Текст книги "Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 121 страниц) [доступный отрывок для чтения: 49 страниц]
Больше всего в доставлявшихся Сталину на юг пакетах было донесений ОГПУ о заговорах и соответствующих протоколов допросов. Были осуждены тысячи специалистов[297]297
По оценкам, в Донбассе в 1928–1929 гг. было арестовано 3 тыс. инженеров. «За последние два года мы ликвидировали контрреволюционные организации почти во всех областях народного хозяйства», – докладывало ОГПУ в мае 1930 г. Севостьянов. Совершенно секретно. Т. 8. Ч. 2. С. 1140 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Пор. 435. Л. 169–241).
[Закрыть]. Сталин из Сочи инструктировал Молотова распространить среди членов ЦК новые «показания», выбитые из служащих двух ведомств (продовольственного треста и статистического управления). В тот же день, давая запоздалый и косвенный ответ на убийственную докладную записку Пятакова о состоянии государственных финансов, Сталин написал Менжинскому, потребовав от него отчета о «борьбе» со спекулянтами[298]298
Кошелева. Письма Сталина Молотову. С. 178–179 (2.08.1930); Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 199–200; Коммунист. № 11. 1990. С. 96 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5275. Л. 1). В октябре, вернувшись из отпуска, Сталин уволил Пятакова из Госбанка.
[Закрыть]. Также он писал Молотову: «…обязательно расстрелять десятка два-три вредителей» из наркомата финансов. Он хотел связать их с правыми, добавляя: «Нужно обязательно расстрелять всю группу вредителей по мясопродукту, опубликовав об этом в печати»[299]299
Сталин особо отмечал работавших еще при царе экономистов Владимира Громана и Николая Кондратьева (известного своими «длинными циклами»), утверждая, что они связаны с Бухариным, Томским и Рыковым, и писал, что «Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять». Кошелева. Письма Сталина Молотову. С. 193–196; Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 200–1 (06.08), 201n8 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 793. Л. 3).
[Закрыть]. «Правда» (3 сентября) прилежно сообщила об арестах видных специалистов. Затем начались и казни.
Частным образом Сталин признавал, что все это делается в воспитательных целях. «Между прочим, – писал он Молотову о процессе якобы существовавшего Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков), – не думают ли господа обвиняемые признать свои ошибки и порядочно оплевать себя политически, признав одновременно прочность Советской власти и правильность метода коллективизации? Было бы недурно»[300]300
Кошелева. Письма Сталина Молотову. С. 211–213 (2.09.1930); Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 210–1. Сталина волновало, будет ли соблюден сценарий процесса («Готовы ли мы к этому? Считаем ли нужным передать „дело“ в суд?»). В итоге в марте 1931 г. 14 членов вымышленной меньшевистской партии предстали перед публичным судом и были осуждены за попытку восстановить свою партию и свергнуть советский режим. Литвин. Меньшевистский процесс 1931 года; Menshevik Trial. См. также: Евдошенко. Дело нефтяников-«вредителей» 1929–1931 гг. С. 331–389.
[Закрыть]. Присутствовало и желание найти козлов отпущения: 13 сентября он писал, что «вредители» из наркомата снабжения планировали «вызвать голод в стране, спровоцировать волнения среди широких масс и тем самым способствовать свержению диктатуры пролетариата»[301]301
Кошелева. Письма Сталина Молотову. С. 216–218 (13.09.1930), 218, сн. 2 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 798. Л. 12); Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 213–5.
[Закрыть]. О расстреле 48 «вредителей рабочего снабжения» было объявлено в «Правде», а ОГПУ сообщало об одобрительном отношении к этим приговорам со стороны рабочих и о неодобрительном – со стороны интеллигенции («В царское время расстрелы тоже были, но это были единичные случаи, а теперь смотрят на людей, как на собак»)[302]302
Правда. 25.09.1930; Севостьянов и др. Совершенно секретно. Т. 8. Ч. 2. С. 1184–1185 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 658. Л. 106–112: 28.09.1930).
[Закрыть]. Также Сталин составлял инструкции для процесса по делу Союза освобождения Украины с участием 45 подсудимых: писателей, богословов, филологов, школьных учителей, библиотекаря и медиков, – который был проведен в Харьковском оперном театре. «Мы не должны скрывать прегрешения наших врагов от рабочих, – писал он руководству Советской Украины. – Кроме того, пусть так называемая „Европа“ знает, что репрессии против контрреволюционной части специалистов, пытавшихся отравить и заразить пациентов-коммунистов, совершенно оправданны»[303]303
РГАНИ. Ф. 89. Оп. 48. Д. 1, Hoover Institution Archives; Пристайко, Шаповал. Справа «Спiлки Визволення України». С. 236; Севостьянов и др. Совершенно секретно. Т. 8. Ч. 2. С. 1148 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Пор. 435. Л. 169–241: конец мая 1930 г.).
[Закрыть].
Казалось, что вредителями кишит вся страна, включая и командование Красной армии: 10 сентября 1930 года Менжинский послал Сталину протоколы допросов, уличавшие Тухачевского и других высокопоставленных военных в заговоре против режима[304]304
«Военно-фашистский заговор». С. 103–104; Лебедев. М. Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор». На с. 247–248.
[Закрыть].
