Текст книги "Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 121 страниц) [доступный отрывок для чтения: 49 страниц]
Вслед за Дюранти в кабинет Сталина явились два сопредседателя монгольской комиссии Политбюро – Ворошилов и Сокольников и двое монгольских должностных лиц – заместитель премьер-министра по финансам и партиец левого толка, гроза лам. Монголия служила советской витриной и экспериментальной лабораторией для колониального мира, а кроме того, что еще более важно, играла роль обширного оборонительного рубежа на подступах к Южной Сибири, поставляла мясо и сырье для советской экономики (наряду с Казахстаном) и должна была обеспечивать связь с Китаем в случае войны с Японией[1031]1031
Квашонкин. Советское руководство. С. 198–199 (РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 45. Л. 70–70 об.).
[Закрыть]. С момента объявления курса на отступление и стабилизацию Сталин беспокоился, что монгольский аналог нэпа позволил поднять в этой стране голову торговцам (нэпманам) и более зажиточным кочевникам (кулакам), а также восстановить свое влияние «классу» лам. Ворошилов сказал, что при всем населении Монголии в 700 тысяч человек в стране по-прежнему насчитывалось 120 тысяч лам, обладавших непомерной властью. («Помимо этого, ламы предаются гомосексуализму, развращая молодежь, возвращающуюся к ним».) Сталин осведомился, за счет чего они существуют. Монголы ответили, что ламам, которые являются духовными вождями, врачами, торговцами и советниками аратов (простого народа), обеспечивают значительный доход их монастыри. «Государство в государстве, – прервал их Сталин. – Чингис-Хан бы не потерпел такого. Он бы всех их вырезал».
Советские советники развязали террор против мнимых японских шпионов, в результате чего расстался с жизнью глава Монгольской народной партии и было арестовано до 2 тысяч человек[1032]1032
В 1929–1930 гг., в годы катастрофы, заставившей частично пересмотреть новый курс, руководителем Монгольской народно-революционной партии был Элдэв-Очир, левак и гроза лам. В июле 1932 г. он снова возглавлял партию (в течение месяца), после чего его сменил Лхумбэ (г. р. 1902). 8 октября 1933 г. монгольская комиссия Политбюро рассмотрела «вопрос о шпионской организации», и Элиава получил наказ искоренить прояпонские элементы и подготовить страну к возможной войне и эвакуации. С июля 1933 по июнь 1934 г. в рамках кампании по борьбе с «левыми уклонистами» и так называемой группировки Лхумбэ, обвиненной в шпионаже на японцев, было арестовано до 2 тыс. человек. Было казнено не менее 56 монголов, включая Лхумбэ. 23 мая 1934 г. Политбюро приказало Артузову «составить полный список монголов, в разное время бывавших в Советском Союзе». РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 100, 125–127; Д. 16. Л. 63 [цит. в обратном переводе с англ.]. М. Чибисов, советский советник, участвовавший в фабрикации дела Лхумбэ, после отбытия из Монголии в Москву в июле 1934 г. отмечал: «Сталин уже сказал, что все ламы – контрреволюционеры. Они должны быть осуждены перед лицом народа как предатели». Sandag and Kendall, Poisoned Arrows, 76. См. также: Baabar, Twentieth-Century Mongolia, 327–33. Впоследствии Карахан рассказывал американскому послу Буллиту о раскрытии японского заговора по замене монгольского правительства прояпонским правительством и о том, что монголы якобы опять попросили принять их в СССР в качестве союзной республики, но советские руководители отказали им в этом, тем самым подчеркивая, что они не империалисты. FRUS, 1934, III: 232–3.
[Закрыть]. Сталин задал вопрос о бюджете страны, и монголы ответили, что их ВВП составляет всего 82 миллиона тугриков, а государственный бюджет – 33 миллиона; советское правительство предоставило заем в 10 миллионов, но одни только расходы на армию составляли 13 миллионов. «Значительную часть вашего бюджета съедают служащие, – указал Сталин. – Нельзя ли сократить их число?»[1033]1033
Сталин предложил сократить вдвое четырехтысячный советский персонал в Монголии. Он спросил монголов (имея в виду язык): «Понимаете ли вы бурятов (да), калмыков (отчасти), тувинцев (нет)?» Этот разговор с участием Добчина (г. р. 1896), заместителя премьер-министра, Элдэв-Очира (г. р. 1905), секретаря ЦК и члена президиума, и Сокольникова с Ворошиловым записан по памяти. РГАНИ. Ф. 89. Оп. 63. Д. 10. Л. 1–7 [цит. в обратном переводе с англ.].
[Закрыть]
В какой-то момент либо до, либо после этого разговора Сталин встретился с монгольским премьер-министром Пэлжидийном Гэндэном, но в кабинете Молотова. Диктатор написал Гэндэну по итогам этой встречи: «Очень рад, что ваша республика наконец встала на верный путь, что ваши внутренние дела находятся в порядке, что вы укрепляете свою международную мощь и укрепляете свою независимость». Он указывал, что Монголии требуются «полное единство» руководства, полная поддержка со стороны аратов и армия высочайшего уровня, и обещал и впредь оказывать братскую помощь. «В этом у вас не должно быть сомнений, – писал он. – Мы с Молотовым и Ворошиловым благодарим вас за присланные вами подарки». Ответным подарком Советского Союза стали новые автоматические винтовки. «Они пригодятся в боях со всевозможными волками, и двуногими, и четырехногими»[1034]1034
РГАНИ. Ф. 89. Оп. 63. Д. 11. Л. 1: 16.01.1935 [цит. в обратном переводе с англ.]. Политбюро выделило для делегации Гэндэна 100 тыс. рублей. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 953. Л. 58 (19.10.1934).
[Закрыть].
