Текст книги "Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 121 страниц) [доступный отрывок для чтения: 49 страниц]
22 апреля 1935 года, около 7 вечера расставшись в «Уголке» с последними посетителями, Сталин направился в свою квартиру – там, этажом ниже, его ждал обед. В тот день няня Светланы отмечала день рождения, и по этому случаю явились родственники. Сталин находился в хорошем настроении. В промежутке между тостами Светлана сказала, что хочет прокатиться на новом московском метро. Вместе с ней и Василием отправились ее няня, Мария Сванидзе и прочие; Каганович послал с ними своего заместителя. Неожиданно Сталин сказал, что пойдет и он. С собой пригласили и Молотова, позвонив ему по телефону. «Все страшно волновались, – записывала в дневнике Мария Сванидзе, – шептались об опасности такой поездки без подготовки».
Побледневший Каганович предложил подождать до полуночи, когда закроется метро. Но Сталин желал идти прямо сейчас. Компания доехала на трех машинах до московской Крымской площади, спустилась на станцию и там 20 минут прождала поезда, который пришел переполненным. От публики освободили моторный вагон, и Сталин с компанией доехали в нем до станции «Охотный ряд», ближайшей к Кремлю; там Сталин осмотрел станцию и эскалатор, а публика разразилась криками «ура». В итоге Сталин оказался окружен людьми, приветствовавшими его. Прибывшие охрана и милиция пытались навести порядок. Толпа разбила огромный чугунный светильник. Сванидзе чуть не задушили, прижав к колонне. Василий переживал, опасаясь за свою жизнь. Светлане тоже было страшно, и она не желала выйти из вагона. Как писала Сванидзе, они были напуганы «несдержанными восторгами толпы», но «И.[осиф] был весел».
Этим отнюдь не инсценированным ликованием Сталин был обязан капризу своей дочери. Он снова сел в поезд и доехал до конечной станции «Сокольники», где их должен был ждать автомобиль, но там Сталин решил вернуться на Смоленскую площадь, где их никто не ждал (поезд обогнал автомобили). Сталин и его спутники пошли пешком к Арбату под дождем, шагая по лужам. Наконец приехала машина. Светлану и Василия отвезли в кремлевскую квартиру, где Василий «кидается на постель и истерически рыдает». Сталин отбыл на Ближнюю дачу. Надо думать, в тот вечер его оставила одержимость мыслями о возможном покушении: от «Охотного ряда» он ехал в вагоне метро с обычными пассажирами[1585]1585
Хлевнюк. Сталин: жизнь. С. 195.
[Закрыть]. «И.[осиф] все время ласково улыбался, – писала в дневнике Сванидзе. – Думаю, что его при всей его трезвости все-таки трогала любовь и внимание народа к своему вождю… Он как-то сказал об овациях, устраиваемых ему – народу нужен царь, т. е. человек, которому они могут поклоняться и во имя которого жить и работать»[1586]1586
Мурин. Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 173–176 (дневник Сванидзе: 29.04.1935), 178 (09.05); На приеме. С. 161. См. также: Медведев. К суду истории. С. 628; Brandenberger and Dubrovsky, «‘The People Need a Tsar,’» 873, 884n4. Когда в том же году некоего Петрушенко спросили в учебном кружке, что за человек Сталин, он ответил: «Он такой, каким раньше был царь», и в советской тайной полиции обратили внимание на эти слова. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 176. Л. 45; Davies, Popular Opinion, 168–9. Поезда московского метро в то время ходили по двум линиям: от Сокольников до Парка культуры через станцию «Охотный ряд», и от последней до Смоленской площади. Medvedev, All Stalin’s Men, 124–5.
[Закрыть].
* * *
Мог ли Сталин убить своего ближайшего друга? Сам он был способен на все[1587]1587
Tucker, Stalin in Power, 223–37. Как отмечает Улам, «сомнительно, чтобы Сталин желал создать прецедент удачного покушения на одного из советских руководителей». Ulam, Stalin, 385. «Одно несомненно, – писал эмигрант Николаевский, – единственным, кто выиграл от убийства Кирова, был Сталин». Nicolaevsky, «Kirov Assassination».
[Закрыть]. Но кто именно пошел бы ради него на это дело? Некомпетентный Медведь, который сам сошел в могилу, подозревая, что это убийство организовал Ягода по желанию Сталина?[1588]1588
Насколько известно, Медведь обсуждал свое подозрение, что ответственность за смерть Кирова несут Сталин и Ягода, с другими сотрудниками НКВД и ближайшими родственниками. Шрейдер. НКВД изнутри. С. 26–29. По некоторым сведениям, в 1935 г. Ефим Евдокимов спрашивал у Фриновского, известно ли ему что-нибудь о причастности Ягоды к убийству Кирова (тем самым он намекал и на соучастие Сталина). Протокол допроса Фриновского, Берия – Сталину, 11.04.1939 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 373. Л. 3–44), hrono.ru.