Тухачевский был снят с должности начальника штаба и отправлен командовать Ленинградским военным округом. Личность этого бывшего дворянина, вращавшегося среди особ из царского Генерального штаба, хотя сам он никогда не учился в Академии Генерального штаба, вызывала противоположные оценки. Многие говорили, что он «умный, энергичный, твердый, но подлый до последней степени – ничего святого, кроме своей непосредственной выгоды»[305]305
Минаков. Военная элита. С. 114–115.
[Закрыть]. На одном публичном мероприятии Тухачевский подвергся яростным нападкам («Вас за 1920 год вешать надо!!» – кричали ему, имея в виду поражение в советско-польской войне)[306]306
Иссерсон. Судьба полководца. С. 189 (Тодорский, отвечавший в Красной армии за военно-учебные заведения). Мероприятием, о котором идет речь, было публичное обсуждение книги «Характер операций современной армии» Триандафиллова. Этот этнический грек, родившийся в 1894 г. при царе в Карской губернии (впоследствии отошедшей Турции), 12 июля 1931 г. погиб при крушении военного самолета из-за тумана. После этого Политбюро запретило высшим должностным лицам режима пользоваться авиацией. Сталин ни разу не летал на самолете до 1943 г.
[Закрыть]. Незадолго до данной отставки Тухачевский подал Ворошилову докладную записку на 14 страницах, в которой призывал резко наращивать объемы военного производства. Тухачевский указывал, что в современной войне невозможно победить без танков, авиации, химического оружия и воздушно-десантных войск, повышающих мобильность армии. Он требовал ежегодно выпускать не менее 50 тысяч танков и 40 тысяч самолетов (с тем, чтобы иметь в будущем 197 тысяч танков и 122 500 самолетов). Эта непрошеная программа вызвала у Ворошилова, который и без того тревожился из-за симпатии Сталина к Уборевичу, еще одному модернизатору, сильное неудовольствие.
По требованию Ворошилова новый начальник Генштаба Шапошников подверг докладную записку Тухачевского вивисекции. Сам Тухачевский не указывал желательных размеров постоянной армии, но, по оценке Шапошникова, она должна была иметь абсурдную численность в 11 миллионов человек, что составляло 7,5 % от населения СССР[307]307
Аптекарь, Успенский. Маршал М. Н. Тухачевский (РГВА. Ф. 7. Оп. 10. Д. 1047. Л. 2–8 об., 11.01.1930); Кен. Мобилизационное планирование. С. 91–93 (Л. 10 об. – 14 об., 22–23: разбор записки Шапошниковым, 15.02). См. также: Бирюзов. Предисловие. С. 12; Erickson, Soviet High Command (3-е изд.), 326–30, 349–57; Кен. Мобилизационное планирование. С. 83.
[Закрыть]. Нарком несколько недель не давал этим материалам хода[308]308
Кен. Мобилизационное планирование. С. 97, сн. 7, 8 (РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 10. Л. 125: Ворошилов – Сталину, 05.03.1930).
[Закрыть]. Сразу же после публикации «Головокружения от успехов» с уничижительной критикой крайностей Ворошилов отослал записку Тухачевского вместе с убийственными комментариями Шапошникова Сталину, отмечая, что «Тухачевский хочет быть оригинальным и… „радикальным“»[309]309
Samuelson, Soviet Defence Industry Planning, 126 (РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 155: 05.03.1930). Тем временем Ворошилов прощупывал почву на предмет увеличения военных расходов. Правда. 23.02.1930.
[Закрыть]. Сталин ответил: «Ты знаешь, что я очень уважаю т. Тух[ачевско]го, как необычайно способного товарища» – это было поразительное признание. Но и Сталин отмахнулся от «фантастического» плана Тухачевского, указав, что он составлен без учета «реальных возможностей хозяйственного, финансового, культурного порядка», и заключив: «„Осуществить“ такой „план“ – значит наверняка загубить и хозяйство страны, и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции»[310]310
Кен. «Моя оценка была слишком резкой». С. 150–151 (РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 38. Л. 58: 23.03.1930); Квашонкин. Советское руководство. С. 113. См. также: Stone, «Tukhachevskii in Leningrad», 1379; Samuelson, Plans for Stalin’s War Machine, 99–112; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 446. Л. 13–18.
[Закрыть].
В письме Сталина Тухачевский назывался жертвой «модного увлечения „левой“ фразой», однако Менжинский в своем письме от 10 сентября 1930 года обвинял его в «правых» настроениях, заявляя, что тот стоит во главе военного заговора. Коллективизация спровоцировала некоторые колебания в Красной армии (хотя Ворошилов отрицал это), а Сталин обладал сверхъестественной склонностью усматривать идеологическое родство между правым уклоном в партии и царскими офицерами. Полицейские осведомители, проникшие в армейскую среду, доносили о пересудах, на основании которых ОГПУ арестовало двух преподавателей военной академии, близких к Тухачевскому[311]311
14 августа ОГПУ арестовало бывшего царского полковника Ивана Троицкого, который преподавал в Военной академии им. Фрунзе и называл себя «пропагандистом достижений Тухачевского», а 19 августа – Николая Какурина, бывшего царского штабного офицера, служившего в различных белых армиях, но затем перешедшего к красным, тоже преподававшего в военной академии и воевавшего под началом Тухачевского. Донос на Какурина написала его двоюродная сестра Ольга Зайончковская-Попова – дочь бывшего царского генерала и дворянина Андрея Зайончковского, который умер в 1926 г. и был осведомителем тайной полиции, и сама – осведомительница царской полиции, пользовавшаяся именем своего знаменитого отца, чтобы вращаться среди армейской верхушки. Тинченко. Голгофа. С. 114–115 (ссылка на: ГА СБУ. Фп. Д. 67093. Т. 54. Дело Какурина Н. Е. Л. 40).