В том, что касалось сферы культуры, в отличие от сферы иностранных дел и национальностей Сталин долго колебался, прежде чем делать свои поучения достоянием общественности. «…какой я критик, черт меня побери!» – написал он в 1930 году в ответ на понукания со стороны Горького[1035]1035
«Жму вашу руку, дорогой товарищ»: переписка Максима Горького и Иосифа Сталина. Новый мир. 1997. № 9. С. 169; Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 124–125 (ИМЛИ, архив Горького: 08.01.1930); Сочинения. Т. 12. С. 177. «Я не знаток литературы и, конечно, не критик», – писал Сталин в том же 1930 г., выступив в поддержку левого драматурга и поэта Александра Безыменского (при этом Сталин ставил Безыменскому в вину «некоторые остатки комсомольского авангардизма»). Сочинения. Т. 12. С. 200–201; Максименков. Большая цензура. С. 180–181. Еще в 1925 г. на вопрос наркома просвещения Луначарского по поводу столетия Большого театра Сталин ответил: «В делах искусства, сами знаете, я не силен, и сказать что-либо решающее в этой области – не смею». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 760. Л. 146–148.
[Закрыть]. Когда Константин Станиславский добивался разрешения на постановку пьесы Николая Эрдмана (г. р. 1900) «Самоубийца», Сталин ответил: «Я в этом деле дилетант»[1036]1036
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 157–159 (РГАЛИ. Ф. 2750. Оп. 1. Д. 140, 141: 29.10, 09.11.1931); РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 858. Л. 6. Эта пьеса, первоначально разрешенная в виде эксперимента, была запрещена во время репетиций весной 1932 г.
[Закрыть]. Решать вопрос о том, как ему быть с творческой интеллигенцией, диктатор начал с уроженца Киева, писателя Михаила Булгакова (г. р. 1891), в 1920-х годах издавшего роман с изображением семейства киевских белогвардейцев Турбиных в годы Гражданской войны, который не вписывался в традиционный шаблон «красные против белых, добро против зла»[1037]1037
На более глубоком уровне в романе поднимались такие темы, как мифотворчество, спасение благодаря женщине, противопоставление вечного сиюминутному, превращение атеиста в верующего, город как личность и отчуждение физического мира, ставшие отличительными чертами творчества Булгакова. Proffer, Bulgakov, 146. «Роман этот я люблю больше всех других моих вещей», – писал в 1924 г. Булгаков о «Белой гвардии». Брайнина, Дмитриева. Советские писатели. Т. 3. С. 86.
[Закрыть]. Успели выйти лишь первые две из трех частей романа, прежде чем журнал, в котором он печатался, был закрыт (в том числе из-за этой публикации), но роман стал сенсацией[1038]1038
Россия. 1926. № 4, 5. Пиратское полное издание романа на русском языке вышло в Риге в 1927 г. Полная русская версия с исправлениями Булгакова была издана в Париже под новым названием: «Дни Турбиных» («Белая гвардия»). В 2 т. Paris: Concorde, 1927. Proffer, Bulgakov, 137–9; Agursky, Third Rome, 305–17; Bulgakov, Early Plays, 86–8. Издатель журнала «Россия» Исай Альтшулер, известный как Лежнев, в 1926 г. эмигрировал в Эстонию и вскоре после этого объявил себя официальным представителем Булгакова, уполномоченным продавать права на его произведения за границей, из-за чего Булгакову пришлось через ТАСС выступить с заявлением о том, что никто не получал от него подобных полномочий. Ляндрес. Русский писатель (09.01.1928); Театральный роман. Булгаков. Избранная проза. С. 518–541; Чудакова. Архив Булгакова.
[Закрыть]. Булгаков сочинил на его основе пьесу «Дни Турбиных». Она была поставлена Константином Станиславским и Владимиром Немировичем-Данченко, вернув популярность основанному ими в 1898 году Московскому художественному театру, начавшему свое существование с постановки пьесы Чехова «Чайка». Москвичи стояли дни и ночи в очередях, чтобы увидеть, как Булгаков изобразил трагедию, выпавшую на долю тех, кто связал свою судьбу с контрреволюцией на Украине[1039]1039
Борис Вершилов, руководитель второй студии Московского художественного театра, прочитав «Белую гвардию», отправил Булгакову карандашную записку с просьбой переделать роман в пьесу, что автор и осуществил за четыре месяца. Curtis, Manuscripts Don’t Burn, 62. Премьера пьесы состоялась 5 октября 1926 г. Горчаков. История советского театра. С. 132–135; Gorchakov, Theater in Soviet Russia. То, что пьеса была разрешена, ошеломило московские культурные круги. Приказ пропустить ее был отдан Луначарскому Сталиным в ходе частного телефонного разговора, факт которого держался в секрете. Московские новости. 25.04.1993; АПРФ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 240. Л. 2; Д. 239. Л. 23; Сарнов. Сталин и писатели. Т. 2. С. 421–422; Крылов. Пути развития театра. С. 232; Луначарский. Первые новинки сезона. Известия. Октябрь 1926, переиздано в: Луначарский. Собрание сочинений. Т. 3. С. 325–331; Горчаков. История советского театра. С. 133; Gorchakov, Theater in Soviet Russia, 185–7.
[Закрыть].
В смелой пьесе Булгакова вообще не было никаких красных, а из-за того, что он изображал белых живыми людьми, на него посыпались обвинения в том, что он – белогвардеец, давший «бывшим» повод пролить слезы по своим любимым, которых они лишились, и утраченному имуществу. Воинствующие партийцы приравнивали его к «правым»[1040]1040
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 68, 82, 86–88, 742, сн. 2. См. также: Правда. 09.02.1930 (Керженцев).