[Закрыть] Запорожец, сломавший ногу, после сентября 1934 года не участвовавший ни в каких оперативных мероприятиях и за несколько недель до покушения уехавший из города в длительный отпуск? Борисов, преданный Кирову как пес и почти инвалид, получивший место охранника только благодаря своему пролетарскому происхождению и тому, что какое-то время работал ночным сторожем? Таинственный второй убийца, которого не видел никто из свидетелей и который ускользнул из Смольного, несмотря на то что сразу после выстрелов были перекрыты все выходы? Не имеется абсолютно никаких доказательств того, что Кирова убил Сталин (несмотря на работу нескольких комиссий, созданных при Хрущеве с целью дискредитировать диктатора). В то же время существует множество доказательств, зафиксированных непосредственно перед покушением и сразу после него, что убийцей был Николаев, которому удалось совершить задуманное благодаря своей решимости и небрежно поставленной в НКВД охране вождей, ответственность за что в конечном счете нес сам Киров[1589]1589
Все шесть комиссий, созданных в 1956–1957 гг. при Хрущеве, пришли к выводу, что не существовало никакой подпольной террористической троцкистско-зиновьевской группы; 13 человек, расстрелянных вместе с Николаевым, были реабилитированы в 1989 г.
[Закрыть]. У Николаева имелись и мотив, и возможность[1590]1590
Лено справедливо оценивает доказательства, добытые Генрихом Люшковым, который работал с Аграновым и допрашивал Драуле, Зиновьева, Каменева и других, как самые важные. В 1939 г. Люшков писал: «Я могу подтвердить, что убийство Кирова было совершено Николаевым в одиночку. Николаев был психически неуравновешенным человеком, страдавшим от многочисленных обид и недовольным жизнью. Он полагал, что в состоянии совершить что угодно, и воображал себя интриганом. В реальности же он был хроническим жалобщиком, неспособным сойтись с людьми. Сталкиваясь на каждом шагу с ужасающей инертностью государственного аппарата, он тем не менее сражался за справедливость и вел борьбу с коррупцией. Безразличие со стороны общества пробуждало в нем ненависть и сильнейшее желание мести… Тем самым разочарование Николаева в партийном аппарате подтолкнуло его к замыслам убить одного из руководителей партии». Lenoe, Kirov Murder, 681–6 (Kaizo, 04.1939).
[Закрыть]. Он кипел от возмущения и черпал решимость из истории революционеров-террористов и советских идеалов пролетарского государства и социальной справедливости. Он несколько раз пытался убить Кирова, что никак ему не удавалось, и в конце концов сочетание планов и удачи открыло перед ним возможность выполнить свое желание – отомстить и войти в историю.
В то время как отчаяние порождало в Николаеве чувство высокого предназначения, сталинский режим превратил убийство Кирова в событие эпохального масштаба. Большинство людей в Ленинграде и по всей стране, живших в коммунальных квартирах, бараках и мазанках, одолевали материальные трудности. Аппаратчики сетовали, что дискуссии об убийстве Кирова, которые им было приказано контролировать, были заслонены грядущей отменой хлебных карточек, угрожавшей ростом цен[1591]1591
Rimmel, «Another Kind of Fear», 484 (ссылка на: ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 5. Д. 47. Л. 2), 492 (ссылка на: ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 5. Д. 46. Л. 3 об.
[Закрыть]. Ликвидация карточной системы вызывала серьезное беспокойство и возмущение[1592]1592
Группа рабочих Кировского завода в письме новому ленинградскому партийному боссу Жданову осуждала «обманщиков», «подлецов» и устроенную режимом «дутую комедию» и называла отмену карточек «подлым молотовским обманом», поскольку рабочие по-прежнему жили в нищете. Davies, Popular Opinion, 137 (ссылка на: ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 2 в. Д. 1518. Л. 184–188). В то же время, по словам молодого военного инженера Токаева, «публике… казалось, что рассеялись тучи… В домашнюю жизнь вошло чувство свободы; не то что бы сильно прибавилось еды, но было несложно прийти к выводу, что раз уж правительство пошло на такой шаг, то, „может быть, в конце концов все не так уж и плохо“». Tokaev, Betrayal of an Ideal, 278–9.