[Закрыть]. Поначалу они давали расплывчатые показания, в которых упоминалась его любовница-цыганка (возможно, работавшая на иностранную разведку), но под давлением они начали «вспоминать» о возможных связях Тухачевского с правыми уклонистами, а затем заговорили и о заговоре монархистов и военных с целью захвата власти[312]312
Военные архивы России. С. 103–104. К 5 октября следователи ОГПУ добились от Какурина заявлений, будто бы Тухачевский косвенно давал понять, что он замышляет убийство Сталина. Военные архивы России. С. 104; Лебедев. М. Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор». С. 248.
[Закрыть]. «Я доложил это дело т. Молотову», – писал Менжинский Сталину, спрашивая, что ему делать – немедленно арестовать всех высокопоставленных военных, чьи имена прозвучали на допросах, или дожидаться возвращения Сталина, что было чревато риском с учетом существования гипотетического заговора. Сталин ответил Менжинскому, чтобы тот ограничился «максимально осторожной разведкой»[313]313
Зданович. Органы. С. 395–396 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 258. Л. 248).
[Закрыть].
Если бы Сталин в самом деле верил в существование военного заговора, мог ли он приказать, чтобы с арестом заговорщиков не спешили, и еще на месяц остаться в отпуске вдали от столицы? Однозначно установить, что творилось у него в голове, невозможно. И все же представляется, что в его глазах наличие «заговора» вытекало не из фактов как таковых, а из марксистско-ленинской логики: критика коллективизации ipso facto означала поддержку капитализма; поддержка капитализма означала сговор с империалистами; борьба за дело империализма по сути означала организацию заговора с целью свержения советского режима, а подобный заговор не мог не подразумевать убийства Сталина, так как тот воплощал в себе строительство социализма.
Между тем в Германии 14 сентября 1930 года состоялись выборы, обернувшиеся сенсацией: национал-социалисты получили 6,37 миллиона, или 18,25 %, голосов и увеличили свое представительство в парламенте с 12 до 107 депутатов, став второй по величине партией в Рейхстаге после социал-демократов со 143 депутатами. Численность депутатов от коммунистов выросла с 54 до 77. «Правда» (16 сентября) назвала итоги голосования «временным успехом буржуазии», хотя и отмечала, что миллионы проголосовавших за нацистов отвергали существующий строй.
Сталина в тот момент, похоже, гораздо сильнее занимал ненавистный ему Рыков, по поводу которого он сетовал Молотову (13 сентября): «СНК [Совнарком] парализован водянистыми и по сути антипартийными речами Рыкова… Ясно, что так дальше продолжаться не может. Нужны коренные меры. Какие, – об этом расскажу по приезде в Москву». Однако ему не терпелось, и он снова писал из Сочи: «Надо прогнать… Рыкова и его компанию. Это теперь неизбежно… Но это пока между нами». 22 сентября Сталин призывал Молотова встать вместо Рыкова во главе правительства. «При такой комбинации, – указывал Сталин, – мы будем иметь полное единство советской и партийной верхушек, что несомненно удвоит наши силы». Сталин приказывал Молотову обсудить эту идею «в тесном кругу близких друзей» и сообщить о возражениях. Насколько известно, то же самое он писал и Кагановичу[314]314
Чуев. Так говорил Каганович. С. 60.
[Закрыть]. Также Сталин выказывал сильнейшее раздражение неисполнением директив центра, несмотря на пропаганду в прессе. В том же письме он предлагал создать «постоянную комиссию… с исключительной целью систематической проверки исполнения решений центра»[315]315
Кошелева. Письма Сталина Молотову. С. 216–218, 220–222, 222–223; Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 213–5, 216–7, 217–9. Это раздражение проявлял далеко не один только Сталин. Gregory and Markevich, «Creating Soviet Industry», 802, ссылка на: РГАЭ. Ф. 7297. Оп. 38. Д. 104. Л. 2; Хлевнюк. Политбюро. С. 42; Davies, Soviet Economy in Turmoil, 439.
[Закрыть].
Донесения о подслушанных разговорах давали Сталину понять, что население недовольно последствиями сплошной коллективизации, раскулачивания и ускоренной индустриализации – и это делало Рыкова особенно опасным: он был тем вождем, который мог сплотить разочарованных и приспособленцев. Более того, Рыков был не один: 16 сентября 1930 года на заседании Политбюро сталинский протеже Сырцов, глава Совнаркома РСФСР, выразил согласие с Рыковым, главой Совнаркома СССР, в отношении того, что в стране накапливаются нерешенные проблемы, и поддержал предложение Рыкова продавать такие дефицитные товары, как сахар, по рыночным ценам с целью стабилизировать государственные финансы[316]316
Сырцов выступил с критическими замечаниями и на XVI съезде партии в июле 1930 г., но тогда Сталин допустил, чтобы его снова избрали кандидатом в члены Политбюро. И все же диктатор продолжал выражать недовольство. Кошелева. Письма Сталина Молотову. С. 214–216; Stalin’s Letters to Molotov, 212. 25 сентября Политбюро командировало Сырцова в Среднее Поволжье, наказав ему ускорить хлебозаготовки. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 798. Л. 4.
