Текст книги "Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 47 (всего у книги 121 страниц) [доступный отрывок для чтения: 49 страниц]
Расправа Сталина с высшими чинами армии и НКВД отнимала у него массу времени и сил, но в прочих отношениях не представляла особых затруднений. Он даже мог шутить на эту тему, словно похваляясь своей властью, пересказывая такие сюжеты, как анекдот о профессоре, который привел в замешательство невежественного чекиста, не знавшего, кто написал «Евгения Онегина». Чекист арестовал профессора, а затем хвастался: «Он у меня признался! Он и есть автор!»[2393]2393
Аллилуева. Только один год. С. 334.
[Закрыть] В течение недели, начиная с 10 февраля 1937 года, вся страна отмечала столетие со дня смерти Пушкина. Пропаганда превратила поэта из аристократа-крепостника, прижившего от одной из своих крепостных ребенка, а других продававшего в армию, в радикального демократа, народного певца. «Правда» (10.02) объявила, что Пушкин – «целиком наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе». Всего в том или ином виде было издано 13,4 миллиона экземпляров произведений Пушкина – как утверждалось, он был автором каждой пятой книги в советских библиотеках[2394]2394
Правда. 11.02.1937. С. 3 (Н. Тихонов). См. также сатиру Михаила Зощенко «В пушкинские дни»: Крокодил. 1937. № 3, 5; переиздано в: Зощенко. Собрание сочинений. Т. 2. С. 416–421. В восстановленной квартире поэта на набережной Мойки, 12 в Ленинграде рядом друг с другом были установлены бюсты Пушкина и Сталина. Мастеница. Из истории музейной пушкинианы. С. 116; Тхоржевский. Через сто лет. С. 9–10. См. также: Sandler, Commemorating Pushkin, 107–16; Молок. Пушкин в 1937 году.
[Закрыть]. Еще до конца года получила распространение горькая шутка, что если бы Пушкин жил не в XIX, а в XX веке, то он все равно бы умер в 37 году.
В том же феврале 1937 года верхушка китайского Гоминьдана выступила против политики единого фронта, на которую дал согласие Чан Кайши, и предложила примириться с японцами и продолжить борьбу с коммунистами, но Чан Кайши пресек эти поползновения, тем самым подтвердив, какое значение имел отказ Сталина дать добро на его казнь после того, как он был взят в заложники. Китайские коммунисты, в избытке имея иностранную валюту, поступавшую к ним и из Нанкина, и из Москвы, закупили парк американских грузовиков, сделавший их намного более мобильными, и не выражали большого желания возобновить союз с генералиссимусом[2395]2395
Snow, Red Star over China, 474.
[Закрыть]. Партийное руководство пыталось бороться с этими настроениями, обратившись к рядовым коммунистам с конфиденциальным коммюнике, в котором обещало, что единый фронт против японцев позволит коммунистам в тысячу раз увеличить свое влияние. Экземпляр коммюнике был отправлен Чан Кайши[2396]2396
Taylor, Generalissimo, 143 (ссылка на: Дневники Чан Кайши, Hoover Institution Archives, box 39, folder 8: 18.02.1937). Е. Варга начал свой доклад о положении в Китае (20.03.1937) с заявления о том, что «последние годы в Китае, несомненно, характеризовались процессом перехода к буржуазному общественному строю», но он называл условия, в которых совершался этот переход, уникальными (наличие докапиталистических аграрных отношений наряду с частичным колониализмом и мощными революционными силами). Отмечая необходимость преодолеть феодализм, так как создание буржуазной экономической и военной надстройки над крестьянством, эксплуатируемым феодалами, только усугубит их эксплуатацию, он предупреждал, что в случае скорого начала японской агрессии против Китая и/или СССР Советскому Союзу придется затормозить аграрную революцию в Китае. Титаренко. ВКП(б), Коминтерн и Китай: документы. Т. 4. Ч. 2. С. 1105–1113 (РГАСПИ. Ф. 514. Оп. 1. Д. 868. Л. 20–32).
[Закрыть]. Это был акт измены, не сфабрикованный в НКВД.
