париж]. 20.12.1930. С. 14 [цит. в обратном переводе с англ.]. «…на всю жизнь запомнился гнев и возмущение рабочих, осуждавших действия предателей», – вспоминал рабочий московского завода «Красный пролетарий». Ермилов. Счастье трудных дорог. С. 133.
[Закрыть].
И все это время в тени маячила фигура давнего личного врага Сталина, чье перо снова не знало отдыха[369]369
Ярославский, несмотря на свою близость к Сталину, в ходе допроса Сырцова проявил наивность, небрежно заявив: «Троцкий – дохлая кошка». Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 224 (23.10.1930).
[Закрыть]. В 1930 году 48-летний Троцкий издал на русском, немецком, английском и французском языках книгу «Моя жизнь. Опыт автобиографии», в которой пытался доказать с помощью документов, что именно он истинный ленинец. Кроме того, он написал волнующую трехтомную «Историю русской революции», в которой он сам и Ленин играли первые роли, а Сталин вовсе отсутствовал; предисловие к книге было закончено 14 ноября 1930 года на Принкипо. Случилось так, что в тот же день Сталин вернул некоего преданного и чрезвычайно прилежного молодого аппаратчика в центральный партийный аппарат, назначив его главой отдела по экономическим кадрам. Его звали Николай Ежов (г. р. 1895). Сталин принял его 21 ноября: это была первая из сотен частных аудиенций, связанных с искоренением вредительства и измены[370]370
Сталин принял Ежова вместе с Постышевым во время совещания по внешней торговле. Они снова встретились 29 ноября, теперь уже с глазу на глаз. На приеме. С. 37. Описание ранних лет жизни Ежова можно найти в: Павлюков. Ежов. С. 6–100, и в: Петров, Янсен. Сталинский питомец. С. 10–33.
[Закрыть].
Из независимой Латвии, откуда многие государства вели разведывательные операции против СССР, приходили слухи о том, что Сталин убит, и 22 ноября на Старую площадь для 70-минутной беседы неожиданно был вызван Юджин Лайонс, родившийся в Белоруссии и выросший в Нью-Йорке московский корреспондент агентства ЮПИ, симпатизировавший советской власти. Сталин, в последний раз дававший интервью четыре года назад, американцу Джерому Дэвису, по-прежнему стремился к той же цели – нормализации отношений с Соединенными Штатами, которые стали третьим крупнейшим торговым партнером СССР после Германии и Англии, но оставались единственной из великих держав, отказывавшей Советскому Союзу в дипломатическом признании. В кабинете у Сталина Лайонс увидел на стене портреты Маркса, Энгельса и Ленина. «Мой пульс наверняка был учащенный, – вспоминал он. – Впрочем, едва я переступил порог, всякая робость и нервозность тут же покинули меня. Сталин встретил меня в дверях и с улыбкой пожал мне руку… Он был решительно не похож на угрюмого, надутого от важности диктатора, существующего в народном воображении… „Товарищ Сталин, – начал я интервью, – могу ли я ссылаться на вас в том плане, что вас не убили?“ Он засмеялся».
Лайонс выяснил для зарубежной аудитории, что у Сталина есть жена и трое детей (советское население этого не знало) и что он может быть обаятельным человеком. «Когда речь зашла о том, что его называют диктатором России, – писал Лайонс, – он снова рассмеялся от всей души и воскликнул: „Это просто смешно!“»[371]371
Lyons, «Stalin Urges U. S. Trade»; Lyons, «Stalin Laughs!»; На приеме. С. 37. Ранее Лайонс служил в нью-йоркском отделении ТАСС и, возможно, был отобран для эксклюзивного интервью по рекомендации Станислава Чацкого, бывшего агента разведки ОГПУ, работавшего в США под прикрытием, а сейчас возглавлявшего англо-американское бюро внешней разведки ОГПУ; он прибыл к Сталину за 20 минут до Лайонса и оставался с ними во время интервью. В журнале посещений Сталина не указано, в каком кабинете проходила встреча; по словам Лайонса, это был кабинет на Старой площади (а не в Кремле). Лайонс утверждает, что во время разговора явился Ворошилов; он упоминается в его репортаже, но не фигурирует в списке посетителей Сталина за тот день, что, возможно, говорит о его неполноте.