[Закрыть]. В то же время множились теории заговора: пропуск в Смольный Николаев получил от Медведя; убийство заказал Чудов, чтобы занять место Кирова; в здание проникли иностранные агенты; за убийством стоит Сталин (этот слух с течением времени обретал все большую популярность). Осведомители советской тайной полиции спешили сообщить о подобных слухах или сами сочиняли их. В Ленинграде говорили: «Мне нравятся такие храбрецы, как Николаев, который пошел на верную смерть»; «Судя по всему, на Руси не перевелись еще Желябовы – борьба за свободу продолжается»; «Убийца хотел добра для людей, потому-то он и убил Кирова». В шахтерском Донбассе: «Убит Киров, но этого мало, надо было убить и Сталина»[1593]1593
Davies, Popular Opinion, 115–6 (ссылка на: ЦГАИПД Ст. П. Ф. 25. Оп. 5. Д. 35. Л. 7, 90; Д. 54. Л. 99; Ф. 24. Оп. 5. Д. 240. Л. 22; ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1102. Л. 167); Rimmel, «Another Kind of Fear», 484. См. также: Кедров. Лапти сталинизма. С. 152 (ссылка на: ГААО. Отдел ДСПИ. Ф. 290. Оп. 2. Д. 312. Л. 107–110; Д. 462. Л. 56–60); Fainsod, Smolensk under Soviet Rule, 422; Kuromiya, Freedom and Terror, 210 (ссылка на: ДАХО. Ф. 326п. Оп. 1. Спр. 304. Арх. 34).
[Закрыть].
Спекуляции на тему о том, что Киров, популярный провинциальный партийный лидер, являлся серьезным политическим соперником Сталина, лишены оснований[1594]1594
Как мы увидим далее, все родственники Орджоникидзе пострадали из-за размолвки между диктатором и его бывшим близким другом, в то время как среди родственников Кирова пострадавших не было.
[Закрыть]. Аналогичным образом ходившие в верхах режима слухи о том, будто бы подчиненное Ягоде НКВД «сопротивлялось» тому, в каком направлении шло расследование, по большей части были домыслами. Ягоде ничего не стоило возложить вину на Зиновьева и зиновьевцев, и в любом случае Сталин не сразу пришел к этому сценарию. Диктатор требовал чрезмерного воздаяния за убийство, полагаясь в этом отношении не только на сверхуслужливых Ежова, Агранова и Заковского, но и на Ягоду. В первую же ночь, позвонив из кабинета Сталина, Ягода предложил искать иностранный след, что являлось хрестоматийной сталинистской практикой[1595]1595
«…т. Сталин, как сейчас помню, вызвал меня и Косарева и говорит: „Ищите убийц среди зиновьевцев“, – утверждал Ежов спустя три года. – Я должен сказать, что в это не верили чекисты и на всякий случай страховали себя еще кое-где и по другой линии, по линии иностранной, возможно, там что-нибудь выскочит». Ежов, дискредитируя Ягоду, добавил, что Сталин в его, Ежова, присутствии позвонил Ягоде и сказал: «Смотрите, морду набьем». Л. П. Кошелева и др. Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. Вопросы истории. 1995. № 2. С. 16–17; Седов и др. Справка. С. 482–483.
[Закрыть]. Именно Сталин принял решение не расследовать визиты и телефонные звонки Николаева в немецкое и латвийское консульства. Более того, фабрикация дел усугубляла профессиональную деградацию советской тайной полиции, что бесило Сталина и из-за чего он немногим ранее заменил ОГПУ на НКВД. Кроме того, фабрикация дел наносила ущерб международной репутации СССР, к чему Сталин стал более чувствительным. И в то же время было бы неверно утверждать, что Сталин «воспользовался» убийством Кирова. Ему не требовалось подобных предлогов, чтобы выполнять задуманное. Он требовал сурово отомстить «врагам» и не допустить повторения подобных покушений из-за ярости и охватившего его чувства утраты.
Подтвердилась одна из главных сталинских идефикс: НКВД все проспал. В городе, где было полным-полно иностранцев и предполагаемых иностранных агентов, где проживали бесчисленные «бывшие» и прочие мнимые классовые враги, где даже большая часть простого люда была недовольна жертвами, понесенными ради строительства социализма, в местном секретно-оперативном отделе имелся только короткий и жалкий список потенциальных террористов, а служба охраны не была ознакомлена даже с этим списком[1596]1596
У отдела охраны отсутствовали даже письменные оперативные инструкции. Седов и др. Справка. С. 494.
[Закрыть]. Подтвердилась и параллельная мания Сталина: враг-террорист с партийным билетом, воспользовавшись своими связями с членами партии, с легкостью обманул охрану и убил одного из руководителей страны[1597]1597
Шубин. Вожди и заговорщики. С. 273.