Китай не получил в глазах советской общественности такого же ключевого места, какое занимала Испания. Смелое использование советской военной мощи на Пиренейском полуострове во имя международной рабочей солидарности, на которое решился Сталин, задевало людей за живое. «В то время для нас существовала только Испания, бои с фашистами, – вспоминал Алексей Аджубей (будущий зять Хрущева), который в 1937 году был школьником. – В моду вошли шапочки-испанки – синие с красным кантом пилотки, а также большие береты, которые мы лихо сдвигали набок»[2397]2397
Аджубей. Те десять лет. С. 194–195. Также и Николай Леонов, будущий главный аналитик КГБ, которому в 1937 г. было девять лет, впоследствии под влиянием памяти о гражданской войне в Испании решил учить испанский язык. Леонов. Лихолетье. С. 7–13, 18–21. «Москва жила Испанией», – писал Луис Фишер. Fischer, Men and Politics, 403. Типичное освещение испанских событий в советской печати см.: International Solidarity with the Spanish Republic. Однако см. также: Davies, Popular Opinion, 96.
[Закрыть]. Осведомители НКВД докладывали о случаях выражения недовольства («Наши дети не видят шоколада и масла, а испанским рабочим мы их посылаем»), но в целом солидарность с Испанией была искренней[2398]2398
Kowalsky, Stalin, § 224; Fitzpatrick, Everyday Stalinism, 171. Англичанка Хелен Грант, в 1937 г. путешествовавшая по Каталонии, отмечала, что на киносеансе «появление на экране Сталина было встречено овациями, но только с галерки» (выделение оригинала). Более высокооплачиваемые представители среднего класса, среди которых сидела Грант, «сохраняли тишину». Jackson, British Women, 117.
[Закрыть]. Впрочем, советские советники в самой Испании как будто бы не понимали или не желали признавать, что франкистов поддерживают широкие слои католического и консервативного испанского населения. Напротив, заместитель начальника советской военной разведки в Испании противопоставлял «подавляющее большинство испанского народа» («трудящиеся массы») «немецким и итальянским интервентам и военно-фашистской клике Франко».
Советская классовая подозрительность распространялась и на испанских военных, сражавшихся за республику. В той же разведсводке отмечалось, что «политически ненадежные офицеры и генералы и по сей момент оказывают сильное влияние на чиновников военного министерства, на Генеральный штаб и на штабы фронтов. Они тормозят и саботируют меры по организации и более рациональному использованию вооруженных сил республики»[2399]2399
Radosh et al., Spain Betrayed, 129–33 (РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 960. Л. 251–277: Никонов, 20.02.1937).
[Закрыть]. Эти классово-политические подозрения дополнялись низким мнением советских представителей об испанской компетентности[2400]2400
Kowalsky, Stalin, § 591.
[Закрыть]. «Положение в испанской армии было настолько скверным, что от наших советников требовалось решать и организационные, и оперативно-боевые задачи», – вспоминал Кирилл Мерецков, самый высокопоставленный советский военный представитель в Испании[2401]2401
Также он писал, что советские советники «нередко вели испанские бригады в бой, особенно в первых боевых операциях, чтобы показать офицерам, как им командовать своими частями». Meretskov, Serving the People, 147–8.
[Закрыть]. Понятно, что советские советники почти не знали испанской истории и испанского языка, не разбирались в менталитете испанцев. Николай Кузнецов, главный военно-морской советник, всю первую неделю пребывания в Испании в одиночку бродил по Мадриду, пытаясь нахвататься испанских слов и в то же время оценивая военное положение республики. Нередко не имелось переводчиков, а те, что имелись, были ужасными. Московские функционеры на первых порах отказывались от услуг русских эмигрантов-«белогвардейцев», желавших помочь делу республики. Даже после того, как Москва уступила, на десятерых советских представителей приходилось не более одного переводчика[2402]2402
Всего в Испании служило 204 переводчика, в основном женщины. Об эмигрантах-белогвардейцах в Испании см. записку Ежова Сталину (19.01.1937): Кудряшов. СССР и гражданская война в Испании. С. 179–181 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 223. Л. 33–39).
[Закрыть].
Невежество было лишь одной из сторон проблемы. Антонов-Овсеенко едва не спровоцировал отставку испанского министра финансов Негрина, обвинившего советского представителя в Барселоне в том, что он «больший каталонец, чем сами каталонцы»[2403]2403
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 263. Л. 32; Кудряшов. СССР и гражданская война в Испании. С. 163–164 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 223. Л. 3–4: Гайкис, 31.12.1936), 165 (Л. 2: Литвинов – Сталину, 02.01.1937), 166 (Л. 1: решение Политбюро).