[Закрыть] Пока Лайонс печатал в соседней комнате свой репортаж, ему принесли чай и бутерброды. Российский диктатор одобрил машинопись («в целом более-менее верно») и позволил отправить ее в Нью-Йорк, где она произвела сенсацию. Лайонс вернулся в США на лекционное турне по 20 городам. «Невозможно жить в тени сталинской легенды, – отмечал он, – не поддавшись ее чарам»[372]372
Lyons, Assignment in Utopia, 384–5, 387, 390; «Eugene Lyon Papers, 1929–1964», Knight Library, Special Collections, University of Oregon, box 2, typescript; Lyons, Stalin, 197. Ср. уничижительную характеристику, которую примерно в то же время дал Сталину левый журналист Пол Шеффер (который никогда не встречался со Сталиным и исходил из того, что писал о нем Троцкий). Sheffer, «Stalin’s Power».
[Закрыть].
Дружественно настроенный к СССР корреспондент New York Times Уолтер Дюранти был вне себя от того, что сенсационный материал достался Лайонсу. 27 ноября он тоже с запозданием смог взять интервью у Сталина, для которого ему выделили те же 70 минут. По его словам, Сталин полагал, что текущий глобальный кризис будет углубляться, но не приведет к кончине капитализма, хотя его итогом станет будущая война за рынки и крах Версальской системы[373]373
Duranty, «Stalin Sees Capitalists». См. также: Taylor, Stalin’s Apologist, 169 (ссылка на интервью с Генри Шапиро, 15.03.1979). Дюранти стал одним из основных источников идеи о том, что Сталин стал революционером из-за «иезуитского гнета» в православной семинарии. Duranty, «Stalin».
[Закрыть]. «Сталин – самая интересная личность в мире, – распинался Дюранти в телеграмме в США, благополучно миновавшей советскую цензуру. – Однако из всех национальных лидеров его менее всего знают, он стоит вдали от всех, таинственный, как тибетский Далай-лама»[374]374
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 726. Л. 161–165; На приеме. С. 37 (Дюранти был у Сталина в обществе Якова Подольского, главы отдела печати наркомата иностранных дел).
[Закрыть].
Друг Дюранти – Г. Р. Никербокер добыл другую сенсацию: интервью с матерью Сталина Кеке Геладзе, которое он взял в Тифлисе для New York Evening Post (1 декабря 1930 года). «Революционные призывы и неизменные призывы упорно выполнять пятилетний план напоминают о том, что весь Советский Союз от Сибири до границ Персии сегодня подчиняется одной цели и одной воле», – писал Никербокер. Кеке, с которой он беседовал при посредстве переводчика с грузинского, заявила, что это из-за нее Сталин не окончил семинарию: «Его не выгнали. Это я забрала его оттуда из-за его слабого здоровья. Он не хотел уходить, а я его забрала. Он был мой единственный [выживший] сын». Она показала журналисту стопку газет и журналов, в которых упоминался Сталин. «Смотрите, как он трудится, – сказала она. – Все это он сделал. Он слишком много работает». Статья Никербокера называлась «Сталин – человек-загадка даже для своей матери»[375]375
Также Кеке якобы говорила, что Сталин навещал ее в 1921 г. и «три года назад» (1926) и что она однажды жила у него в Кремле, в Москве («Мне там не понравилось»). Knickerbocker, «Stalin Mystery Man», Hoover Institution Archives, Edward Ellis Smith papers, box 2. См. также: Smith, Young Stalin, 54.
[Закрыть].
Условие существования любого авторитарного режима – чувство, что его со всех сторон окружают зловещие враги. Жителей СССР призывали к неустанной бдительности в отношении классовых врагов, якобы мечтавших об иностранной военной интервенции, которая покончит с советским режимом, восстановит капитализм и отомстит за них. В такой обстановке даже самые убежденные социалисты могли быть заклеймены как белогвардейцы, как в 1921 году заклеймили кронштадтских моряков Ленин с Троцким, если бы они выступили против советского режима. Хронические внутренние затруднения наделяли разговоры об измене правдоподобием, газетные сообщения вдыхали в них жизнь, а Сталин всячески раздувал эту тему[376]376
«По известиям с Запада (об этом передают через третьи руки от лиц, там бывших, или „сверху“), там „смеются“ над нервностью большевиков, не собираясь воевать, – в ноябре 1930 г. записывал в своем дневнике Шитц, редактор энциклопедии. – Но у нас в войне уверены». Шитц. Дневник. С. 248–249. См. также: Anon., An Impression of Russia, 10.
[Закрыть]. Во время разбирательства по делу Сырцова и Ломинадзе он, прервав Микояна, сказал о своих критиках из числа коммунистов: «Теперь они все белогвардейцы»[377]377
Редактируя стенограмму, Сталин вычеркнул из нее эту разоблачительную реплику. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1011 [цит. в обратном переводе с англ.].