[Закрыть]. Молотов сообщал диктатору, что на заседании Политбюро Сырцов выступил «с совершенно паническими правооппортунистическими заявлениями насчет того, что нельзя решить создавшихся трудных вопросов в хозяйстве мерами ГПУ»[317]317
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 769. Л. 37–38; Khlevniuk, «Stalin, Syrtsov, Lominadze», 90–1 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 797. Л. 1–2). В свою очередь, Менжинский и Ольский по-прежнему били тревогу по поводу замышляемых «террористических актов», в том числе против Сталина. Севостьянов и др. Совершенно секретно. Т. 8. Ч. 2. С. 1451–1452 (ЦВ ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 258. Л. 236: 19.09.1930).
[Закрыть]. Несмотря на нетерпение Сталина, снять Рыкова, этнического русского родом из крестьян, работавшего еще с Лениным, занимавшего прежнюю должность Ленина и не желавшего играть роль оппозиции, было делом непростым[318]318
Хлевнюк. Политбюро. С. 40–52; Watson, Molotov, 99–104. О Рыкове см.: Алексей Иванович Рыков; Oppenheim, Practical Bolshevik; Шелестов. Время Алексея Рыкова; Сенин. А. И. Рыков.
[Закрыть].
24 сентября Сталин отправил протоколы допросов в ОГПУ с заявлениями о виновности Тухачевского Орджоникидзе. «Прочти-ка поскорее показания, – советовал он. – Материал этот, как видишь, сугубо секретный: о нем знает Молотов, я, а теперь будешь знать и ты. Не знаю, известно ли Климу об этом. Стало быть, Тух[ачев]ский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых… Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено… Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии». Мы снова видим здесь объективную «логику» заговора. Тем не менее концовка сталинского письма была двусмысленной: «Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело»[319]319
Военные архивы России. С. 103–104.
[Закрыть].
2 октября 1930 года Менжинский направил Сталину материалы допросов, касавшихся подпольной Промышленной партии. «ОГПУ. Т. Менжинскому. Только лично. От Сталина», – писал в ответ диктатор, уточняя, в чем именно заключается заговор, и изъявляя надежду на получение подтверждающих показаний, которые будут «серьезным успехом ОГПУ», если удастся их получить. Сталин либо поверил в сфабрикованное дело, либо сделал вид, что поверил, требуя от следователей Менжинского выяснить: «1. Почему отложили [иностранную военную] интервенцию в 1930 г.? 2. Не потому ли, что Польша еще не готова? 3. Может быть, потому, что Румыния не готова? 4. Может быть, потому, что лимитрофы [Прибалтийские государства и Румыния] еще не сомкнулись с Польшей? 5. Почему отложили инт[ервен]цию на 1931 г.? 6. Почему „могут“ отложить на 1932 г.?» К этому Сталин добавлял, что с признательными показаниями нужно ознакомить «рабочих всех стран»; «[мы] поведем широчайшую кампанию против интервенционистов и добьемся того, что парализуем, подорвем попытки к интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно. Понятно?»[320]320
Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 256–257 (ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 388. Л. 270–271: октябрь 1930 г.); Коммунист. 1990. № 11. С. 99–100 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5276); Кошелева. Письма Сталина Молотову. С. 187–188; Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 195–6.
[Закрыть]
Надя вернулась в Москву еще в августе. «Как доехала до места? – писал ей Сталин с нежностью (2 сентября 1930 года). – Напиши обо всем, моя Таточка. Я понемногу поправляюсь. Твой Иосиф». В следующем письме он просил ее прислать ему самоучитель английского[321]321
Мурин. Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 30 (Л. 34–35: 5.09), 31 (Л. 36–37: 8.09). Пятнадцатью и шестнадцатью годами ранее Сталин, находясь в далекой сибирской ссылке, просил товарищей-революционеров прислать ему почитать что-нибудь на английском или французском. Островский. Кто стоял за спиной Сталина. С. 399–401, 409, 413.
[Закрыть]. 8 сентября он описывал ей сложный процесс лечения его зубов и посылал ей персики и лимоны из своего сочинского сада. Но между супругами что-то не ладилось. «…на меня напали Молотовы с упреками, как это я могла оставить тебя одного, – отвечала ему Надя (19 сентября). – Я объяснила свой отъезд занятиями, по существу же это конечно не так. Это лето я не чувствовала, что тебе будет приятно продление моего отъезда, а наоборот. Прошлое лето это очень чувствовалось, а это нет. Оставаться же с таким настроением, конечно, не было смысла… Ответь, если не очень недоволен будешь моим письмом, а впрочем, как хочешь. Всего хорошего. Целую. Надя». Сталин (24 сентября) отрицал, что ее присутствие было нежелательно («Скажи от меня Молотовым, что они ошиблись»), и уверял ее, что, хотя ему за день обточили восемь зубов, «я здоров и чувствую себя, как нельзя лучше». 30 сентября Надя писала, что ей пришлось сделать операцию на горле и она не один день пролежала в постели. 6 сентября она жаловалась: «Что-то от тебя никаких вестей… Наверное путешествие на перепелов увлекло… О тебе я слышала от молодой интересной женщины, что ты выглядишь великолепно, она тебя видела у Калинина на обеде, что замечательно был веселый и тормошил всех, смущенных твоей персоной. Очень рада»[322]322
Мурин. Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 31 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 1550. Л. 36, 37), 32 (Л. 41–42), 32–33 (Л. 43–45), 33 (Л. 38–40), 34 (Л. 48–49). Сталин ответил 8 октября: «Ты намекаешь на какие-то мои поездки. Сообщаю, что никуда (абсолютно никуда!) не ездил и ездить не собираюсь». Мурин. Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 34–35 (Л. 50–51).