[Закрыть]. Про многих советских советников говорили, что они подражают феодальным баронам, содержа особняки, погреба с испанским вином и любовниц[2404]2404
Kowalsky, Stalin, § 742, ссылка на меморандум полковника Сверчевского, без даты [1938]: РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1149. Л. 237, 233.
[Закрыть]. Посол Розенберг вел себя очень надменно, появляясь повсюду с эскортом из полудюжины охранников. «Если он заходил в писсуар на Кватро-Каминос, – отмечал Луис Фишер, сопровождавший его американский журналист, – они становились вокруг его жестяных стен и ждали»[2405]2405
Fischer, Men and Politics, 361.
[Закрыть]. Розенберг вместе со своей многолюдной свитой являлся к Ларго Кабальеро и, подобно проконсулу, давал ему четкие указания («Было бы целесообразно отправить в отставку такого-то»)[2406]2406
Broué, Staline et la révolution, 102–3 (ссылка на Луиса Аракистайна); Bolloten, Spanish Civil War, 319. Военный атташе Горев в середине октября 1936 г. в письме Ворошилову докладывал, что советский посол выказывает «нездоровое самомнение. Он ужасно боится за свой авторитет». Radosh et al., Spain Betrayed, 94 (РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 832. Л. 239).
[Закрыть]. Политбюро методом телефонного опроса одобрило директиву о том, чтобы Розенберг не навязывал испанскому правительству тех или иных решений («Посол – не комиссар, а максимум – советник»), но было поздно[2407]2407
Кудряшов. СССР и гражданская война в Испании. С. 157–158 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 222. Л. 164–164 об.: 21.12.1936).
[Закрыть]. «Подите вон! Вон! – в конце концов заорал Ларго Кабальеро на Розенберга во время заседания в январе 1937 года – достаточно громко для того, чтобы его услышали снаружи. – Вы должны знать, сеньор посол, что, даже если испанцы бедны и нуждаются в зарубежной помощи, все же мы достаточно горды и не потерпим того, чтобы иностранный посол пытался навязать свою волю главе испанского правительства»[2408]2408
Thomas, Spanish Civil War, 517. Вообще же Ларго Кабальеро старался сгладить любые конфликты: «Мы удовлетворены его [Розенберга] поведением и его деятельностью среди нас. Здесь его все любят». Кудряшов. СССР и гражданская война в Испании. С. 173–174 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 223. Л. 17–19: 12.01.1937).
[Закрыть].
В то время как советское высокомерие столкнулось в Испании с местной гордостью, сама Испанская Республика была не в состоянии финансировать испанское посольство в Москве в течение первого года его существования и держать своего представителя в курсе всех событий, даже несмотря на то, что послу, д-ру Марселино Паскуа – специалисту по медицинской статистике, знавшему русский, – был предоставлен необычайный доступ к самому Сталину (а также двухэтажный особняк с восемью спальнями, четырьмя ванными комнатами, двумя кухнями и двумя салонами). Согласно протоколу Сталин не принимал иностранных послов, однако 3 февраля 1937 года он вместе с Молотовым и Ворошиловым принял в своем «Уголке» Паскуа, который вручил ему личное письмо от Ларго Кабальеро (от 12 января)[2409]2409
Просьба посла об аудиенции, переданная Сталину Крестинским, была удовлетворена в тот же день, когда она поступила (3 февраля). Кудряшов. СССР и гражданская война в Испании. С. 189–190 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 223. Л. 80), 190 (Л. 87); На приеме. С. 201. 4 февраля Крестинский вызвал в Москву Гайкиса: Кудряшов. СССР и гражданская война в Испании. С. 190 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 223. Л. 80), 190 (Л. 88).
[Закрыть]. Советская троица предупредила посла, что шифр Испанской Республики легко взломать, и посоветовала ему держать связь через курьеров, а не по телеграфу. (Спустя восемь месяцев Ворошилов еще раз повторил свое предупреждение.) В свою очередь, Паскуа дал понять, что Испания хотела бы подписать договор о дружбе. Сталин ответил отказом, неискренне заявив, что, «если Испания будет несколько дистанцироваться от СССР», республика «сможет получить помощь от Англии»[2410]2410
Kowalsky, Stalin, § 64 (реконструкция на основе заметок Паскуа о встрече: AHN-Madrid. Diversos. M. Pascua, leg. 2, exp. 6, 12), § 99.
[Закрыть]. Беседа продолжалась почти пять часов. Сталин попросил Паскуа передать испанскому народу его пожелание «полной победы над внутренними и внешними врагами Испанской Республики»[2411]2411
Кудряшов. СССР и гражданская война в Испании. С. 191 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 223. Л. 86: письмо для Ларго Кабальеро, 04.02.1937).