[Закрыть]. В тесном контакте с услужливым Менжинским он выработал сценарий на все случаи жизни: правые уклонисты, право-левый блок, вредители из «буржуазных специалистов», заговорщики из военных, связанные с правым уклоном, – и все они имели связи с заграницей и намеревались втянуть страну в войну, отменить коллективизацию, саботировать индустриализацию и устранить его лично[378]378
Хлевнюк. Политбюро. С. 36–37, 39; van Ree, Political Thought, 118–9.
[Закрыть]. Все замыкалось на нем.
1 декабря 1930 года Сырцов стал первым членом Политбюро, изгнанным из него методом опроса членов Центрального Комитета по телефону, без всякого пленума[379]379
Правда. 02.12.1930. Этот опрос был зафиксирован как однодневная сессия пленума.
[Закрыть]. На протяжении целого года не состоялось ни одного многодневного пленума ЦК. Один пленум был отложен – возможно, потому, что Сталину нужно было уговорить членов ЦК согласиться на увольнение Рыкова[380]380
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 735. Л. 9–10, 12–13, 14–15. Сталин поручил Андрееву выступить 25 ноября на заседании Политбюро – а не на пленуме ЦК – с докладом о ходе коллективизации на Северном Кавказе и распространил стенограмму этого заседания, в которой делался упор на успехах, среди партийных функционеров. Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 357–382 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1004. Л. 1–64: неправленая; Л. 67–127: с правкой; Л. 128–145: типографский оттиск; Оп. 3. Д. 805. Л. 3; Д. 809. Л. 40–45).
[Закрыть]. И сейчас Сталин писал Горькому в Сорренто, сообщая ему о грядущей замене Рыкова на Молотова, отзываясь об этом как о «неприятном деле», но в то же время расхваливая Молотова, который, по его словам, был «смелый, умный, вполне современный руководитель»[381]381
Дубинская-Джалилова, Чернев. «Жму вашу руку, дорогой товарищ». С. 183 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 32. Л. 100–100 об.).
[Закрыть]. Что касается Бухарина, Сталин писал ему 13 декабря в своем уже ставшем привычным лицемерном стиле: «Я никогда не отказывал тебе в разговоре. Сколько бы ты ни ругал меня, я никогда не забывал о нашей былой дружбе. Я не говорю уже о том, что интересы дела требуют от каждого из нас безусловного предания забвению каких-либо „личных“ оскорблений. Мы всегда можем поговорить, если ты того хочешь»[382]382
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 729. Л. 36 [цит. в обратном переводе с англ.]. 29 ноября 1930 г. в «Правде» было опубликовано заявление Бухарина, отредактированное Кагановичем; Бухарин снова признавал свои ошибки, осуждал «право-левый блок» Сырцова и Ломинадзе и призывал к единству. Квашонкин. Советское руководство. С. 147, сн. 1 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 805. Л. 6).
[Закрыть].
Наконец, 17 декабря 1930 года открылся откладывавшийся пленум, превратившись в последний момент в совместную сессию Центрального Комитета и карательной Центральной контрольной комиссии[383]383
Неоднократные задержки с открытием пленума порождали слухи: в меньшевистском «Социалистическом вестнике» появились спекуляции о трениях между Сталиным и другими членами Политбюро в отношении правого уклона; «Бюллетень оппозиции» Троцкого разразился фантазиями о разрыве между Сталиным и Молотовым: якобы Сталин возлагал на Молотова вину за провалы в промышленности. Хлевнюк. Политбюро. С. 21–22 (ссылка на: Бюллетень оппозиции. 1930. № 17–18. С. 3; Социалистический вестник. 1930. № 24. С. 15); Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 134–137 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 2939. Л. 1–6); Сочинения. Т. 13. С. 23–27 (выдержки). Последний подобный совместный пленум был проведен в апреле 1929 г. для расправы с Бухариным. Вопрос об участи Рыкова формально не числился в повестке дня.
[Закрыть]. На третий день, после того как только ленивый не прошелся по докладу Рыкова, Косиор неожиданно предложил освободить Рыкова от его должности и назначить главой правительства Молотова. Все прекрасно понимали, кто стоит за этим шагом. Предложение было принято единогласно[384]384
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 735. Л. 81–83, 87. См. также: Khlevniuk, Master of the House, 28–37. Назначение Молотова состоялось в тот же день. Двумя его заместителями стали Куйбышев и Николай Вознесенский. Управляющим делами Совнаркома вместо Николая Горбунова был назначен Платон Керженцев (Лебедев), пришедший из отдела агитпропа в партийном аппарате.