[Закрыть].
7 октября Молотов, Ворошилов, Орджоникидзе, Куйбышев, Микоян и Каганович, с которыми не было Кирова (находившегося в Ленинграде), Косиора (на Украине), Рудзутака и Калинина (оба уехали в отпуск и вообще не входили в ближний круг), в отсутствие Сталина встретились, чтобы обсудить его предложение о замене Рыкова Молотовым[323]323
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 738. Л. 110.
[Закрыть]. На следующий день Ворошилов писал в Сочи о том, что «я, Микоян, Молот[ов], Каганович и отчасти Куйбышев считаем, что самым лучшим выходом из положения было бы унифицирование руководства». Орджоникидзе тут не упомянут. Ворошилов добавлял: «…в данный момент, как… никогда еще раньше, на СНК должен сидеть человек, обладающий даром стратега». Эпизодические вмешательства Сталина в повседневную работу правительства не шли ей на пользу, и каким-то образом упорядочить их было бы полезно[324]324
Квашонкин. Советское руководство. С. 144–146 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 765. Л. 68а); Enker, «Struggling for Stalin’s Soul», 172–5.
[Закрыть]. Может быть, они также полагали, что, если Сталину придется вникать в мелочи управления страной, это ограничит его диктаторскую власть, поскольку присматривать за партийным аппаратом придется кому-то другому. Ворошилов в своем письме признавал: «Самый важный, самый, с моей точки зрения, острый вопрос в обсуждаемой комбинации – это партруководство»[325]325
Хлевнюк. Политбюро. С. 42–43.
[Закрыть].
Микоян в отдельном письме подтверждал, что поддерживает «единое руководство», «как это было при Ильиче». Каганович в своем письме Сталину от 9 октября оставлял решение за ним, отмечая: «…только благодаря вам основные главные стратегические маневры в хозяйстве, в политике определялись, будут и должны определяться вами, где бы вы ни были. Но лучше ли станет, если бы произошла перемена, сомневаюсь». Он заключал письмо словами о том, что это аргумент за назначение Молотова. Молотов в тот же день послал письмо с перечислением причин, по которым он не годится на эту должность, и призвал Сталина самому возглавить Совнарком, хотя и признавал, что от этого пострадают партийная работа и Коминтерн. Неудивительно, что Сталин решил оставить за собой партийный аппарат, благодаря которому он имел последнее слово в политических и кадровых вопросах, не обременяя себя повседневной работой в правительстве. Орджоникидзе из частных разговоров вынес уверенность, что Сталин в настоящий момент считал «неуместным» «полное (в том числе и внешнее, перед лицом всего мира) слияние… партийного и советского руководства». Орджоникидзе, пожалуй, вторая очевидная кандидатура на место Рыкова, соглашался со Сталиным, что того должен сменить Молотов. «Он [Молотов] выражал сомнения, насколько он будет авторитетным для нашего брата, – писал Орджоникидзе Сталину, – но это, конечно, чепуха»[326]326
Khlevniuk, Master of the House, 30–3 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 769. Л. 68а; Д. 765. Л. 55–58; Д. 738. Л. 110–111; Д. 778, Л. 43); Хлевнюк. Политбюро. С. 42–43. Каганович на закате жизни вспоминал, что он собирался поддержать Молотова в том случае, если бы Сталин отказался возглавить правительство. Чуев. Так говорил Каганович. С. 60.
[Закрыть].
Вернувшись в Москву, Сталин 14 октября 1930 года принял руководителей ОГПУ – Менжинского и Ольского (который был только что поставлен во главе особого отдела, занимавшегося армией)[327]327
Согласно журналу посещений, впервые после 22 июля Сталин принимал посетителей 13 октября (в тот день у него был Николай Попов из «Правды»). На приеме. С. 34–35.
[Закрыть]. В тот же день ему на Старую площадь позвонил Бухарин, потребовав личной встречи. Сталин передал Бухарину часть протоколов допросов по делу Промышленной партии, в которых упоминались террористический заговор против диктатора и связи заговорщиков с правыми уклонистами. В телефонном разговоре Сталин обвинил Бухарина в том, что тот, критикуя партийную линию, создает атмосферу, способствующую террористическим актам. В тот же день Бухарин взорвался в частном письме: «Я считаю твои обвинения чудовищной, безумной клеветой, дикой и, в конечном счете, неумной». Сталин ознакомил с его посланием других членов Политбюро[328]328
См. письмо Сталина Бухарину от 14 октября и второе письмо Бухарина от 14 октября: Квашонкин. Советское руководство. С. 146–147 (РГАСПИ. Ф. 329. Оп. 2. Д. 6. Л. 78); 147–148 (Л. 77).