[Закрыть].
На следующий день Сталин провел большое закрытое заседание, посвященное ходу войны в Испании, вызвав на него танкистов, летчиков, инженеров и прочих, имевших непосредственный опыт сражений в этой стране. Какие выводы были сделаны по итогам заседания, неизвестно[2412]2412
Кудряшов. СССР и гражданская война в Испании. С. 191–195 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 223. Л. 81, 82, 85). По-видимому, итоги заседания обсуждались в «Уголке» у Сталина 5 февраля 1937 г.: На приеме. С. 201.
[Закрыть]. Но в том же феврале Политбюро одобрило продажу Испании еще одной крупной партии оружия, исходя из списков, составленных Ворошиловым и Урицким. Сталин в ходе беседы с Паскуа плохо отзывался о собственных дипломатических представителях в Испании. 9 февраля Политбюро методом телефонного опроса высказалось за замену Розенберга его заместителем Гайкисом. Розенберг был отозван для консультаций и выехал в Москву; впоследствии исчез и Гайкис[2413]2413
Кудряшов. СССР и гражданская война в Испании. С. 197 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 217. Л. 54).
[Закрыть]. Всего через девять месяцев после появления советского посла в Испании Москва снова осталась без него. В свою очередь, Испания на следующий год отозвала своего посла и не прислала нового, после чего в ее московском посольстве осталось больше собак, чем испанских граждан[2414]2414
Kowalsky, Stalin, § 145, 789.
[Закрыть]. Испанские социалисты старой закалки относились к коммунистам с крайним недоверием и видели в Советском Союзе не более чем средство для достижения своих целей.
Советские советники сами нередко находились на ножах друг с другом. Кольцов с попустительства советских военных играл роль внештатного советника и советского агента, приводя в ярость функционеров Коминтерна, которые писали на него доносы в Москву. Берзин жаловался Ворошилову и Ежову на то, что испанское правительство недовольно орденоносным оперативником НКВД Александром Орловым, и рекомендовал отозвать его. Орлов, назначенный руководителем резидентуры НКВД в Испании, в конце февраля 1937 года писал в Москву, что советский военный атташе «Горев не обладает военным опытом. В военных делах он ребенок. [Берзин] хороший член партии, но он не специалист – и это верхушка нашего командования»[2415]2415
Costello and Tsarev, Deadly Illusions, 265–6 (ссылка на: Д. 17697. Л. 28).
[Закрыть]. Горев сетовал на то, что «все они обвиняют друг друга в тысячах смертных грехов, собирают друг о друге факты, даже самые незначительные, и обвиняют друг друга во вмешательстве». Вообще-то ему стоило бы помалкивать, так как он сам жаловался Ворошилову, что командир советских танкистов генерал Семен Кривошеин «до сих пор не усвоил, о чем можно говорить по телефону, а о чем нельзя»[2416]2416
Radosh et al., Spain Betrayed, 456–8 (донесение Горева, 23.03.1937, секретный архив 15), 69 (от Санчо (оперативный псевдоним Горева), 16.10.1936). О ненадежности средств связи см.: Rees, «The Highpoint of Comintern Influence? The Communist Party and the Civil War in Spain», 150.
[Закрыть]. Впрочем, советские советники нередко оказывались между молотом и наковальней. «Перед моим отъездом товарищ Ворошилов дал мне краткие указания относительно работы наших людей, – докладывал Григорий Штерн, назначенный старшим официальным советским военным представителем в стране. – Ни в коем случае не отдавать приказов, но… сделать все необходимое для победы»[2417]2417
Kowalsky, Stalin, § 582, ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 961. Л. 171.
[Закрыть].
Понятно, что Ворошилов нарушал собственные строгие приказания, отдавая конкретные приказы вплоть до того, куда направить танки, в попытках руководить всеми военными операциями из Москвы[2418]2418
Ворошилов посылал телеграммы, полные яростных обвинений и предупреждений о том, что «непроведение в жизнь» его указаний «повлечет за собой строгое взыскание в отношении всех вас». Рыбалкин. Военная помощь. С. 108 (ссылка на: ЦАМО. Ф. 132. Оп. 2642. Д. 173. Л. 23–24; Д. 192. Л. 1–3); Рыбалкин. Операция «X». С. 56 (ссылка на: ЦАМО. Ф. 132. Оп. 2642. Д. 192. Л. 32), 56 (Д. 182. Л. 22–23: 04.12.1936).