[Закрыть]. «До сих пор мне приходилось работать, главным образом, в качестве партийного работника, – заявил Молотов на объединенном пленуме. – Заявляю вам, товарищи, и на работу в Совнарком я иду в качестве партийного работника, в качестве проводника воли партии и ее Центрального Комитета»[385]385
Молотов. В борьбе за социализм. С. 76.
[Закрыть]. Бухарин, тоже выступивший 19 декабря, издевался над собой и своими союзниками и шутил о расправах над богатыми крестьянами и расстреле партийных оппозиционеров, вызвав смех, но все же он оказался на высоте, отважно высказавшись в отношении безумных сталинских планов индустриализации и коллективизации («Разговор становится бессвязным. Я глубоко сожалею об этом, но это не моя вина»)[386]386
Getty and Naumov, Road to Terror, 45–50 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 453. Л. 53–61, 70–74, 77–78, 87–92).
[Закрыть]. Наконец, Бухарин, которого неоднократно прерывали, сказал Молотову, что они могут делать все что пожелают, поскольку «вся власть и авторитет – в ваших руках».
Прежде Молотову не приходилось работать в правительстве, но он оказался на высоте. Этот родившийся в 1890 году девятый из десяти детей в семье приказчика из Центральной России, носивший фамилию Скрябин (он не был родственником композитора и пианиста Александра Скрябина), в 1908 году еще подростком вступил в большевистскую фракцию и в 1912 году взял себе псевдоним Молотов. Бухарин в разговоре с Каменевым распинался насчет «этого тупицы Молотова, который пытается учить меня марксизму», но на самом деле Молотов учился в Петербургском политехническом институте и еще до Бухарина редактировал «Правду». Полученная Молотовым подпольная закалка и его прилежность импонировали Ленину, который называл его «товарищ каталог». Как вспоминал один из подчиненных Молотова, «все, что ему поручалось, исполнялось безупречно, вовремя и во что бы то ни стало»[387]387
Shepilov, Kremlin’s Scholar, 9.
[Закрыть]. Другой свидетель, описывавший Молотова как человека, «в полной мере осознающего свое значение и власть», отмечал, что тот мог усердно трудиться много часов подряд и получил неформальное прозвище «Каменная задница»[388]388
Беседовский. На путях к термидору. С. 294. В мемуарах Беседовского, советского дипломата-перебежчика, содержится много нелепых выдумок (например, о том, что Сталин забрал себе дачу Ленина в Горках и его «роллс-ройс»), но в то же время он правильно объясняет ключевую роль Молотова и Кагановича. Besedovskii, Im Dienste der Sowjets, 219. Беседовский стал перебежчиком в Париже 2 октября 1929 г. В следующем месяце Каганович заявил на пленуме ЦК: «К сожалению, у нас немало Беседовских». Вообще с конца 1928 г. к тому моменту из-за границы отказалось вернуться уже 72 советских функционера. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 441. Л. 110, 113 [цит. в обратном переводе с англ.].
[Закрыть].
В последний день пленума (21 декабря) Рыков был изгнан из Политбюро, и его место в этом верховном органе власти досталось Орджоникидзе[389]389
На момент смерти Ленина в Политбюро насчитывалось семь членов и шесть кандидатов, из которых сейчас осталось только четверо: Сталин, Молотов, Калинин и Рудзутак (ставший полноправным членом). Новыми членами Политбюро помимо Орджоникидзе были Каганович, Ворошилов, Куйбышев, Киров и Косиор, новыми кандидатами в члены – Микоян, Влас Чубарь и Петровский. Все они были сторонниками Сталина. ВКП(б) в резолюциях (1933). Т. 2. С. 669–673.
[Закрыть]. Место Молотова как главного заместителя Сталина в партии занял Каганович. Если Молотов отличался методичностью и сдержанностью, то Каганович был динамичной и броской личностью. Меньшевистский «Социалистический вестник» справедливо оценивал его как человека «весьма исключительных способностей», обладавшего прекрасной памятью на имена и лица, «весьма исключительной способностью работать с людьми», огромной работоспособностью и силой воли[390]390
Ближайшее окружение диктатора. Социалистический вестник. 10.11.1933. С. 3–10 [цит. в обратном переводе с англ.]. «Если описывать Кагановича словом „безжалостный“, – писал Роберт Конквест, – то его следует понимать буквально: в этом человеке не было ни малейшей жалости или сострадания». Conquest, Reassessment, 13. «Его преданность партии и делу не вызывала никаких сомнений, – вспоминал Хрущев, протеже Кагановича. – У него никогда не было в недостатке ни силы, ни энергии. Его упрямство не уступало его преданности». Khrushchev, Khrushchev Remembers, 65.