[Закрыть]. Вообще говоря, Николаев на какое-то время был изгнан из партии, однако это лишь сделало его более опасным, как и предупреждал Сталин («классовая борьба» обострялась). Однако Сталин предпочел избрать другую цель для расследования и процессов. Осуществленный Николаевым акт индивидуального террора – выросший из его оскорбленного чувства пролетарского могущества и коммунистической справедливости – с подачи Сталина был превращен в миф о том, что за этим убийством каким-то образом стояли совершенно бессильные Зиновьев и Каменев. После этого Сталин оставался недоволен тем, что их осудили всего лишь за создание «моральной атмосферы», способствующей терроризму, поскольку это недотягивало до осуждения его старых критиков за непосредственную подготовку террористических актов или прямые связи с его архиврагом Троцким, который был недостижим, находясь в изгнании за границей[1598]1598
Это подтверждается множеством документов, что подчеркивал Ежов на февральско-мартовском пленуме 1937 г.: Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. 1995. № 2. С. 17.
[Закрыть].
Сталин становился все более одиноким. Помимо того что умерли обе его жены, он лишился и своего лучшего друга. Отныне он один ходил в парную баню. Отношения с Орджоникидзе становились все более натянутыми, и в то же время отчасти вследствие интриг Берии остывали симпатии Сталина к Лакобе. Новые помощники Сталина – Андреев, Ежов и Жданов – были его подручными, а не товарищами, притом что у него не было особой дружбы ни с невежественным Кагановичем, ни с чопорным Молотовым. Однако у Сталина имелось Советское государство, которое при его участии превращалось в крупную военную державу[1599]1599
См. проницательный меморандум американского дипломата Джорджа Кеннана (март 1935 г.), писавшего, что «все ресурсы Советского государства направлены на строительство гигантской военной машины… Воспитано целое поколение, чье патриотическое высокомерие и невежество в отношении внешнего мира соперничают с мощными традициями, которые в этом отношении являет нам история царизма». Далее Кеннан отмечал, что готовность советских властей к подписанию пактов и вступлению в Лигу Наций проистекает из уверенности в том, что участниками следующей войны станут другие державы, в силу чего Кремль был заинтересован не в коллективной безопасности, а в том, чтобы и впредь совать палки в колеса попыткам западных держав прийти к какому-либо мирному урегулированию своих конфликтов. George Kennan, «The War Problem of the Soviet Union», in George F. Kennan Papers, Box 1, Mudd Library, Princeton University, перепечатано в: Hochman, Failure of Collective Security, 176–83 (на p. 178).
[Закрыть]. И все же, несмотря на вступление в Лигу Наций, Советский Союз тоже был в значительной степени одинок. При этом милитаризованное государство и его правитель ощущали все большую угрозу со стороны далекого врага, подобных которому Сталин никогда не встречал в своей партии, – Адольфа Гитлера.
Глава 5. Великая держава
Об этом говорят в советских учреждениях, заводских курилках, студенческих общежитиях и пригородных поездах. Самое распространенное настроение – чувство национальной гордости. Россия снова стала великой державой, дружить с которой желают даже такие сильные страны, как Франция… Чиновники-обыватели из советских учреждений, годами молчавшие, теперь уверенно говорят о национальном патриотизме, об исторической миссии России, о возрождении франко-российского союза.
Как перед Францией и Англией на западе, так и перед Советским Союзом на востоке встала проблема в лице Гитлера. Все державы постепенно вступали в противостояние с вождем нацистов, чей напыщенный шедевр Mein Kampf («Моя борьба» – это выразительное название предложил издатель) был переиздан после назначения Гитлера канцлером[1601]1601
Хотя Mein Kampf, впервые изданная в 1925–1926 гг., стала настоящим бестселлером лишь после прихода Гитлера к власти, еще и до этого было продано около четверти миллиона экземпляров. В 1933 г. Гитлер заработал в виде авторских отчислений более 1 млн марок, в то время как годовой оклад школьного учителя в среднем составлял менее 5 тыс. марок. См. также: Lukacs, Hitler of History, 3.
[Закрыть]. Эта надиктованная в тюрьме автобиография, впервые изданная в 1925–1926 годах, вышла в английском переводе только в 1933 году, и то в сокращенном варианте, без «оскорбительных» фрагментов; единственный экземпляр полного текста книги находился в распоряжении британского министерства иностранных дел (да и то он какое-то время числился утерянным). Французский перевод наконец появился только в 1934 году (мало кто из французских политиков читал по-немецки)[1602]1602
Hitler, My Struggle (London: Hurst and Blackett, 1933); Hitler, Mon combat (Paris: Nouvelles éditions latines, 1934). Хорейс Рамболд, британский посол в Берлине, написал доклад в 5 тыс. слов (23.04.1933) о Mein Kampf («кровожадная мелодрама») и о клятве Гитлера восстановить величие Германии «силой оружия». С этим меморандумом ознакомились кабинет министров и премьер-министр, между собой называвшие его «нашей Библией» о Германии. DBFP, 2nd series, V: 47–55 (Рамболд – Саймону, 26.04.1933); Medlicott, Britain and Germany, 6n1; Steiner, Triumph of the Dark, 22–3; Durocelle, La décadence, 61. Однако см. также: Vansittart, Mist Procession, 305, 500; Glibert, Roots of Appeasement, 132.