[Закрыть]. 15 октября Политбюро сняло Пятакова с руководства Госбанком, но решение по Бухарину отложило до тех пор, пока он не сможет появиться лично[329]329
Яковлев и др. Реабилитация: политические процессы. С. 242, 244. На этом же заседании Политбюро осудило издание брошюры Сырцова, основанной на его выступлении по поводу контрольных цифр выпуска продукции на 1930–1931 гг., ссылаясь на то, что это было выступление «по серии вопросов, не подлежащих оглашению и распространению». Хлевнюк и др. Сталинское Политбюро. С. 95 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 446. Л. 2–4), 106, сн. 4 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 800. Л. 7); Хлевнюк. Политбюро. С. 44. Брошюра Сырцова воспроизведена в: Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. С. 323–346 (РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 53. Л. 92–108).
[Закрыть].
Формальные заседания Политбюро, как и при Ленине, по-прежнему проходили в прямоугольном зале для заседаний на третьем этаже Сенатского дворца, перед угловым кабинетом Ленина, превращенным в мемориальный. Однако должностные лица, добиваясь одобрения со стороны Сталина, пренебрегали формальными процедурами. Вернувшись из отпуска, в своем кабинете на Старой площади он принял ряд экономических функционеров, начальника железных дорог, профессора, основавшего советскую биохимическую промышленность, и нового главу внешней торговли – Аркадия Розенгольца вместе с наркомом иностранных дел[330]330
Советское руководство решило сократить торговлю с США; за период с октября 1930 г. по март 1931 г. ее объемы упали почти в два раза по сравнению с тем же периодом годом ранее. При этом оно исходило из того, что рост торговли снижает потребность в дипломатическом признании. Haslam, Soviet Foreign Policy, 38, 53–4; Экономическая жизнь. 12.10.1930.
[Закрыть]. 17 октября, а также на следующий день Сталин принимал Виссариона (Бесо) Ломинадзе, недавно назначенного партийным боссом Закавказья, которому он не доверял, а также Рувена (Владимира) Полонского, только что поставленного во главе Компартии Азербайджана. 18 октября их разговор с глазу на глаз, затеянный, чтобы положить конец дрязгам на Кавказе, продолжался три с половиной часа[331]331
При этом также присутствовал Павел Постышев, секретарь ЦК. На приеме. С. 35. Ломинадзе, по мнению Сталина, по неизвестной причине пользовался покровительством со стороны Орджоникидзе, что служило источником трений между ними. Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 162–3 (29.07.1929); Хромов. По страницам. С. 201–203 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 23. Л. 81–88); Khlevniuk, In Stalin’s Shadow, 32.
[Закрыть].
20 октября Политбюро провело следующее заседание, на котором, заслушав доклад Сырцова, приказало установить в нескольких приоритетных регионах – Москве, Ленинграде, Донбассе и Баку – более высокие нормы снабжения для рабочих[332]332
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 801. Л. 9. Недовольные функционеры из Западной Сибири были сняты с должностей. Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 202n2 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 793. Л. 7). У Ли в качестве даты этого заседания Политбюро указывается 19 октября.
[Закрыть]. Кроме того, Политбюро дало ОГПУ указание продолжить расследование вредительской деятельности якобы существовавших подпольных партий, решило перевести секретный отдел центрального партийного аппарата со Старой площади в здание Сенатского дворца, для чего Ворошилову было приказано изгнать нежелательных лиц, все еще проживавших в Кремле, а также обязало Сталина больше не ходить по Москве пешком[333]333
Лебедев. Правящая партия. С. 94; Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. С. 353, сн. 93 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 54); Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 255–256. Резолюции Политбюро были одобрены методом телефонного опроса (25 октября). Насколько известно, на данном заседании Сталин приказал завесить окна, хотя оно проходило на верхнем этаже здания на Старой площади, высоко над землей. Хлевнюк и др. Сталинское Политбюро. С. 98, сн. 2. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 800. Л. 7; Д. 801. Л. 12); Яковлев и др. Реабилитация: политические процессы. С. 242, 244.
[Закрыть]. Бухарин, насколько известно, пожелал узнать, что еще от него хотят, обвинил Сталина в нарушении их перемирия и выбежал из зала заседаний. Политбюро постановило, что Сталин поступил правильно, отказавшись встречаться с ним с глазу на глаз. Диктатор якобы сказал: «Я хотел его поругать, но раз он ушел, то не о чем говорить»[334]334
Хлевнюк. Политбюро. С. 39 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 801. Л. 12; Ф. 589. Оп. 3. Д. 9333. Т. 2. Л. 135).
[Закрыть].
Провокациями занимался не один только Сталин. 21 октября Борис Резников, студент и парторг из Института красной профессуры, работавший в Сибири с Сырцовым как заместитель редактора газеты и вошедший в ближайшее окружение Сырцова в Москве, сидел в кабинете Льва Мехлиса, помощника Сталина и редактора «Правды», и сочинял донос о «фракционной деятельности» Сырцова, а также Ломинадзе. По словам Резникова, «группа» Сырцова предвещала крах сталинского режима в результате экономической катастрофы. Тем же вечером Мехлис отправил донос Резникова Сталину[335]335
Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 205–209. Сталин передал донос Орджоникидзе (главе партийной Контрольной комиссии) и Постышеву (секретарю ЦК); Молотов и Каганович находились в отпуске. Вскоре после этого Резников перешел на работу к Мехлису.