[Закрыть]. Сталин ответил согласием на требования запретить пьесу Булгакова «Бег», тоже из времен Гражданской войны, о людях, которые предпочли отправиться в изгнание, но не жить при большевиках[1041]1041
«Положение его действительно безысходное». С. 110–114 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 241. Л. 69–80: Керженцев, 06.01.1929), 114 (Л. 83: Ворошилов – Сталину, 29.01), 115 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 724. Л. 5: 30.01); Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 91–96, 99, 100; Proffer, Bulgakov, 275–87.
[Закрыть]. Тем не менее диктатор ходил на «Турбиных», в частном порядке одобрял эту пьесу и защищал ее публично[1042]1042
2 февраля 1939 г. Сталин в открытом ответе пролетарскому драматургу Владимиру Билль-Белоцерковскому написал, что пьеса «Дни Турбиных» «не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: „если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь“. „Дни Турбиных“ есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма. Конечно, автор ни в коей мере „не повинен“ в этой демонстрации. Но какое нам до этого дело?». Сочинения. Т. 11. С. 326–329. См. также: Kemp-Welch, Stalin and the Literary Intelligentsia, 53–5. Также см. письмо Луначарского Сталину о «Турбиных»: Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 108–109 (РГАСПИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 461. Л. 8–8 об.: 12.02.1929); Smeliansky, «Destroyers»; Советское искусство. 21.12.1939 (Л. М. Леонидов).
[Закрыть]. На встрече с разгневанными украинскими литераторами, вставшими на защиту режима, Сталин указывал: «Если вы будете писать только о коммунистах, это не выйдет. У нас население – 140 миллионов человек, коммунистов – только полтора миллиона». Сталин допускал, что Булгаков – человек «чужой», «не наш», поскольку он не сумел должным образом изобразить эксплуатацию трудящихся, но утверждал, что своими «Днями Турбиных» он все равно принес «пользу» делу революции, каковы бы ни были намерения автора[1043]1043
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 102–107 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4490. Л. 3–17: 12.02.1929). См. также: Шаповал. «Они чувствуют себя, как гости…». С. 120–126. Братский визит делегации украинских литераторов сопровождался выставками и спектаклями в рамках «Украинской недели», в промежутках между которыми организовывались встречи со Сталиным. Правда. 9, 12, 13, 14.02.1929.
[Закрыть]. Тем не менее яростная полемика не утихала, и в итоге Сталин позволил запретить постановку. Отныне цензоры запрещали даже издание произведений Булгакова, и он сочинил первое из нескольких отчаянных писем властям, в которых тщетно просил выслать его вместе с женой за границу[1044]1044
Curtis, Manuscripts Don’t Burn, 92–4 (июль 1929 г.). Как раз перед этим Булгакову было отказано в издании главы из его нового романа. 30 июля 1929 г. А. Свидерский, бывший нарком земледелия, в наркомате просвещения курировавший сферу искусства, с сочувствием к Булгакову докладывал о продолжительном разговоре с ним Александру Смирнову, секретарю ЦК, сообщая, что Булгаков «производит впечатление человека затравленного и обреченного. Я даже не уверен, что он нервно здоров. Положение его действительно безысходное». Свидерский поддержал просьбу Булгакова о его высылке за границу. Свое согласие на это выразил и Смирнов в записке Молотову (03.08.1929). «Положение его действительно безысходное». С. 116 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 239. Л. 6); Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 115. Но разрешения выехать из страны Булгаков так и не получил.
[Закрыть].
Булгаков снова обратился к правительству 28 марта 1930 года, указывая, что из собранной им за десять лет 301 рецензии на его произведения только три были положительными, и снова прося, чтобы ему с женой было позволено эмигрировать, а при невозможности этого прося, чтобы его назначили лаборантом-режиссером в Московский художественный театр; если же и это было невозможно, он выражал желание работать там штатным статистом или хотя бы рабочим сцены[1045]1045
По приказу Сталина с этим письмом было ознакомлено высшее руководство партии и страны. Октябрь. 1987. № 6. С. 176–180; Milne, Mikhail Bulgakov, 268–74.
[Закрыть]. 18 апреля один из помощников Сталина позвонил писателю в его московскую квартиру и попросил его жену, снявшую трубку, позвать Булгакова к телефону. Булгаков решил, что этот звонок – розыгрыш. (Это происходило на Страстную пятницу, знаменательный день в глазах Булгакова, сына богослова.) Но затем в трубке раздался голос Сталина. «Мы ваше письмо получили, – сказал он. – Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А может быть, правда – вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели?» Булгаков: «Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может». Сталин: «Вы правы»[1046]1046
Булгакова. Дневник. С. 299–300; Булгаков, Булгакова. Дневник Мастера и Маргариты. С. 497; Булгаков. Воспоминания. С. 394 (Л. Е. Белозерская); «Положение его действительно безысходное». С. 116 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 239. Л. 6); Флейшман. О гибели Маяковского как «литературном факте». С. 128; Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 127 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 783. Л. 11). См. также: Громов. Сталин. С. 114–116.
[Закрыть]. Чем мотивировался Сталин, впервые позвонив крупному писателю, не состоявшему в партии, не известно. Однако четырьмя днями ранее величайший революционный поэт Владимир Маяковский, которого безжалостно освистывали на публичных выступлениях, покончил с собой выстрелом в сердце. («Сериозно – ничего не поделаешь, – писал он в предсмертной записке, словно возражая Чернышевскому. – Привет»[1047]1047
Woroszylski, Life of Mayakovsky, 514–30 (особ. p. 526); Sundaram, «Manufacturing Culture», 75–87. Троцкий написал некролог Маяковского (Бюллетень оппозиции. 11.05.1930), но Сталин на публике хранил молчание. На похороны Маяковского на Новодевичьем кладбище без всякого понукания со стороны государства явилось более 100 тыс. горевавших о нем людей – больше пришло только на похороны Ленина на Красной площади. Boyrn, «Death of the Revolutionary Poet», 158.