[Закрыть]. Русский перевод был издан только в 1935 году, и то лишь шанхайскими эмигрантами[1603]1603
Гитлер. Моя борьба (Шанхай: Гонг, 1935).
[Закрыть]. Сотрудники советского наркомата иностранных дел, среди которых было много евреев, могли прочесть оригинальный немецкий текст со всеми его рефренами о «Drang nach Osten» и «жидобольшевизме»[1604]1604
Hitler, Mein Kampf, 553. Радек многозначительно указывал в Москве официальному немецкому представителю, что в новом издании книги Гитлера в главу 14 (в которой речь идет об экспансии на восток) не внесено никаких изменений – судя по всему, сотрудники наркомата иностранных дел использовали этот аргумент для нападок на Радека. DGFP, series C, II: 296–8 (анонимный меморандум, вероятно, авторства Твардовского, 01.01.1934).
[Закрыть]. Тем не менее никто не понимал, как относиться ко всем этим бредням с точки зрения политики. Призывы Гитлера к перевооружению могли восприниматься как проявления обыкновенного германского национализма. Его радикальный антисемитизм мог быть истолкован в том же духе, что и слова кайзера Вильгельма II, возлагавшего на евреев виду на Первую мировую войну[1605]1605
Pipes, Russian Revolution, 586; Ludendorff, Kriegsführung und Politik, 51.
[Закрыть]. Даже экспансионистские идеи фюрера о «жизненном пространстве» с известной натяжкой можно было назвать пусть эмоциональной, но понятной реакцией на тот факт, что за пределами «единой» Германии Бисмарка осталось огромное количество германоязычных людей.
Если Гитлер на национальном уровне эксплуатировал политику спасения страны, а на международном уровне – политику национального самоопределения, то Сталин во внутренней политике разыгрывал карту осажденной страны и антикапиталистической мобилизации, а во внешней политике – карту антиимпериализма. Но он оценивал нацистский режим ничуть не более точно, чем его партнеры из Англии и Франции. В январе – марте 1935 года в газете «Красная звезда» была напечатана серия статей о трениях, якобы существовавших между Гитлером и его нацистским окружением, с одной стороны, и германскими военными – с другой. Утверждалось, что германская армия желает «восстановить прежние отношения с Россией», а немецкий генералитет «предвидит в первую очередь военное столкновение с Францией»[1606]1606
Красная звезда. 1935. № 57. См. также: № 10, 31, 40 и 59.
[Закрыть]. Наряду с этой провокацией – или это были фантазии? – советские военные планы для западного театра по-прежнему исходили из предположений о том, что главным противником будет Польша, что к ней, возможно, присоединится Румыния, но что Германия, претендующая на ряд польских земель, будет по крайней мере косвенно помогать Советскому Союзу, создавая угрозу польскому тылу. Впрочем, от советской разведки поступил доклад об усилившихся слухах о франко-немецком сближении, которое могло повлечь за собой создание более крупного блока с участием Польши – о чем якобы мечтал Пилсудский – и даже, может быть, Финляндии, Венгрии, Румынии и Италии[1607]1607
Harris, «Encircled by Enemies», 513–4 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 188. Л. 31–51).
[Закрыть]. На самом деле Польша вовсе не собиралась приносить свою драгоценную независимость в жертву победителю в советско-германском столкновении, продолжая политику нейтралитета по отношению к обоим своим громадным соседям, наряду с заключением сепаратных союзов с Францией и Румынией – короче говоря, взяла на вооружение билатерализм, а не мультилатерализм[1608]1608
Wandycz, «Polish Foreign Policy: an Overview», 65–73.
[Закрыть]. Эта истина вызывала у англичан понимание, у французов сожаление, у Гитлера радость, но Сталин ее так и не признал.
И все-таки в ходе двух необычайно продолжительных совещаний с военными в «Уголке» (28 февраля и 8 марта) Сталин наконец осознал реальность[1609]1609
На приеме. С. 152 (28.02.1935), 154–155 (8.03).
[Закрыть]. Режим принял решение быть более решительным в отношении Японии и признал, что Германия может начать войну с Советским Союзом не при наличии благоприятной возможности, когда первый ход сделает Япония, а по собственной инициативе[1610]1610
Кен. Мобилизационное планирование. С. 280 (ссылка на: АВПРФ. Ф. 82. Оп. 18. Пап. 80. Д. 3. Л. 35: Штерн – Бессонову, 17.03.1935).