[Закрыть].
Советские военные советники, либо сообразив, чего от них ждет Сталин, либо заразившись его заговорщическим мировоззрением, все чаще писали о предательстве. «…фашистская интервенция в Испании и троцкистско-бухаринские банды, орудовавшие в нашей стране, – звено одной цепи», – докладывал в Москву один советник. В том же духе в Москву писал Сташевский, главный советский политический оперативник в Испании: «Я уверен, что провокации кругом полно и не исключено, что существует фашистская организация среди высших офицеров [республики]». В тылу у республиканцев действительно был раскрыт и арестован ряд действующих или готовившихся агентов итальянской разведки и гестапо, но неизвестно, это ли имел в виду Сташевский[2419]2419
Рыбалкин. Операция «X». С. 82–83 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1082. Л. 206: А. Агальцов). Димитров писал Сталину: «Неприятель имеет то преимущество, что у него много шпионов в лагере правительства». Хлевнюк. Хозяин. С. 293 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 221. Л. 38–40, 14.12.1936); Шарапов. Наум Эйтингон. С. 53.
[Закрыть]. Сталин требовал проведения расследований, но он-то имел в виду именно коварных советских советников: «Проверьте всех шифровальщиков, радистов и вообще всех, кто работает со связью, и наберите для штаба новых людей, лояльных и боеспособных… Без этой радикальной меры республиканцы неизбежно проиграют войну. Это наше твердое убеждение»[2420]2420
Хлевнюк. Причины «большого террора». С. 10 [цит. в обратном переводе с англ.].
[Закрыть].
Сталин назначил очередной пленум Центрального комитета на 20 февраля. Повестка дня, одобренная Политбюро 5 февраля, включала доклад по делу Бухарина – Рыкова (Ежов), три доклада о вредительстве и шпионаже в промышленности (Орджоникидзе, Каганович, Ежов) и доклад «О политическом воспитании партийных кадров и мерах борьбы с троцкистскими и иными двурушниками в парторганизациях» (Сталин)[2421]2421
Хаустов и др. Лубянка: Сталин и главное управление. С. 83 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 983. Л. 64). Спустя два дня Блюхер и Дерибас отправили из Хабаровска телеграмму с просьбой разрешить им не приезжать на пленум, и Сталин ответил согласием. Хаустов и др. Лубянка: Сталин и главное управление. С. 83 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 65. Л. 25).
[Закрыть]. Также был запланирован доклад о выборах в партийные организации и в новый Верховный Совет (Жданов) в соответствии с новой конституцией. Без ведома членов Центрального комитета в ходе подготовки к пленуму Георгий Маленков, 35-летний аппаратчик, отвечавший за кадры, втайне составлял списки «антисоветских элементов». Они включали всех «бывших»: царских чиновников, армейских офицеров, полицейских, купцов и дворян; белых офицеров и лиц, служивших у белых; эсеров, меньшевиков и кулаков – всего восемнадцать категорий людей, которые рассматривались как цели для их вербовки иностранными агентами. «Следует в частности отметить, – подчеркивал Маленков в сопроводительной записке Сталину (15.02), – что в настоящее время насчитывается более 1,5 миллиона бывших членов и кандидатов в члены партии, исключенных из нее или в ходе событий утративших партийные билеты в различные моменты после 1922 года». Более 100 тысяч из них он назвал «чуждыми» или «социально вредными». Сталин подчеркнул эти цифры[2422]2422
Хаустов. Развитие советских органов государственной безопасности; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 71. Д. 43, 44, 45, 46 [цит. в обратном переводе с англ.]. Также в списках Маленкова указывалось, что всего 15,7 % региональных партийных боссов получили какое-либо высшее образование и что 70,4 % имеют только начальное образование. Аналогичные цифры приводились и для руководства более низких уровней – районных и городских партийных боссов.
[Закрыть].
Число предполагаемых врагов неожиданно резко выросло, причем они были повсюду. Например, на московском шарикоподшипниковом заводе насчитывалось 1084 исключенных из партии и всего 452 члена партии – и эта тревожная картина наблюдалась на стратегических предприятиях по всему Союзу[2423]2423
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 773. Л. 115.