[Закрыть]. Каганович возглавлял оргбюро, занимавшееся кадрами и идеологией, однако по традиции, восходящей еще к Ленину, на заседаниях Политбюро отныне председательствовал Молотов как глава правительства. Молотов знал Сталина с 1912 года, а Каганович – с 1919-го[391]391
Rees, «Stalin as Leader, 1924–1937». Rees, Iron Lazar, 123–43.
[Закрыть]. «Он вообще-то всегда был лично против меня, – в старости говорил Молотов о Кагановиче. – Все уже это знали. Говорит: „Тебе легко, ты интеллигент, а я из рабочих“». И еще: «Каганович – он администратор, но грубый, поэтому не все его терпели. Не только нажим, но и немножко такое личное выпирало. Крепкий, прямолинейный. Организатор крупный и вполне хороший оратор»[392]392
Чуев. Так говорил Каганович. С. 53.
[Закрыть].
Ворошилов и Орджоникидзе находились со Сталиным в более тесных личных отношениях (первый знал его с 1906 года, второй – с 1907 года); Ворошилов остался во главе вооруженных сил, а Орджоникидзе Сталин назначил главой Высшего совета народного хозяйства вместо не справлявшегося со своими обязанностями верного пса Куйбышева, которого перевели в Госплан[393]393
Центральную контрольную комиссию партии и рабоче-крестьянскую инспекцию Сталин доверил своему молодому протеже Андрееву. Согласно партийным правилам, председатель Центральной контрольной комиссии не мог быть членом Политбюро. Впрочем, 2 октября 1931 г. Сталин назначил Андреева наркомом путей сообщения, а Центральная контрольная комиссия досталась Рудзутаку. 4 февраля 1932 г. Андреев стал полноправным членом Политбюро вместо Рудзутака.
[Закрыть]. Куйбышев, прежде выражавший скептицизм в отношении безумных планов, теперь принялся ревностно выполнять их, а Орджоникидзе, резко критиковавший индустриальные кадры, стал их защитником, собрав вокруг себя способных буржуазных специалистов, даже если тем довелось сидеть в тюрьме[394]394
Fitzpatrick, «Ordzhonikidze’s Takeover». Троцкий тоже недооценивал Орджоникидзе. Trotsky, Stalin, 348.
[Закрыть]. В обширной докладной записке о состоянии промышленности, составленной в декабре 1930 года, Орджоникидзе едва ли не в духе Пятакова, бывшего председателя Госбанка и бывшего сторонника Троцкого, впоследствии ставшего заместителем Орджоникидзе, отмечал: «…деньги расходуются без всяких смет… Отчетность чрезвычайно слаба и запутана». Сталин сделал на записке лишь несколько поверхностных замечаний; теперь обо всем этом следовало беспокоиться Орджоникидзе[395]395
Орджоникидзе добавлял, что по-прежнему не имелось проектов Магнитогорского металлургического комбината, Нижегородского автомобильного завода и ряда других приоритетных строек, ведущихся полным ходом. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 145. Л. 43–54.
[Закрыть].
Ни один из членов фракции Сталина не имел революционных заслуг Зиновьева и Каменева, не говоря уже о Троцком, но сталинцы были закаленными большевиками: под давлением со стороны обстоятельств они старались провести линию Сталина и решать проблемы, иногда преподнося ему решения[396]396
Еще один пример: в декабре 1931 г. Амаяк Назаретян, первый главный помощник Сталина в партийном секретариате, предложил опубликовать впечатления иностранных рабочих, участвовавших в строительстве социализма. «Правильно. В П[полит]Б[юро]», – написал Сталин на его докладной записке. В ноябре 1932 г. на 15-ю годовщину революции была издана книга «Глазами иностранцев» объемом более 700 страниц, содержавшая свидетельства более 100 человек. Глазами иностранцев; Максименков. Большая цензура. С. 210 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 920. Л. 126).