[Закрыть]. В первую очередь это отразилось в том, что на смену военному плану «ПР» («Польша – Румыния») пришел новый план «ГП» («Германия – Польша»), согласно которому Польша, как и Румыния, оставались врагами, но только второстепенными: на первое место вышла нацистская Германия[1611]1611
В феврале 1935 г. Тухачевский и Иероним Уборевич, командующий войсками Белорусского военного округа, по отдельности подали секретные докладные записки, в которых выступали за пересмотр военных планов. Для Тухачевского главной задачей оставался разгром Польши, но он предполагал, что «главной силой антисоветской интервенции» станет Германия. Уборевич тоже называл Германию и Польшу в качестве главных врагов и считал эту новую коалицию более грозной, поскольку она могла быстро получить помощь от Финляндии и прибалтийских государств, а также, возможно, от Англии, и при этом, как и прежде, втянуть в войну на втором фронте и Японию. Уборевич указывал, что быстрый разгром Польши помешает Германии провести полную мобилизацию. Аптекарь, Успенский. Маршал М. Н. Тухачевский. С. 2–11; Samuelson, Soviet Defence Industry Planning, 193–4; Samuelson, «Wartime Perspectives», 187–214, на p. 207 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 400. Л. 226–236: Тухачевский, 05.02.1935; Д. 279. Л. 124–149: Уборевич, 19.02.1935); Roberts, «Planning for War», 1304–5; Dullin, Men of Influence, 97–8; Брюс Меннинг, беседа с автором.
[Закрыть]. Советская дипломатия, делавшая ставку на подрыв европейской солидарности и отказ от участия в союзах, реагировала еще медленнее. Членство в Лиге Наций мало что дало СССР, а переговоры по созданию региональной системы безопасности, известной как «Восточный пакт», по сути зашли в полный тупик, однако Политбюро снова и снова инструктировало советского посла в Париже Владимира Потемкина «не забегать вперед и не создавать тем самым иллюзии о том, что будто бы мы больше нуждаемся в пакте [речь идет о двустороннем франко-советском союзе], чем французы. Мы не так слабы, как предполагают некоторые»[1612]1612
Адибеков и др. Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. С. 300 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 5–6).
[Закрыть]. Тем не менее к весне 1935 года советское внешнеполитическое ведомство стало более серьезно задумываться о защите страны от нацистской Германии[1613]1613
Hochman, Failure of Collective Security, 50–1.
[Закрыть]. Сталин и одобрял этот поворот, и тормозил его, не желая отказываться от налаживания более тесных экономических, а в конечном счете и политических связей с Берлином. И в то же время его целью было добиться от мира признания того, что возглавляемая им страна вновь стала великой державой.
Британские должностные лица опасались того, что гонка вооружений помешает неуверенному экономическому восстановлению страны и что новая война не поможет решить германский вопрос, так же как его не решила Первая мировая война. Гитлер пригласил в Берлин министра иностранных дел сэра Джона Саймона, а также лорда-хранителя малой государственной печати Энтони Идена. 7 марта 1935 года, за три дня до намеченного визита, в Лондоне был опубликован программный документ с призывом к увеличению военных расходов на жалкие 11 миллионов фунтов, что обосновывалось указанием на воинственность Германии и ее перевооружение. Гитлер срочно «простудился», и визит был отложен («Правителей Англии нужно приучить к тому, чтобы они говорили с нами на равных»)[1614]1614
Seraphim, Das politische Tagebuch Rosenbergs, 74–5.
[Закрыть]. 9 марта Геринг вызвал к себе иностранных военных атташе и объявил о существовании германских ВВС, запрещенных Версальским договором. 15 марта во французском Национальном собрании обсуждался вопрос об удвоении срока армейской службы с одного до двух лет. Используя это как предлог, Гитлер на следующий день пошел на еще большее нарушение Версальского договора, объявив о восстановлении призыва в рейхсвер – переименованный в вермахт – и об утроении его численности до 300 тысяч человек, причем впоследствии она должна была вырасти до 550 тысяч (люди сведущие предсказывали цифру в 3 миллиона). «Правда» уделяла много места этим шагам нацистской Германии[1615]1615
Kershaw, Hitler, 1889–1936, 549–53; Shirer, Berlin Diary, 34; Weinberg, Foreign Policy, I: 204; Правда. 17.03, 18.03.1935.
[Закрыть]. 17 марта представители Франции, Англии, Италии и СССР обсудили вопрос о том, чтобы выступить в Лиге Наций с «протестом» против действий Гитлера, но Англия и Франция их не поддержали[1616]1616
New York Times, 17.03, 18.03.1935; Washington Post, 18.03.1935.
[Закрыть]. В тот же день, который отмечался в Германии как День поминовения павших, Гитлер устроил торжества по случаю возрождения германской армии в Берлинской государственной опере, а затем провел перед ликующими толпами смотр частей вермахта, фактически – военный парад[1617]1617
Bullock, Hitler, 333; Weinberg, Foreign Policy, I: 203–6.