[Закрыть]. А ведь позиции партии были наиболее сильны именно на крупных заводах. Разумеется, были люди, исключенные в ходе сталинских чисток и кампаний по обмену партбилетов, и потому если кто из них становился нелояльным, то к этому серьезно приложил руку сам диктатор. В соответствии с обычной практикой каждый член ЦК перед пленумом получил пачку материалов, в число которых по воле Сталина были включены добытые в лубянских подвалах «показания», уличающие действующих членов ЦК. Однако списки Маленкова оставались секретными и тогда, когда фельдъегеря НКВД развозили подборки материалов к пленуму членам ЦК, Центральной контрольной комиссии и примерно 50 приглашенным гостям, в число которых было неожиданно включено около 20 оперработников НКВД[2424]2424
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 622. Л. 13; Getty and Naumov, Road to Terror, 421. См. также: Conquest, Reassessment, 33; Квашонкин. Советское руководство. С. 364–365, 393–397.
[Закрыть].
Черновик доклада Орджоникидзе на пленуме был отредактирован Сталиным, который предлагал уточнить: «Какие отрасли затронуты вредительством и как именно (факты)»[2425]2425
Сохранилась только черновая резолюция, написанная рукой Орджоникидзе: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3350. Л. 1; Коммунист. 1991. № 13. С. 59–60.
[Закрыть]. Тем же вечером, явившись с заметным опозданием, Орджоникидзе выступил перед центральным управлением своего наркомата тяжелой промышленности. Он упрекнул функционеров в том, что гибель рабочих на производстве становилась поводом для политических выступлений даже при «черносотенной» Думе царских времен, в то время как в СССР двадцать рабочих могут погибнуть и быть похороненными, а должностные лица докладывают, что рабочий класс пребывает в добром здравии. Он отчитал подчиненных за то, что те не замечают вредительства («Вы скажете мне, как вы собираетесь покончить с вредительством и какие меры примете для этого?»), в то же время в характерных для Сталина выражениях осудив своего недавно расстрелянного заместителя Пятакова. Орджоникидзе был не хуже других знаком с агрессивными сталинскими нападками. За первые сорок семь дней 1937 года он двадцать два раза встречался со Сталиным у него в «Уголке», всего проведя у него почти 72 часа[2426]2426
Khlevniuk, Master of the House, 165.
[Закрыть]. Кроме того, они перезванивались, вместе обедали, гуляли по Кремлю. Нарком тяжелой промышленности, усердно демонстрируя свою лояльность, в то же время пытался смягчить политику диктатора. Он говорил своим подчиненным, что случаи предполагаемого вредительства нужно расследовать объективно, и решил отправить собственные комиссии для изучения трех самых сенсационных «дел о вредительстве», заведенных НКВД, в явной надежде предъявить на пленуме ЦК свежие доклады и опровергнуть огульные обвинения[2427]2427
Khlevniuk, In Stalin’s Shadow, 128–31 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 156. Л. 12, 14); Kuromiya, Freedom and Terror, 221 (Д. 156. Л. 10–12). С. З. Гинзбург, руководивший строительной отраслью и расследовавший положение на Уральском вагоностроительном заводе в Нижнем Тагиле, вернулся в Москву 18 февраля 1936 г. – в тот же день, когда Народный фронт одержал победу на выборах в Испании, – и Поскребышев, в тот же день вызвав его к себе, сообщил ему, что Сталин требует копию его доклада. Гинзбург. О прошлом. С. 195.
[Закрыть].
17 февраля 1937 года Орджоникидзе прибыл в свой наркомат, находившийся по другую сторону Старой площади от ЦК, в 12.10 дня, на два часа позже обычного; кажется, перед этим он ходил поговорить со Сталиным, будучи одним из немногих людей, имевших доступ в кремлевскую квартиру диктатора[2428]2428
За индустриализацию. 21.02.1937. С. 6 (А. П. Завенягин); в Кремле, возвращаясь в свою квартиру, Орджоникидзе столкнулся с женой Бухарина, Анной. Ларина. Незабываемое. С. 333.
[Закрыть]. После возвращения в собственную кремлевскую квартиру, находившуюся в том же самом Потешном дворце, Орджоникидзе, насколько известно, говорил по телефону со Сталиным, причем они кричали друг на друга, ругаясь по-русски и по-грузински[2429]2429
Дубинский-Мухадзе. Орджоникидзе. С. 6. До этого Орджоникидзе жил в так называемой детской секции Большого Кремлевского дворца (там же жил Крестинский, а также жена Свердлова Клавдия и ее сын Андрей, оперработник НКВД), но после того, как во дворце началась реконструкция, Орджоникидзе и других переселили в Потешный дворец у Троицких ворот, где жил Сталин до случившегося в 1932 г. самоубийства Нади и где по-прежнему жил Бухарин.