[Закрыть]. Сталин доверялся им, уничижительно отзываясь по адресу всех прочих представителей режима, и в известной степени предоставлял им свободу действий, оставляя за собой право отменять любые их решения; они же признавали за ним это право, зная, какое бремя он взвалил на себя. Ядро режима по-прежнему было неуклюже разделено между штаб-квартирой партии на Старой площади, где находился главный кабинет Сталина, и Сенатским дворцом, где располагалось правительство и куда переехал секретный отдел сталинского аппарата, там же проходили заседания Политбюро и пленумы Центрального Комитета. Ворошилов в письме, касавшемся замены Рыкова, отмечал, что «иметь штаб и главное командование» на Старой площади можно, но «такой порядок тяжеловесен, мало гибок и… организационно не четок», добавляя, что «Ленин и в нынешней обстановке сидел бы в СНК [Совнаркоме]» в Кремле[397]397
Квашонкин. Советское руководство. С. 144–145 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 765. Л. 68а); Enker, «Struggling for Stalin’s Soul», 172–5.
[Закрыть]. Пустующая квартира Клары Цеткин в Кремле играла роль переходной ступени на пути к окончательному переезду Сталина в Кремль, но этот переход был постепенным; Сталин по-прежнему пользовался своим кабинетом на верхнем этаже здания на Старой площади[398]398
Судя по всему, личный секретариат Сталина перебрался из здания ЦК партии на Старой площади в резиденцию правительства в Кремле в начале 1930-х гг. Rosenfeldt, «‘The Consistory of the Communist Church,’» 318, сн. 31, ссылка на личное сообщение Роберта Такера. Из-за этого переезда ряд помещений ЦИК пришлось переместить из Кремля в здание универмага ГУМ на Красной площади. Квашонкин. Советское руководство. С. 136–137 (РГАСПИ. Ф. 667. Оп. 1. Д. 17. Л. 25–26), 141 (Ф. 78. Оп. 1. Д. 376. Л. 107). См. также: Балашов, Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы). С. 183.
[Закрыть]. Так или иначе, как и отмечал Каганович, режим отныне пребывал там, где находился Сталин.
* * *
В 1929 году, на седьмом году пребывания в должности генерального секретаря, Сталин продолжал расширять свою личную диктатуру в рамках большевистской диктатуры, и к 1930 году он получил еще больше личной власти. Этот процесс накопления и осуществления верховной власти в тени мнимого ленинского «Завещания», требовавшего его смещения, и критики со стороны однопартийцев и сделал Сталина таким, каким мы его знаем.
Примерно тогда же, когда состоялся декабрьский пленум 1930 года, за давнюю службу в Белой армии были арестованы Иона и Александр Перепрыгины, двое из шести братьев и сестер Лидии Перепрыгиной – скандально молодой девушки-сироты, с которой Сталин долго сожительствовал в своей последней сибирской ссылке. Они обратились к Сталину «ради прежней дружбы, которую Вы питали к нам»[399]399
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 851. Л. 15.
[Закрыть]. Братья не упоминали о сыне Лидии (Александре), якобы прижитом Сталиным с Перепрыгиной и брошенном им, но вполне возможно, что Сталин был отцом одного из сыновей Перепрыгиной. («Ёсиф был веселый парень, хорошо пел и танцевал, – вспоминала Анфиса Тарасеева из деревни Курейка. – Он был охоч до девчонок, и у него тут был сын от одной из моих родственниц»)[400]400
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 667 [цит. в обратном переводе с англ.]. См. также: Колесник. Хроника жизни семьи Сталина. С. 58–62.
[Закрыть]. Перепрыгина, вышедшая замуж за местного рыбака, к тому моменту была многодетной вдовой; Сталин никогда не оказывал ей помощи. Предпринял ли он что-нибудь в ответ на письмо ее братьев, не известно[401]401
Илизаров. Тайная жизнь Сталина. С. 310. Сталин отбыл из Курейки в конце 1916 г. (когда его вызвали в призывную комиссию), более чем за девять месяцев до того, как было официально зарегистрировано рождение мальчика (6 ноября 1917 г.), хотя регистрация могла быть произведена с запозданием из-за отдаленности Курейки; не исключено также, что дата рождения могла быть указана неверно. Впоследствии Перепрыгина (родившаяся в 1900/1901 г.) вышла замуж за Якова Давыдова и работала парикмахером в Игарке (в 100 милях к северу от Курейки); она умерла около 1964 г. В 1956 г. Иван Серов, начальник КГБ, отправил Хрущеву донесение, в котором на основании беседы с Перепрыгиной-Давыдовой приписывал отцовство мальчика Сталину; однако донесение содержит явные ошибки и вообще составлено небрежно. Известия. 08.12.2000; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1288; Клейменов Г. О личной жизни Иосифа Сталина. Ч. 2. Гл. 9 (2013): proza.ru. Мальчик, Александр, впоследствии участвовал в Великой Отечественной войне, жил в Сибири и умер в 1987 г. В 1934 г. бывшая изба Сталина в Курейке стала его музеем.