[Закрыть]. После этого фюрер с запозданием все-таки даровал аудиенцию Саймону и Идену – и те, вместо того чтобы в знак протеста все отменить, нанесли первый визит высших должностных лиц Великобритании Гитлеру как канцлеру.
Гитлер принял их утром и во второй половине дня и 25, и 26 марта, одетый в коричневую рубашку с красной нарукавной повязкой со свастикой; он разразился монологом об угрозе большевизма и советского экспансионизма, утверждая, что всего лишь хочет повысить благосостояние немецкого народа, на долю которого выпало пятнадцать горьких лет. Также он заявил, что за выход Германии из Лиги Наций высказалось 94 % населения и что никто в Германии не мечтает об аннексии Австрии, уважая принципы государственного суверенитета и невмешательства. Гитлер вселил надежду на заключение двустороннего военно-морского договора, дав согласие на то, чтобы немецкий флот составлял не более 35 % от размеров британского флота, что было втрое больше версальских ограничений, при условии, что Советский Союз не пойдет на дальнейшее увеличение своих вооруженных сил. Кроме того, Гитлер похвастался, что уже достиг военно-воздушного паритета с Англией – это была ложь, но после того, как о ней стало известно, она вызвала бурю в Лондоне. «Он подчеркивал свои слова резкими, энергичными жестами правой руки, иногда сжимая кулак, – писал переводчик Гитлера. – Он произвел на меня впечатление человека, грамотно и ловко выдвигающего свои аргументы»[1618]1618
И далее: «Необычной была только протяженность его монологов». Schmidt, Hitler’s Interpreter, 17–26. Это была первая встреча Шмидта с Гитлером.
[Закрыть].
Гитлер парировал попытки британцев вовлечь Германию в какие-либо многосторонние договоры – такие, как соглашение по Австрии или возвращение Германии в Лигу Наций. По его словам, он «мог бы дать британским министрам гарантии того, что Германия никогда не объявит войну России», однако, – добавлял он, – из-за того, чему учит большевизм, какие политические цели он ставит перед собой и какими военными возможностями обладает, «сейчас от России исходит большая угроза войны, чем от других стран. Более того, возможная война влечет для России меньшие риски, чем для других держав. Россия в состоянии безнаказанно пережить оккупацию больших участков своей территории, достигающих величины Германии, и бомбардировку обширных регионов, и потому она может воевать, не опасаясь гибели». Эта расчетливая жалоба выдавала глубочайшие тревоги Гитлера.
Скептичный Иден позволил себе усомниться в том, что Советский Союз развяжет войну. В ответ Гитлер объявил о своей «глубокой убежденности в том, что рано или поздно Европе срочно потребуются сотрудничество и солидарность, чтобы защититься от азиатской и большевистской угрозы». Фюрер поблагодарил своих гостей и выразил надежду на то, что они поняли его стремление добиться для своей страны равноправного статуса в отношениях с другими нациями. «Британские министры», согласно стенограмме, заявили, что «уносят с собой очень приятные воспоминания о проявленных к ним доброте и гостеприимстве»[1619]1619
DBFP, 2nd series, XII: 703–46; DGFP, series C, III: 1043–80 (Шмидт). Несколько дней спустя Гитлер сказал офицерам люфтваффе: «Не знаю, сколько самолетов на самом деле есть у Геринга, но, кажется, он имел в виду, сколько их должно быть». Kershaw, Making Friends with Hitler, 99–102 (ссылка на: PRO FO 800/290, fol. 200: 02.04.1935). См. также: Simon, Retrospect, 200–3; Strang, At Home and Abroad, 66–7; Dodd and Dodd, Ambassador Dodd’s Diary, 228 (4.04.1935).
[Закрыть]. Вечером Гитлер во фраке давал банкет с концертом в рейхсканцелярии. В печать не просочилось практически никаких сведений о содержании его разговора с англичанами. Однако сам факт их визита свидетельствовал о готовности Великобритании к пересмотру уже существовавших договорных обязательств.
Сталинские шпионы в Лондоне (ирландец Джон Кинг, служащий шифровального отдела в министерстве иностранных дел, завербованный в середине февраля 1935 года) и в Риме (Франческо Константини, итальянец, работавший в британском посольстве), добыли копии стенограммы разговора, сделанной для британского министерства иностранных дел и имевшей объем в 23 тысячи слов. Однако разведка НКВД передала наверх только переведенный на русский дайджест стенограммы объемом в 4 тысячи слов, содержащий только отдельные заявления, вырванные из контекста, но скомпонованные в виде непрерывного потока речи. Они производили впечатление, будто англичане дают Гитлеру карт-бланш на аннексию Австрии и строят интриги с целью спровоцировать германо-советский конфликт[1620]1620
Andrew and Elkner, «Stalin and Foreign Intelligence», 76–7; West and Tsarev, Crown Jewels, 81–2.