Незадолго до этого у Маяковского начался роман с юной замужней женщиной, актрисой Вероникой Полонской, не желавшей бросать мужа. 14 апреля, перед тем как Маяковский застрелился, Полонская, несмотря на его протесты, ушла от него на репетицию. Ходили слухи, что пуля, извлеченная из тела Маяковского, не могла быть выпущена из его бутафорского револьвера и что соседи слышали два выстрела. Через десять дней после смерти поэта был убит следователь милиции, расследовавший это дело. Тем не менее предсмертная записка, несомненно, была написана рукой Маяковского. «Идея самоубийства сидела в нем подобно хронической болезни, – впоследствии писала его бывшая любовница и муза Лиля Брик, – и подобно всякой хронической болезни, она обострялась в нежелательных для него обстоятельствах». В официальном сообщении о его смерти утверждалось, что «самоубийство вызвано причинами чисто личного порядка, не имеющими ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта. Самоубийству предшествовала длительная болезнь, после которой поэт еще не совсем поправился». Правда. 15.04.1930. Из-за самоубийства Маяковского его книги были изъяты из библиотек для детей и молодежи. Литературная газета. 10.07.1930. См. также: Brown, Mayakovsky; Terras, Vladimir Mayakovsky.
[Закрыть].)
Булгаков получил должность режиссера-ассистента. Один писатель прислал ему поддельное приглашение в ЦК, неудачно подшутив над его отчаянными обращениями в правительство. У Булгакова развилась неврастения[1048]1048
30 мая 1931 г. Булгаков написал длинное письмо Сталину, в котором цитировал Гоголя, тщетно просил отпустить его в продолжительный отпуск в Европу, заявляя, что никогда не был за границей, вопреки тому, что о нем писали, и настаивал на своей лояльности («Не знаю, нужен ли я советскому театру, но мне советский театр нужен, как воздух»). Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 147–150 (Отдел рукописей ГПБ. Ф. 562. К. 19. Д. 30). В 1931 г. Сталин разрешил отправиться в Западную Европу Пильняку и Замятину, а в 1932 г. Бабель получил разрешение поехать в Париж, где его жене делали операцию. Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 180 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 206. Л. 21).
[Закрыть]. Лишенный публики, он якобы сочинял устные истории и рассказывал их у себя в квартире за чаем. Так, по словам другого писателя, Булгаков фантазировал, как он почти каждый день посылает Сталину длинные письма, подписывая их псевдонимом Тарзан. Испуганный Сталин требует выявить автора писем. Булгакова находят, привозят в Кремль, и он во всем сознается. Сталин обращает внимание на его поношенные брюки и ботинки и вызывает наркома снабжения. «Воровать у тебя могут, – кричит Сталин на подчиненного, – а одеть одного писателя не могут?» После этого Булгаков регулярно навещает Сталина в Кремле и однажды замечает, что тот грустит. «Понимаешь, Миша, все кричат – гениальный, гениальный. А не с кем даже коньяку выпить!» Сталин звонит в Художественный театр, чтобы заступиться за Булгакова, и ему сообщают, что директор только что умер. «Скажи пожалуйста, какой пошел нервный народ!» – говорит Сталин[1049]1049
Паустовский. Повесть о жизни. Т. 2. С. 478–480. Булгаков продолжал просить, чтобы ему разрешили съездить во Францию и Италию, в письме Сталину (11.06.1934), предположив, что чиновники не выпускают его из страны, опасаясь, что он не вернется. Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 210–213 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 206. Л. 37–38 об.). Булгаков написал еще одно письмо Сталину (в феврале 1938 г.) о судьбе своего друга Николая Эрдмана.
[Закрыть].
Как и Булгаков, Ефим Придворов (г. р. 1883), известный как Демьян Бедный (хотя многие звали его «бедный Демьян»), родился на Украине и получил известность в Москве, но если Булгаков стремился всего лишь к modus vivendi, Бедный неустанно служил режиму. Он объезжал стройки первой пятилетки, читая стихи рабочим, и стал владельцем личного «форда» и роскошной квартиры в Большом Кремлевском дворце (вместе с ним жили его жена, дети, теща и няня)[1050]1050
В годы Гражданской войны стихи Бедного, написанные простонародным языком, пользовались успехом у красноармейцев (кроме того, листовки с его стихами разбрасывались с аэропланов в тылу у белых). По случаю последнего дня рождения немощного Ленина Бедный был награжден орденом Красного Знамени – это был первый случай награждения за литературное творчество в советской истории. На том, чтобы вручить Бедному орден, настаивал Троцкий: тот вместе с ним ездил в его поезде на фронты Гражданской войны и помогал ему агитировать войска. Однако в годы внутрипартийной борьбы Бедный нападал на Троцкого («конченый политик»). Бедный страдал от диабета и избыточного веса, и Сталин отправил его лечиться в Германию, не пожалев дефицитной иностранной валюты. Бедный составил для Сталина отчет о своей поездке, шутливо отмечая, что его жена сходила с ума от чистоты, порядка и изобилия потребительских товаров в гибнущем капиталистическом мире («Станет у иного магазинного окна и умирает, умирает. Оттащишь, а она в следующее окно уставится»). Максименков. Большая цензура. С. 129 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 739. Л. 39–40: 19.07.1928), 129–133 (Д. 701. Л. 43–45: 20.09); Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 114 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 96); Volkogonov papers, Hoover Archives, container 18; Троцкий. Литература и революция (1923). С. 166–167. «Никто так ревностно не трудился на советский режим», – язвительно писала о Бедном Надежда Мандельштам. Mandelstam, Hope Against Hope, 26.