[Закрыть]. Скучая, Сталин иногда рисовал волков, но существование в далекой заполярной деревне из восьми изб среди туземцев-эвенков, где Сталин не раз мог погибнуть, когда во время охоты или ловли рыбы в проруби налетал внезапный буран, осталось для него практически в другой жизни.
Сталин сумел переворошить необъятные евразийские просторы при помощи газетных статей, секретных циркуляров, своих уполномоченных, партийной дисциплины, нескольких пленумов, партийного съезда, ОГПУ и внутренних войск, крупных иностранных индустриальных компаний и зарубежных покупателей советского сырья, десятков тысяч добровольцев из рядов городских рабочих и горстки высокопоставленных функционеров из Политбюро, а также мечты о новом мире. Троцкий видел в нем приспособленца и циника, представителя классовых интересов бюрократии, человека, не имеющего убеждений. После изгнания Рыкова из Политбюро Троцкий в своем «Бюллетене оппозиции» даже утверждал: «Как разгром левой оппозиции на 15-ом съезде [в 1927 г.]… предшествовал левому повороту… так неизбежному повороту направо должен предшествовать организационный разгром правой оппозиции»[402]402
Что дальше. Бюллетень оппозиции. № 17–18 (ноябрь-декабрь 1930). С. 22.
[Закрыть]. Другие эмигранты были прозорливее. «…на пути новой крестьянской политики Сталин… действует логично, – еще 12 февраля 1929 года в письме к другому эмигранту отмечал, имея в виду коллективизацию, Борис Бахметев, бывший посол Временного правительства в Вашингтоне, затем профессор гражданского строительства в Колумбийском университете, – если бы я был последовательным коммунистом, я бы делал то же самое». Не менее проницательно он добавлял: «Сталин умеет приспособляться и в отличие от других большевистских политиков обладает тактическими дарованиями; но мне кажется ошибочным думать, что он – оппортунист и что для него коммунизм лишь название»[403]403
В другом частном письме, уже в марте 1930 г., Бахметев предсказывал и последствия (сельскохозяйственная катастрофа, крупномасштабный голод). Кроме того, Бахметев понимал, что Сталин сумеет подчинить деревню государству, какие бы жертвы и экономические издержки для этого ни потребовались («с точки зрения политических задач коммунистической власти эти обстоятельства второстепенны»). Он заключал: «Режим, который сложится при таких обстоятельствах, можно сравнивать лишь с военной оккупацией страны вооруженным внешним врагом». Будницкий. «Совершенно лично и доверительно!». Т. 3. С. 420–421 (12.02.1929), 433 (19.04.1929), 466 (февраль 1930), 468–473 (4.03.1930).
[Закрыть].
Советское государство в не меньшей степени, чем царский режим, стремилось контролировать поставки хлеба с целью финансировать импорт оборудования, необходимый, чтобы выжить в международной системе, но Сталин по идеологическим причинам избегал «капиталистического пути». Он намеревался насаждать в стране антикапиталистический модерн. Бесконечное чрезвычайное правление, без которого было не построить социализм, позволяло ему выпустить на волю и своих внутренних демонов. Гонения Сталина на его друга Бухарина в 1929–1930 годах выявили в нем новые глубины злобы и жалости к самому себе[404]404
Впоследствии Троцкий записывал в дневнике, что еще в 1926 г. Каменев предупреждал его, что его жизнь находится в опасности и что Зиновьев говорил ему: «Вы думаете, что Сталин не обсуждал вопроса о вашем физическом устранении?» В тот момент Троцкий не зафиксировал эти разговоры, якобы имевшие место, и ни Каменев, ни Зиновьев публично никогда не говорили ничего подобного. Троцкий. Дневники и письма. С. 72–74 (18.02.1935).
[Закрыть]. В то же время умелая политическая нейтрализация Бухарина, Томского и Рыкова потребовала от него значительных усилий[405]405
На этот момент справедливо указывает Хлевнюк, но он не уточняет, был ли возможен иной исход борьбы.
[Закрыть]. У правых имелась альтернативная программа, которая вне зависимости от того, давала ли она возможность построить социализм, пользовалась поддержкой. Более того, поразительно, каким влиянием правое крыло партии на самом деле обладало в Политбюро, и поразительно, что Сталин все-таки разгромил их[406]406
Микоян. Так было. С. 289. «Правая оппозиция в большей степени была образом мысли, нежели организацией», – отмечал Виктор Серж. Serge, Memoirs of a Revolutionary, 253.