[Закрыть]. Резников, сам испытывавший недовольство диктатором, сыграл роль агента-провокатора, 22 октября проведя на частной квартире вторую неформальную встречу, на которой он и Сырцов снова выступали с критикой в адрес сталинского режима. Резников агрессивно выпытывал у Сырцова секретные сведения о последнем заседании Политбюро и предлагал наладить контакты с правыми уклонистами, что резко усугубило прегрешения Сырцова[336]336
По утверждению Резникова, встреча 22 октября состоялась по инициативе Сырцова. Также на ней присутствовали Владимир Каврайский, хозяин квартиры, И. Нусинов и А. Гальперин. Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 209 (Резников), 272 (Каврайский, согласно ОГПУ), 280 (Нусинов), 285 (Гальперин).
[Закрыть]. В тот же день Сталин вызвал Сырцова на Старую площадь, в ЦК[337]337
Сталин принял Сырцова на Старой площади 22 октября в 2.40 пополудни. Присутствовал также Постышев. На приеме. С. 35.
[Закрыть]. Те, кто присутствовал на встрече с Сырцовым, будучи вызваны на очную ставку с Резниковым, отрицали его обвинения, но все равно они были исключены из партии, арестованы и во всем сознались. Как выразился Орджоникидзе, эти люди, «которые не желали правды сказать в ЦКК, когда их посадили в ГПУ, излили перед тов. Менжинским всю душу. (Смех.)»[338]338
Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 121, 347, сн. 4 (РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 142. Л. 105, 109).
[Закрыть]
Также, согласно утверждениям Резникова, Сырцов якобы говорил, что в критической ситуации ряд партийных секретарей, включая Андрея Андреева (Северный Кавказ), Николая Колотилова (Иваново-Вознесенск) и Роберта Эйхе (Западная Сибирь), «могут пойти против Сталина». Кроме того, Сырцов, по словам Резникова, заявлял, что «значительная часть партийного актива, конечно, недовольна режимом и политикой партии, но актив, очевидно, думает, что есть цельное Политбюро… Надо эти иллюзии рассеять. Политбюро – это фикция. На самом деле все решается за спиной Политбюро небольшой кучкой, которая собирается в Кремле, в бывшей квартире Цеткиной» (то есть Клары Цеткин)[339]339
Хлевнюк и др. Сталинское Политбюро. С. 96–97 (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 9333. Т. 2. Л. 134–135); Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 209–213, 225. См. также: Khlevniuk, «Stalin, Syrtsov, Lominadze», 78–96; Davies, «The Syrtsov-Lominadze Affair».
[Закрыть].
На следующий день Сталин переслал письменный донос Резникова на фракционную группировку Сырцова и Ломинадзе (которую Сталин называл «по сути дела правоуклонистской») Молотову – теперь уже он отбыл в отпуск – с комментарием: «Невообразимая гнусность. Все данные говорят о том, что сообщения Резникова соответствуют действительности. Играли в переворот, играли в Политбюро»[340]340
Кошелева. Письма Сталина Молотову. С. 231–232; Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 223–4. Примерно тогда же Сталин услышал Марка Рейзена (г. р. 1895), обладателя густого, сочного баса-баритона, который исполнял роль Мефистофеля в постановке оперы Гуно «Фауст» в Большом театре, и добился, чтобы этот артист, живший в Ленинграде, переехал в Москву. Марк Рейзен, Автобиографические записки. С. 135–153; Маршкова. Большой театр. С. 824–838.
[Закрыть].
Между тем Тухачевский в присутствии Сталина, Ворошилова, Орджоникидзе и других членов Политбюро предстал перед двумя своими обвинителями из Военной академии и сам обвинил их во лжи. По-видимому, там же присутствовали Ян Гамарник (начальник политотдела армии), Иона Якир (командующий Украинским военным округом) и его заместитель Иван Дубовой – и все они поручились за Тухачевского[341]341
Этот эпизод был обнародован только в 1937 г.: Военные архивы России. С. 104–105; Лебедев. М. Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор». С. 248–249. Не все высказались в пользу Тухачевского: Щаденко выступал за его арест. Кен. Мобилизационное планирование. С. 131, сн. 25 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 59. Л. 102–103: неправленая стенограмма заседания Главного военного совета 02.06.1937). Троицкий был приговорен к трем годам и стал тайным осведомителем ОГПУ; Какурин, выпущенный на свободу, был снова арестован в 1932 г. и приговорен к расстрелу, который был заменен десятью годами заключения.
[Закрыть]. Остается неясно, намеревался ли Сталин только запугать военных или он действительно хотел отправить их в тюрьму. В письме Молотову от 23 октября 1930 года он сообщал: «Что касается дела Т[уха]чевского, то последний оказался чистым на все 100 %. Это очень хорошо»[342]342
Кошелева. Письма Сталина Молотову. С. 231–232; Lih et al., Stalin’s Letters to Molotov, 223. Впрочем, Ворошилов не отступался: в январе 1931 г. он послал «дорогому Кобе» письмо с двумя документами, компрометирующими Тухачевского (письма Верховского и Бергавинова). Кен. Мобилизационное планирование. С. 131–132, сн. 27 (РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 37. Л. 24).
[Закрыть].