[Закрыть]. Бедный был знаком со Сталиным еще до революции и, подобно ему, опубликовал свои первые стихи еще подростком (и точно так же страдал от слухов, объявлявших его незаконнорожденным). Он кичился своей близостью к диктатору[1051]1051
«Получив ваше задание, я обратился за советом к весьма осведомленному и авторитетному товарищу, к которому обычно обращаюсь в подобных – или деликатных или ударных, я бы сказал, – случаях», – писал Бедный Блюхеру, главнокомандующему на советском Дальнем Востоке, который просил написать о его армии стихи. Поэт описывал, как его анонимный «советник», «ухмыльнувшись и вынув изо рта свою неизменную трубку», предложил сочинить об армии Блюхера народную частушку. Бедный. Полное собрание сочинений. Т. 17. С. 76 (1929).
[Закрыть]. Однако два стихотворных фельетона Бедного, один из которых высмеивал русские народные традиции (в нем описывалось, как крестьяне спят на теплых печах, что любил и Сталин), вызвали большое раздражение у диктатора, и с его подачи была принята резолюция с их критикой. Бедный написал ему мелодраматическое послание («Пришел час моей катастрофы»)[1052]1052
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 131 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 718. Л. 82–82 об.: 02.11.1930), 131–132 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 201. Л. 13: 6.12).
[Закрыть]. Сталин взорвался. «Десятки поэтов и писателей одергивал ЦК, когда они допускали отдельные ошибки, – ответил он. – Вы все это считали нормальным и понятным. А вот, когда ЦК оказался вынужденным подвергнуть критике ваши ошибки, вы вдруг зафыркали и стали кричать о „петле“… Может быть, ваши стихотворения выше всякой критики?»[1053]1053
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 132–133 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 939. Л. 7–9), 134–137 (Л. 1–6). Сталин включил этот ответ в свое собрание сочинений: Сочинения. Т. 13. С. 23–26. Но Бедный не сделал для себя нужных выводов. Каганович попросил Сталина прочесть напечатанное в «Известиях» (23.09.1931) стихотворение Бедного («Что дальше?»), которое могло быть расценено японцами как провокационное. По словам Кагановича, визу на публикацию этого стихотворения, а может быть, и заказ на него дал Литвинов. «Стихотворение Демьяна не читал и не собираюсь читать, так как уверен, что не стоит читать», – ответил Сталин (29.09). Хлевнюк и др. Сталин и Каганович. С. 119–120 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 739. Л. 129–135), 122 (Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 40; Ф. 17. Оп. 114. Д. 264. Л. 11). См. также: Tucker, Stalin as Revolutionary, 470–1; Dubrovsky, «Chronicle of a Poet’s Downfall», 188–90; Чуев. Сто сорок бесед со Сталиным. С. 269.
[Закрыть]
Ворошилов встал на защиту Бедного, своего соседа по Большому Кремлевскому дворцу: его сентиментальное обаяние и эрудиция пришлись по вкусу наркому обороны[1054]1054
Квартира Бедного играла роль художественного салона. Именно здесь Федор Шаляпин встретился со Сталиным. «Сталин говорил мало, с довольно сильным кавказским акцентом, – вспоминал певец. – Но все, что он говорил, звучало очень веско – может быть, потому, что это было коротко. Из его не ясных для меня по смыслу, но энергичных по тону фраз, я выносил впечатление, что этот человек шутить не будет. Если нужно, он так же легко, как легка его беззвучная поступь лезгина в мягких сапогах, и станцует, и взорвет храм Христа-Спасителя». Известия. 18.10.1962.
[Закрыть]. Однако 1 сентября 1932 года в Политбюро был заслушан доклад о разгульной жизни поэта, и Сталин изгнал его из Кремля. Бедный извинялся перед диктатором за свою «жизнь, загаженн[ую] эгоистичным, жадным, злым, лживым, коварным и мстительным мещанством», однако просил дать ему квартиру такой же площади для своей личной библиотеки, крупнейшей в стране, – она насчитывала до 30 тысяч книг; Сталин пообещал ему, что он получит место для библиотеки. (Енукидзе выделил Бедному квартиру в небольшом доме на Рождественском бульваре, 15, которую поэт в адресованной ему саркастической записке назвал «крысиным сараем»[1055]1055
Максименков. Большая цензура. С. 246–247 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 702. Л. 68), 248 (Л. 68, 70), 269 (Ф. 667. Оп. 1. Д. 18. Л. 6: 19.11.1932).
[Закрыть].) Проблемы Бедного усугублялись из-за его неосторожности: один из регулярных посетителей его квартиры записал (часто в сильном искажении) застольные разговоры нередко нетрезвого поэта, включая его жалобу на то, что Сталин берет читать у него книги и возвращает их с жирными следами пальцев на страницах[1056]1056
Насколько известно, Сталин показывал редактору «Известий» Гронскому дневник с многочисленными нелестными отзывами Бедного об обитателях Кремля, написанный, по словам Сталина, неким «журналистом». (Гронский несколько искажает факты, поскольку Бедный получил орден Ленина и дело происходило еще до съезда писателей.) Гронский. Из прошлого. С. 155. Согласно мемуарам жены Федора Раскольникова, Бедный жаловался на то же и в разговоре с Раскольниковым. Канивез. Моя жизнь с Раскольниковым. С. 95. См. также: Громов. Сталин. С. 166.
[Закрыть]. Сталин все же разрешил наградить Бедного орденом Ленина в связи с 50-летием поэта, причем в решении о награждении Бедный был назван «выдающимся пролетарским поэтом»[1057]1057
Адибеков и др. Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б): повестки дня заседаний. Т. 2. С. 416 (13.04.1933). Сам Сталин не получил ордена Ленина, а лишь два ордена Красного Знамени (ноябрь 1919 и февраль 1930 г.).
[Закрыть]. Незадолго до этого Бедный писал Сталину: «Ничего я так не боюсь, как своих собственных писем. И особенно писем к вам»[1058]1058
Сталин ознакомил с этим письмом других членов Политбюро. Максименков. Большая цензура. С. 283–286 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 702. Л. 79–84: 05.04.1933).