[Закрыть]. Как следовало из версии британской стенограммы, сочиненной в НКВД, «Г-н Гитлер не подпишет ничего такого, чего бы он не мог принять, но если он даст обязательство, то он никогда его не нарушит»[1621]1621
Примаков. Очерки. Т. 3. С. 461–467.
[Закрыть].
Подозрения Сталина, услышавшего то, что он и желал услышать, еще больше усилил тот факт, что Иден по пути в Берлин заглянул в Париж, чтобы обсудить с французами вопрос о возвращении Германии в Лигу Наций и о возможном договоре об ограничении вооружений. Как было известно Сталину, французский министр иностранных дел Пьер Лаваль держался уклончиво. «Лаваль заявил Идену, что Франция могла бы отказаться от помощи Малой Антанты и СССР только в том случае, если бы Англия решилась подписать договор о франко-английском военном союзе», – сообщал советский агент во французском министерстве иностранных дел; Сталин сделал на донесении приписку: «Важно. (Правдоподобно.) Мой архив»[1622]1622
Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 651–653 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 188. Л. 74–78: Слуцкий); Хаустов. Деятельность органов. С. 234 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 188. Л. 74–76).
[Закрыть].
Лаваль пустил в ход советскую карту, чтобы покончить с колебаниями англичан, но британский истэблишмент прохладно относился даже к «соглашению», подписанному с Францией в 1932 году, не говоря уже о реальном двустороннем союзе[1623]1623
DBFP, 2nd series, XII: 793–5 (Сарджент: 01.04.1935), 795 (Саймон – в Париж, Дж. Клерку, 1.04). Как отмечал один проницательный наблюдатель, «Лаваль был очень умным, но в то же время скорее хитрым, чем сведущим. Он был не человеком четких решений, а скорее „всеобщим другом“». Duroselle, France and the Nazi Threat, 87. Вообще же французы сперва предавались «пактомании», а затем выискивали лазейки в заключенных договорах.
[Закрыть]. Свой вклад в неведение правительства – иногда преднамеренное – в отношении возможностей, не говоря уже о намерениях Гитлера и его режима, вносили британские секретные службы, сидевшие на голодном пайке, устроенные на несколько старомодный манер и действовавшие нескоординированно[1624]1624
Объединенный разведывательный комитет был учрежден в июле 1936 г., но он действовал только на уровне заместителей директоров и сохранял маргинальное положение до лета 1939 г. В 1930-е гг. основные армии мира перевели радиосвязь со средних частот на высокие, что, как ни странно, позволяло перехватывать большее число передач, но их еще надо было расшифровать. (После окончания Первой мировой войны Англия до 1934 г. даже не пыталась перехватывать немецкие радиопереговоры.) К 1935 г. британские специалисты взломали основные японские шифры, применявшиеся в армии и на флоте, и даже часть итальянских, однако немецкие шифры, как и советские, не поддавались взлому. Hinsley et al., British Intelligence, I: 36–43, 52–3, 57, 61, 199–200; Wark, Ultimate Enemy, 158–60; West, MI6, 45, 48–9; Strong, Intelligence at the Top, 24.
[Закрыть]. И неважно, что похвальбы Гитлера о том, что Германия будет либо «мировой державой», либо никем, до боли напоминали заявления англичан об их собственной империи: многие британские должностные лица верили, или хотели верить, что германское перевооружение останется ограниченным и постепенным[1625]1625
Бенджамин Дизраэли, в то время лидер британских тори, находившихся в оппозиции, в 1872 г. предупреждал своих сотоварищей-консерваторов: «либо вы удовольствуетесь уютной Англией, выстроенной по континентальным образцам и готовой в должный час встретить неизбежную судьбу, либо у вас будет великая страна – страна-империя – страна, в которой ваши сыновья, став взрослыми, займут высочайшие должности и заслужат не только похвалы со стороны соотечественников, но и уважение всего мира». Kebbel, Selected Speeches, 529–34 (на p. 534).
[Закрыть]. Впрочем, ужас, вызванный заявлением Гитлера о воздушном паритете, способствовал координации мер по перевооружению Англии[1626]1626
Holman, «Air Panic of 1935»; Levy, Appeasement and Rearmament; Neville, «Prophet Scorned?». Британская разведка знала, что заявления о воздушном паритете – ложь. Wark, Ultimate Enemy, 44 (ссылка на: CP 100[35], 13.05.1935, Cab 24/255; и АА Берлин – директору, AI, 03.04.1935, Air 2/1356); Vansittart, Mist Procession, 499; Winterbotham, Nazi Connection, 127–33.
[Закрыть]. Но даже те британцы, у которых нацистская Германия вызывала самые мрачные подозрения, были готовы задавить начинавшуюся гонку вооружений в зародыше посредством какого-либо соглашения.