[Закрыть]. Квартиру Орджоникидзе обыскал НКВД, что было явной провокацией[2430]2430
Известия. 22.11.1963; Дубинский-Мухадзе. Орджоникидзе. С. 6. Предыдущим вечером Ежов был в одиночку принят Сталиным в его «Уголке». На приеме. С. 202. Согласно альтернативной версии, обыск на квартире у Орджоникидзе был устроен 16 февраля, что и стало причиной встречи Орджоникидзе со Сталиным утром 17 февраля.
[Закрыть]. Оставшаяся часть дня у Орджоникидзе была занята встречами, включая заседание Политбюро в 3 часа дня, на котором разбирались доклады для пленума. Сталин собственноручно исправил черновую резолюцию Орджоникидзе о саботаже, включив в нее упоминания о «троцкистских вредителях». Ранним вечером Орджоникидзе вернулся в свой наркомат, где у него состоялись очередные встречи, после чего он уже в 0.20 18 февраля отправился домой. Наутро он не вышел из своей комнаты на завтрак. Когда во второй половине дня к нему пришел один из подчиненных, Орджоникидзе не пожелал его принять. Уже в сумерках его жена Зинаида услышала в спальне выстрел. Орджоникидзе был мертв[2431]2431
Khlevniuk, In Stalin’s Shadow, 143–9; Medvedev, Let History Judge, 402–3. Около полуночи Орджоникидзе принял своего заместителя по химической промышленности, чтобы обсудить с ним вредительство на коксовом заводе в Донбассе. Покинув свой наркомат, Орджоникидзе, возможно, снова говорил со Сталиным. Дубинский-Мухадзе. Орджоникидзе. С. 6.
[Закрыть].
Зинаида позвонила по кремлевской линии на квартиру Сталину, и тот вызвал к себе в «Уголок» приближенных, вместе с которыми он направился оттуда в квартиру Орджоникидзе. После этого, в 8.55 вечера, Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Жданов, Микоян, Постышев (только что снятый с должности секретаря Киевской парторганизации) и Ежов – по сути, вся верхушка режима на тот момент – снова собрались в «Уголке». В 9.40 к ним был вызван доктор Левин, пробывший у них пять минут. Собрание продолжалось до 0.25 ночи (19 февраля)[2432]2432
В тот момент явились Чубарь, Мехлис, Андреев и Калинин. Левина вызвали еще на пять минут в 9.55 вечера; он входил в число четырех подписавших официальное медицинское заключение. (В следующем году Левин был осужден и расстрелян.) Правда. 19.02.1937; На приеме. С. 202–203.
[Закрыть]. Сталин не стал использовать смерть Орджоникидзе для новых заявлений о вездесущих вражеских агентах. Вместо этого публично было объявлено, что смерть наступила из-за «сердечного приступа», якобы случившегося 18 февраля в 5.30 вечера, когда Орджоникидзе прилег вздремнуть после обеда.
Открытие пленума было отложено на три дня. Иногородние члены ЦК, прибывшие в московские гостиницы «Метрополь» и «Националь», узнали из советских газет (за 19 февраля) о безвременной кончине Орджоникидзе. Страна была потрясена горем. Орджоникидзе было всего 50 лет. «Колонный зал [Дома союзов], венки, музыка, запах цветов, слезы, почетные караулы, тысячи и тысячи людей, проходящих у гроба», – вспоминала Мария Сванидзе[2433]2433
Мурин. Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 154–196 (на с. 191). Амаяк Назаретян написал на оборотной стороне снимка своего близкого друга Орджоникидзе: «Каждый из нас, кто своими глазами видит огромные достижения Советской власти в области социалистического строительства, не может и не должен забывать людей, отдавших жизнь за возможность строить первое в мире социалистическое государство, идущее в коммунизм». Правда. 17.11.1964. С. 4.
[Закрыть]. Сталин стоял в почетном карауле. 21 февраля, после пышной церемонии погребения, урна с прахом Орджоникидзе была захоронена в Кремлевской стене (рядом с его другом Кировым). «Товарищи! Мы потеряли одного из лучших руководителей большевистской партии и Советского государства», – сказал Молотов, выступавший с главной надгробной речью, заявив, что смерть Орджоникидзе ускорили «троцкистские выродки» и «Пятаковы»[2434]2434
Правда. 22.02.1937. Под конец жизни Молотов выставлял Орджоникидзе негодяем, своим самоубийством навредившим Сталину. Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 191–192. Еще раньше с обвинениями в адрес Пятакова выступил Хрущев: Правда. 19.02.1937.