[Закрыть].
В то время как акции Бедного падали, акции Горького, наоборот, росли. («Прежде, – записывал в своем дневнике новый каламбур талантливый детский писатель Николай Корнейчуков, известный как Корней Чуковский, – литература была обеднена, а теперь она огорчена»)[1059]1059
Чуковский. Дневник. С. 68 (18.08.1932).
[Закрыть]. Сталину при содействии ОГПУ в конце концов удалось склонить Горького, который был литературным гигантом еще до революции, к возвращению на родину из фашистской Италии. Подготовив почву, 23 апреля 1932 года диктатор без всякого предупреждения распустил Российскую ассоциацию пролетарских писателей[1060]1060
Проект соответствующего постановления носит следы сталинской редактуры. Партийное строительство. 1932. № 9. С. 62; Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 168 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 875. Л. 11: 08.03.1932), 172–173 (Д. 881. Л. 6, 22; Оп. 163. Д. 938. Л. 37–38: 23.04.1932). Театральный режиссер Всеволод Мейерхольд якобы вставил копию этого постановления в рамку и повесил на стене своей обширной двойной квартиры в Брюсовом переулке, в нескольких кварталах от Красной площади. Кирпотин. Ровесник железного века. С. 156–157.
[Закрыть]. При всем рвении этих самозванных пролетариев, таких как Бедный, всячески стремившихся выявлять малейшие идеологические уклоны у соперников, их творческие достижения были более чем скромными. В то же время глубокая политическая подозрительность в отношении непартийных писателей, включая Булгакова, уравновешивалась их талантом, во многих случаях непревзойденным. Постановление о роспуске РАПП также предусматривало создание комитета по подготовке учредительного съезда нового Союза советских писателей, в который допускались и беспартийные. (В аналогичные союзы предполагалось объединить и представителей других творческих жанров.) Во главе Союза писателей Сталин хотел поставить Горького, которого РАПП осуждал как «человека, лишенного классового сознания».
Александр Фадеев, один из председателей распущенной РАПП, обратился с негодующим письмом к Кагановичу (10.05)[1061]1061
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 176–177 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 941. Л. 68–69). В том же 1932 г. был создан Союз архитекторов, но его учредительный съезд состоялся лишь в 1937 г. Политбюро создало комиссию во главе со Сталиным, которая постановила (07.06.1932): «Создание оргкомитета музыкальных организаций считать нецелесообразным». В Москве и Ленинграде существовали местные музыкальные союзы, не подчинявшиеся друг другу. Максименков. Сумбур вместо музыки. С. 29–32 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 300. Л. 144). Решение о создании Союза композиторов было принято 3 мая 1939 г., но сам союз был создан лишь в 1948 г. Яковлев. Союз композиторов СССР. Т. 5. С. 232–233; Максименков. Сумбур вместо музыки. С. 32 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1124. Л. 81; Д. 1509. Л. 4–5).
[Закрыть]. На следующий день Сталин более пяти часов провел у себя в кабинете с Фадеевым, двумя другими руководителями РАПП, двумя функционерами по линии культуры и Кагановичем. 29 мая диктатор имел с некоторыми из них еще один получасовой разговор, после чего отбыл в длительный летний отпуск[1062]1062
На приеме. С. 68 (литературный критик Леопольд Авербах, писатель Владимир Киршон, Гронский и Стецкий), 70 (Гронский, Стецкий и Мехлис).
[Закрыть]. Иван Гронский, один из участников этих встреч, впоследствии объяснял, что Сталин не собирался пересматривать свое решение о роспуске РАПП и разговор касался вопроса о приемлемом творческом методе. По словам Гронского, он сказал, что дореволюционный реализм был «прогрессивным» в эпоху «буржуазно-демократического движения» и позволил создать много великих произведений, но сейчас требуется литература для этапа «пролетарского социалистического» движения, и потому он предложил «пролетарский социалистический реализм» или «коммунистический реализм». Сталин на это ответил, что им нужен творческий метод, который мог бы объединить всех ведущих культурных деятелей, и якобы предложил определение «социалистический реализм» – лаконичное, понятное и всеобъемлющее. Даже если эту формулировку предложил не сам диктатор, он принял решение остановиться на ней[1063]1063
Гронский. Из прошлого. С. 334–336 (письмо Александру Овчаренко, 22.10.1972). См. также: Архив А. М. Горького, МоГ-3–25–7 (воспоминания Гронского, записанные сотрудниками архива Горького, 30.11.1963); Kemp-Welch, Stalin and the Literary Intelligentsia, 132.
[Закрыть].
Сталин назначил Горького почетным председателем организационного комитета по подготовке к созданию союза писателей[1064]1064
Фактическим руководителем нового союза и главой его партийной фракции был назначен Гронский. Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 175–176 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 14. Д. 295. Л. 1–3; АПРФ. Ф. 3. Оп. 35. Д. 32. Л. 24–24 об.: 07.05.1932); Переписка А. М. Горького с Г. Г. Ягодой. Келдыш. Неизвестный Горький. С. 168–206.
[Закрыть]. 17 сентября 1932 года Горький был награжден орденом Ленина, в его честь были переименованы Тверская улица в центре Москвы, поволжский город Нижний Новгород (место рождения Горького) и Московский художественный театр. В тот же день начались недельные торжества по случаю 40-летия его творческой деятельности, кульминацией которых стало чествование Горького в Большом театре 25 сентября. Гронский впоследствии утверждал, что он возражал против таких чрезмерных восхвалений, на что Сталин якобы ответил: «Он честолюбивый человек. Надо привязать его канатами к партии»[1065]1065
Гронский. Из прошлого. С. 151–152. Горький приложил руку к тому, чтобы первым директором института его имени был назначен Лев Каменев, однако 16 декабря 1932 г. тот был арестован. Тем вечером в Большом театре Сталин заставил Анри Барбюса, сидевшего среди зрителей, подняться на сцену и уступил ему свое место в президиуме. Известия. 25.09, 26.09.1932. Андрей Бубнов, нарком просвещения РСФСР, проводивший отпуск в Гагре, написал Сталину с просьбой освободить его от участия в этих мероприятиях, но Сталин велел ему явиться в Москву. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 44. Л. 115.