Сырцову и Ломинадзе не удалось отделаться так же легко. «Я считал и считаю крупнейшей исторической заслугой Сталина непреклонную твердость в борьбе против троцкистской и правой оппозиции, – писал Ломинадзе в свою защиту (3 ноября 1930 года). – Но я в то же время считал, что у Сталина есть некоторый эмпиризм, недостаточное умение предвидеть… Далее мне не нравилось и не нравится то, что иногда (особенно в дни пятидесятилетнего юбилея) тов. Сталина в печати в отдельных выступлениях ставят чуть ли не на одну доску с Лениным. Я, сколько помнится, говорил об этом и товарищу Орджоникидзе и приводил ему соответствующие места из прессы по этому поводу». Признание Ломинадзе не оставило Орджоникидзе выбора[343]343
Хлевнюк. Сталин и Орджоникидзе. С. 27–28 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 607. Л. 270–271). 3 ноября 1930 г. председателем Совнаркома РСФСР вместо Сырцова был назначен Д. Е. Сулимов: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 803. Л. 13.
[Закрыть].
Их дела были рассмотрены на совместной сессии Центрального Комитета и президиума Центральной контрольной комиссии (4 ноября), на которой Ломинадзе и Сырцов сознались в том, что вели политические дискуссии друг с другом. Сырцов не отказался от своих заявлений, что Политбюро лишь утверждает уже готовые решения[344]344
Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 119–193 (на с. 119: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Л. 1–218: исправленная стенограмма). См. также: Хлевнюк и др. Сталинское Политбюро. С. 99–100 (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 9333. Т. 2. Л. 121).
[Закрыть]. «Я ни на одну минуту не сомневался в правильности… ликвидации кулачества как класса, – заявил он, – но я считаю, что вслед за этим самым лозунгом необходимо было и целесообразно было в порядке пленума ЦК или же подробного детального заседания Политбюро обсудить практические меры его проведения. И мне кажется, что это в значительной мере сократило бы те накладные расходы, которые мы имели». За утверждения о том, что наряду с достижениями политика режима создала ряд проблем – резкое снижение реальных заработков рабочих, нехватку товаров («огромная угроза контрреволюции проистекает из очередей»), массовый забой скота, инфляцию, бюджетный дефицит – и за предложение вернуться к таким рыночным механизмам, как свободная торговля, Сырцов был обвинен в правооппортунистических и прокапиталистических настроениях, как и Рыков[345]345
Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 123–124, 163–164.
[Закрыть].
Сталин в своем выступлении отрицал, что пользовался пустующей квартирой Клары Цеткин в Большом Кремлевском дворце, – ну разве что самую малость, чтобы его не отвлекали телефонные звонки, когда он сочинял свой доклад для партийного съезда. «За период моей работы в этой квартире у меня побывали там по одному разу и в разное время Молотов, Калинин, Серго, Рудзутак, Микоян, – поведал он. – Встречались ли мы иногда, некоторые члены Политбюро? Да, встречались. Встречались главным образом в помещении ЦК [на Старой площади]. А что в этом плохого?» Далее он нечаянно подтвердил заявление Сырцова, объяснив, как на самом деле был устроен режим (впоследствии эти слова были вычеркнуты им из стенограммы): «Иногда какой-нибудь вопрос заинтересует, позвонишь Ворошилову: ты дома? – Дома. Заходишь, разговариваешь»[346]346
Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 178, 316 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1001. Л. 182–208: неправленая стенограмма с рядом замечаний Калинина, Микояна, Молотова и Орджоникидзе, которые впоследствии были объединены со словами Сталина).
[Закрыть].
Итак, Сырцов был прав: Политбюро в самом деле превратилось в фикцию.
Сталин разыгрывал из себя жертву («Пусть оскорбляют. Я привык») и стремился подчеркнуть, что речь идет о серьезном деле[347]347
Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 125.
[Закрыть]. «Собрались школьники, вообразили себя большими политиками и решили поиграть в Политбюро – стоит ли нам тратить время на таких школьников? – спрашивал он. – В иное время и в иной ситуации можно было бы согласиться с такой оценкой. Но в текущих обстоятельствах, когда классовая борьба обострилась до крайности, когда каждая фракционная вылазка против руководства партии усиливает фронт наших классовых врагов, а двурушничество беспринципных людей превращается в самое опасное зло внутрипартийной жизни, – в таких обстоятельствах подобная оценка „лево“-правого блока была бы, самое меньшее, неосторожной». Обвинения в его адрес он назвал сигналом для «всевозможных террористов». Под конец от него досталось и Рыкову: «Ваша должность существует не для церемониальных целей, а для выполнения партийных приказов на повседневной основе. Так ли обстоит дело сейчас? К сожалению, нет… Подобное состояние дел не может продолжаться»[348]348
Kuromiya, «Stalin in the Politburo Transcripts», 48.
[Закрыть]. Когда настало время вынести решение в отношении Сырцова и Ломинадзе, Сталин, как обычно, стал изображать умеренность, предложив лишь понизить их статус до кандидатов в члены ЦК. Но собравшиеся уже проголосовали за их исключение из Центрального Комитета[349]349
Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 193–194 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1003. Л. 22–25). В какой-то момент, когда Постышев выговаривал Сырцову, что тому следовало поговорить с Орджоникидзе, Сталин вмешался: «А он только и делает, что говорит с людьми». Эту свою реплику Сталин вычеркнул из стенограммы. Но его разочарование Орджоникидзе как хранителя партийной дисциплины было очевидно. Хлевнюк и др. Стенограммы заседаний Политбюро. Т. 3. С. 176.
[Закрыть].