[Закрыть]. Однако по Москве пошли гулять подхваченные в Париже меньшевистским «Социалистическим вестником» слухи о том, что Орджоникидзе был либо убит, либо доведен до самоубийства Сталиным[2435]2435
Социалистический вестник. 1937. № 5. С. 16; Пильняк. Расплеснутое время. С. 582 (ссылка на грузинского поэта Тициана Табидзе); Conquest, Reassessment, 170.
[Закрыть].
Так, возможно, был упущен самый хороший шанс остановить Сталина. Орджоникидзе был приверженцем принципа партийного единства и не имел ни независимого доступа к печати и к радио, ни рычагов влияния на НКВД либо на армию[2436]2436
Хлевнюк. Хозяин. С. 284–285.
[Закрыть]. Но при этом он обладал колоссальным авторитетом, еще до революции поддерживая тесные контакты с Лениным и играя роль связного между европейской эмиграцией и Россией, и в течение ряда лет отвечал за тяжелую промышленность, наивысшее достижение режима[2437]2437
ПСС. Т. 45. С. 361.
[Закрыть]. Он мог бы воспользоваться своим положением и поднять на пленуме голос против сфабрикованных обвинений во вредительстве[2438]2438
Tucker, Stalin in Power, 418.
[Закрыть]. Но если бы он и сделал это, успех могли бы принести только коллективные действия, требовавшие от Орджоникидзе решимости и хитрости, чтобы поднять всех или большинство других главных сталинцев – не только Ворошилова, Кагановича и Микояна, близких к Орджоникидзе, но и далекого от него Молотова – на сплоченное противодействие Сталину. Для каждого из них по отдельности предложение выступить против Сталина было бы равносильно политической, а может быть, и физической смерти. Более того, даже если их тревожило все более кровожадное поведение Сталина, все они, включая Орджоникидзе, по-прежнему признавали в нем вождя. Ведь именно Сталин взвалил на себя такие сложные вопросы, как Испания, Китай, нацистская Германия, Англия с Францией, партийный аппарат, идеология.
Орджоникидзе делился мыслями о самоубийстве с Кагановичем и Микояном[2439]2439
Микоян. Так было. С. 327–333.
[Закрыть]. На опубликованных снимках, сделанных рядом с гробом Орджоникидзе, на лице Кагановича явно проступают едва сдерживаемые чувства: горе, гнев. Он лишился задушевного друга и знал, что Сталин по-садистски давил на психологически неустойчивого Орджоникидзе. Каганович – жесткий человек со взрывным характером – был духовно сломлен. После него Сталин сломал и Микояна, вызвав его в 1937 году, чтобы обсудить с ним арест его подчиненного по наркомату пищевой промышленности Марка Беленького, а затем, после того как Микоян якобы заявил протест и Сталин назвал его слепцом в кадровых вопросах, вызвав его снова и показав ему протоколы с «признаниями» Беленького. «Вот, смотри, – сказал Сталин, – признался во вредительстве. Ручался за него, вот читай!» «Какой это удар был по мне!» – вспоминал Микоян[2440]2440
Микоян был в кабинете у Сталина 2 ноября и 14 ноября 1937 г., оба раза вместе с Ежовым. Микоян. Так было. С. 318–319; На приеме. С. 224.
[Закрыть]. Члены ближайшего окружения перестали быть товарищами повелителя. Сталин уже не был первым среди равных; отныне он был деспотом[2441]2441
Как указывает один исследователь, «до 1936 г. правящую группу сплачивала общая вера в общий проект, но после 1937 г. природа этой группы изменилась». Rees, «Stalin as Leader, 1937–1953», 207. Микоян и Берия, которым было поручено изучить личный архив Орджоникидзе, нашли два запечатанных конверта (попавшие к Орджоникидзе в те дни, когда он возглавлял Центральную контрольную комиссию) с компрометирующими материалами царской полиции на членов Политбюро Калинина и Рудзутака. Орджоникидзе написал на конвертах: «Без меня не вскрывать». Квашонкин. Советское руководство. С. 9–10 (РГАСПИ. Ф. 85. Д. 2. Л. 1–30).
[Закрыть].