[Закрыть].
Вскоре после этого Сталин присутствовал на двух встречах с писателями – не в здании ЦК на Старой площади, а в роскошном особняке, выделенном Горькому в центре Москвы (Малая Никитская, 6), – шедевре стиля модерн, отобранном у дореволюционного промышленника и мецената Степана Рябушинского. Сначала 20 октября 1932 года Сталин и его приближенные встретились с писателями, состоявшими в партии, и Сталин на этой встрече разъяснил решение партии о роспуске РАПП. Он превозносил непревзойденную силу театра, ссылаясь на пьесу Александра Афиногенова «Страх», которую посмотрели миллионы зрителей; ее автор в драматической форме передал колебания в среде интеллигенции, но он же вывел в своей пьесе женщину-коммуниста, которая заявляет: «Мы будем бесстрашны в классовой борьбе и беспощадны к классовому врагу», а другой персонаж пьесы, ангелоподобная девочка, спрашивает: «Папа, кто главней – левый загиб или правый уклон?.. По-моему, главнее всего – двурушники»[1066]1066
Один из персонажей данной пьесы (1931), старый профессор, обвиняет советское общество в том, что оно выстроено исключительно на страхе. Lyons, Six Soviet Plays, 585–9; Lih, «Melodrama and the Myth», 178–207. 2 апреля 1933 г. Афиногенов попросил Сталина прочесть его новую пьесу «Ложь», в которой изображались партийные аппаратчики низового уровня, вынужденные лгать, и показывалось, как их ложь проникает на все более высокие уровни системы, порождая соответствующие последствия. Сталин сделал многочисленные замечания на полях пьесы и написал Афиногенову: «Идея пьесы богатая, но оформление вышло небогатое». Сталин отмечал, что все коммунисты получились у Афиногенова уродами – и физически, и морально, и политически, – и запретил ставить пьесу в таком виде. Афиногенов переработал черновик, но почему-то не выполнил указаний Сталина. Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 758, сн. 37 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5088. Л. 1), 758, сн. 38 (Д. 4591. Л. 4), 192 (Д. 5088. Л. 118–118 об.); Hindus, Crisis in the Kremlin, 249.
[Закрыть]. Однако Сталин стремился к тому, чтобы присутствовавшие на встрече лояльные партийцы взяли на себя роль наставников. «…росло и множилось море беспартийных писателей, которыми никто не руководил, которым никто не помогал, которые были беспризорными, – указывал он. – В свое время я тоже был беспартийным… и во многом не разбирался. Но старшие товарищи не оттолкнули меня из-за этого, а научили, как овладеть диалектическим методом»[1067]1067
Максименков. Большая цензура. С. 261–268 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1116. Л. 20–27). Запись встречи 20 октября сделал Феоктист Березовский (но он прислал текст записи Сталину только 29 апреля 1933 г.). «…оттолкнуть сочувствующего человека легко, а завоевать его доверие трудно», – заявил Сталин. Также он указал: «Стихи хорошо. Романы еще лучше. Но пьесы нам сейчас нужнее всего». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1116. Л. 29–31.
[Закрыть].
Шесть дней спустя на новую встречу с диктатором и его приближенными были приглашены и беспартийные писатели. Приглашения делались только по телефону и сопровождались просьбой не разглашать факт приглашения – возможно, для того, чтобы усилить у получивших его чувство избранности. (Ни Бедный, ни Булгаков приглашены не были.) Лишь немногие из 50 собравшихся литераторов когда-либо встречались со Сталиным, не говоря уже о том, чтобы провести целый вечер в его обществе. Все были взволнованы до крайности. Во время первого же перерыва писатели столпились вокруг Сталина, и один из них задал вопрос о государственных дачах. «Из-под кустистых бровей быстро и внимательно глазами проходит по рядам присутствующих, – на следующий день записывал в личном дневнике литературный критик Корнелий Зелинский. – Когда Сталин смеется – а смеется он довольно часто и быстро, – жмурясь и нагибаясь над столом, то брови и усы бегут врозь и в лице появляется нечто хитрое… Сталин, что никак не передано в его изображениях, очень подвижен… Он очень чуток к возражениям и вообще странно внимателен ко всему, что говорится вокруг него. Кажется, он не слушает или забыл. Нет, оказывается, он все поймал на радиостанцию своего мозга, работающую на всех волнах. Ответ готов тотчас, в лоб, напрямик, да или нет. Тогда понимаешь, что он всегда готов к бою. И в то же время берегитесь, если он хочет понравиться. В его распоряжении громадная гамма усыпляющих средств»[1068]1068
Зелинский. Одна встреча. С. 156–157 (РГАЛИ. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 21. Л. 112–146). Эта встреча не освещалась в печати и официально не стенографировалась. Зелинский впервые видел Сталина так близко. См. также: Максименков. Очерки номенклатурной истории. С. 221–224; Максименков. Большая цензура. С. 521; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1116. Л. 28. Николай Накоряков (1881–1970), в 1930-е гг. руководивший Государственным издательством художественной литературы, в своих воспоминаниях, сочиненных им уже в пожилом возрасте, описывает еще одну такую встречу в сентябре 1933 г., но в реальности речь идет о встрече в октябре 1932 г. Из воспоминаний: встреча Сталина с советскими писателями в 1933 году (архив А. М. Горького, МоГ-10–13–3: 03.02.1966).
[Закрыть].