[Закрыть]. Они были неспособны сравняться с ним в интриганстве и к тому же обезоружены собственной неприязнью к раскольничеству: в условиях массовых крестьянских мятежей, предсказанных самим Рыковым, правые воздерживались от слишком публичных нападок на партийную линию[407]407
Томский признавал на XVI съезде партии: «…всякая оппозиция, всякая борьба против линии партии, в обстановке диктатуры пролетариата… неизбежно встретит отклик за стенами партии. И независимо от того, какова платформа оппозиции… она явится организующим началом для третьей силы, для врагов диктатуры пролетариата». Рыков заявлял делегатам: «…всякое использование трудностей для критики генеральной линии партии по существу включает в себя призыв опереться на мелкобуржуазные элементы против социалистических элементов деревни». XVI съезд ВКП(б). С. 145 (Томский), 152 (Рыков). По словам говорившего по-русски американского журналиста Уильяма Ресвика, встречавшегося с Рыковым в его кремлевской квартире, тот говорил: «Всего год назад положение все еще было у нас под контролем. Мы еще полгода назад могли пойти на столкновение и победить. Но нас всегда преследовал страх перед тем, что внутрипартийная борьба перерастет в гражданскую войну, а сейчас слишком поздно». Когда происходил этот разговор, не уточняется, но из контекста следует, что дело, вероятно, было в ноябре 1929 г. Reswick, I Dreamt Revolution, 253–4.
[Закрыть]. Помимо тактики правых связывала партийная структура и практика: они не имели иной возможности использовать глубокое разочарование в армии и ОГПУ кроме организации заговоров, даже когда еще были членами Политбюро. Рыкова уважали, но он зажимал армейский бюджет и потому не имел друзей среди военных, а также в отличие от Сталина никак не отличился на фронтах Гражданской войны[408]408
Cohen, Bukharin, 315, 60–106; von Hagen, Soldiers in the Proletarian Dictatorship, 335. Бухарин, по словам его биографа, по крайней мере еще в 1930 г. догадывался, что Ворошилов колеблется. Но даже если дело обстояло таким образом, его колебания прошли. Cohen, Bukharin, 287, 289. Ворошилов на XVI съезде партии, 2 июля 1930 г., счел необходимым отрицать, что в рядах Красной армии наблюдались какие-либо колебания («ни единого, ни единого случая»). XVI съезд ВКП(б). С. 504–516, переиздано в: Ворошилов. Статьи и речи. С. 434–450 (на с. 444). Согласно Рису, многие низовые партийные ячейки Красной армии сочувствовали выдвинутой правыми программе добровольной коллективизации и повышения государственных закупочных цен на зерно, хотя и не ясно, поддерживали ли они индивидуальное крестьянское хозяйство. Reese, «Red Army Opposition», особ. p. 37. О слухах по поводу армии см.: Haslam, Soviet Foreign Policy, 121–2.
[Закрыть].
Сталин умело выставлял себя воплощением народной воли и исторической необходимости, но его громкий политический триумф 1929–1930 годов продемонстрировал его определенную зависимость, причем не только от хороших урожаев. Его власть опиралась на Менжинского и Ягоду, руководивших работой советской тайной полиции и не находившихся с ним в тесных личных отношениях, хотя и готовых демонстрировать свою лояльность, – но мог ли Сталин быть в них уверен? Не зря же он продвигал Евдокимова. Что еще более принципиально, власть Сталина опиралась всего на четырех членов Политбюро: Молотова, Кагановича, Орджоникидзе и Ворошилова. Первые двое, похоже, не были склонны ни к малейшим колебаниям. Но можно ли было сказать такое об Орджоникидзе и Ворошилове? Если бы две эти авторитетные фигуры из Политбюро в своих действиях исходили из осознания опасного хаоса, порожденного «великим переломом» Сталина, и согласились бы с вполне обоснованной критикой, с которой выступали сталинский протеже Сырцов и протеже Орджоникидзе Ломинадзе, то они могли бы свалить Сталина. Разумеется, тогда бы встал вопрос: кем его заменить? Судя по всему, никто из фракции Сталина не считал себя ровней диктатору. И все же, что если бы они передумали? Что если бы возникли новые осложнения, но на этот раз на выручку Сталину не пришли бы ни капиталисты, торгующие передовыми технологиями, ни погода, способная обеспечить щедрый урожай?