Сталин хотел организовать сплоченное сообщество видных писателей, чьи слова имели бы вес, но которых при этом можно бы было более или менее контролировать. «Я забыл поговорить о том, что вы „производите“, – сказал он после того, как дал слово многим писателям. – Существуют разные виды продукции: пушки, паровозы, автомобили, грузовики. Вы тоже производите „товары“, „труды“, „продукцию“… Вы – инженеры человеческих душ… Как справедливо говорил кое-кто из вас, писатель не может сидеть на одном месте; он должен ознакомиться с жизнью страны. Справедливые слова. Люди преобразуют жизнь. Именно поэтому я предлагаю тост: за инженеров человеческих душ»[1069]1069
Kemp-Welch, Stalin and the Literary Intelligentsia, 131 (ссылка на: Встреча писателей с И. В. Сталиным, архив А. М. Горького, 26.10.1932). Это выражение тут же стало крылатым. «Сразу же понравился постоянно повторяющийся афоризм: „Писатели – инженеры человеческих душ“», – вспоминал Валентин Катаев, приписывая его, однако, писателю Юрию Олеше. Катаев. Событие небывалое. С. 216.
[Закрыть]. Его перебил Ворошилов: «Не совсем так». Все захлопали, но Сталин повернулся всем телом к наркому обороны: «Мало что будут стоить твои танки, если в них будут сидеть гнилые души. Нет, производство душ важнее производства танков».
Во время второго перерыва были расставлены столы с угощением и напитками (в стране все еще продолжался голод), и Фадеев стал приставать к Сталину, чтобы тот повторил то, что рассказал на предыдущей встрече с писателями-коммунистами: подробности последних дней Ленина. Сталин поднялся, поднял свой бокал и сказал: «За великого человека, за великого человека», затем повторил эти слова снова, словно был немного пьян. «Ленин понимал, что умирает, – говорил Сталин, – и попросил меня однажды, когда мы были наедине, принести ему цианистого калия. „Вы самый жестокий человек в партии, – сказал Ленин, – вы можете это сделать“. – Я ему сначала обещал, а потом не решился. Как это я могу дать Ильичу яд. Жалко человека. А потом, разве можно было знать, как пойдет болезнь. Так я и не дал». После этого были подняты новые тосты и участники встречи стали предаваться еще более смелым мечтам (будет построен целый писательский городок; с нехваткой бумаги будет покончено). «Запомнилось еще, как Горький прощался со Сталиным, целуясь по-мужски в усы, – писал Зелинский. – Горький, высокий, наклонялся к Сталину, который стоял прямо, как солдат. Глаза Горького блестят, и он стыдливо, незаметно смахивает слезинку в сторону»[1070]1070
Зелинский. Одна встреча. С. 157, 160–161, 168.
[Закрыть].
После этой встречи Фадеев в «Литературной газете» обрушился на своих бывших товарищей по РАПП и сохранил свою влиятельную позицию. Перед Горьким же открылись возможности и предстали дилеммы, с которыми он не сталкивался в Сорренто[1071]1071
«Русскому писателю, – писал Горький в частном письме еще в 1902 г., – никогда не следует жить в дружбе с русским правительством». Gorky, Letters of Gorky and Andreev, 41.
[Закрыть]. Одна из его первых крупных услуг режиму заключалась в том, что 17 августа 1933 года он возглавил «бригаду» из 120 писателей, которые под надзором ОГПУ повторили маршрут Сталина по Беломорско-Балтийскому каналу и восславили рабский труд во имя так называемого высшего гуманизма. «…я видел грандиозные сооружения – плотины, шлюзы, дамбы и новый водный путь», – писал в одной из многочисленных благодарственных записок Ягоде сатирик Михаил Зощенко (22 августа). «[но] Меня больше всего поразили люди, которые там работали и которые организовали эту работу. Я увидел воров и бандитов (нынче ударников), которые произносили речи человеческим языком, призывая товарищей по работе брать теперь с них пример. Мне не приходилось раньше видеть ГПУ в роли воспитателя, и то, что я увидел, было для меня чрезвычайно радостным»[1072]1072
Виноградов. Генрих Ягода. С. 367 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 11. Д. 510. Л. 60); Антипина. Повседневная жизнь. С. 107–110. У входа в один из бараков для заключенных в рамке из цветов висело «меню» под заголовком «Кушай и строй так же, как кушаешь»: щи, каша с мясом, рыбные котлеты с соусом, пирожки с капустой. («Я пером, ты лопатой – вместе мы строим канал», – писал заключенный Владимир Кавщин.) Draskoczy, Belomor, 11 (ссылка на: РГАЛИ. Ф. 1885. Оп. 3. Д. 34. Л. 100). «С той минуты, как мы стали гостями чекистов, для нас начался полный коммунизм, – вспоминал Александр Авдеенко, участвовавший в поездке по каналу как начинающий писатель (дело происходило во время голода). – Едим и пьем по потребностям, ни за что не платим. Копченые колбасы. Сыры. Икра. Фрукты. Шоколад. Вина. Коньяк». Авдеенко. Отлучение. № 3. С. 11. № 4. С. 80–133. Как писала Ягоде группа сатириков, они были «восхищены грандиозной работой ОГПУ!». Виноградов. Генрих Ягода. С. 365 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 11. Д. 510. Л. 27: Куприянов, Крылов, Соколов), 366 (Л. 24, 68). Поездка ознаменовалась изданием щедро иллюстрированного 400-страничного сборника под редакцией Горького, вышедшего в начале 1934 г. Горький и др. Беломорско-Балтийский канал имени Сталина; Gorky et al., Belomor; Gorky et al., The White Sea Canal (London: National Centre for Marxist and ‘Left’ Literature, 1935). См. также: Solzhenitsyn, Gulag Archipelago, III: 78–101; Ruder, Making History for Stalin, 47–52, 213–4.
[Закрыть].
