Текст книги "Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 121 страниц) [доступный отрывок для чтения: 49 страниц]
10 июля 1934 года после шести месяцев внутренних колебаний режим объявил о том, что вместо ОГПУ создается НКВД (Народный комиссариат внутренних дел)[1228]1228
Известия. 11.07.1934.
[Закрыть]. Менжинский в начале 1934 года вновь обратился к Сталину с просьбой об отставке. («Никаких занятий. Только лежи 24 часа в сутки, – записывал он в своем дневнике в Кисловодске. – Смерть, вот она. Ты день лежишь в гамаке, а она сидит напротив»[1229]1229
Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 801, сн. 70 (06.02.1934). Менжинский отказался от своей небольшой квартиры в Кавалерском корпусе Кремля, так как был не в состоянии подниматься на второй этаж, и жил на своей государственной даче в Горках-6 (Архангельском). Мозохин, Гладков. Менжинский. С. 346–349, 354–355 (без ссылки на источник). В 1925 г. после смерти своей второй жены – Марии Ростовцевой он якобы стал затворником. Однако он женился в третий раз, и у него родился еще один ребенок, уже пятый.
[Закрыть].) Сталин предложил Кагановичу поговорить с ним и, может быть, удовлетворить его просьбу. Но 10 мая у Менжинского остановилось сердце. Четыре дня спустя урна с его прахом была захоронена в кремлевской стене под залпы артиллерийского салюта[1230]1230
Преднамеренно провокационный некролог в видной либеральной немецкой газете, уцелевшей и при нацистах, намекал на разногласия между Ягодой и Сталиным по вопросу о насильственной коллективизации. Berliner Tageblatt, 11.05.1934, переведено в: Виноградов. Генрих Ягода. С. 377–381 (ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 12. Л. 2–5).
[Закрыть]. Ходили слухи, что Сталин собирался назначить на его место Микояна, что привело в ужас банду Ягоды и обрадовало других чекистов, высоко ценивших лукавый юмор Микояна и лекции, которые он читал в их клубе[1231]1231
Шрейдер. НКВД изнутри. С. 25.
[Закрыть]. Однако Сталин назначил наркомом Ягоду, а его первым заместителем – Янкеля Соренсона, известного как Яков Агранов[1232]1232
Эти перемены инициировал Сталин, с подачи которого Политбюро 20 февраля 1934 г. приняло постановление о подчинении ОГПУ всесоюзному НКВД и создании соответствующей комиссии. Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 486 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 939. Л. 2), 487–489 (АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 4. Л. 14–15), 509 (Л. 20), 514–515 (Л. 124–126), 515 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 943. Л. 10), 543–544 (Д. 948. Л. 33, 92–93). 8 апреля 1934 г. свои предложения о кадрах для НКВД подал Ежов: Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 514–515.
[Закрыть]. Режим только что дополнил статью 58 Уголовного кодекса РСФСР (контрреволюционная деятельность) новыми пунктами (2–13), охватывающими попытки захвата власти, шпионаж, антисоветскую пропаганду и агитацию, а также троцкизм[1233]1233
Статья 58 была дополнена 8 июня 1934 г. 6 июня 1937 г. к ней был добавлен еще один пункт: «контрреволюционный саботаж». Зайцев. Сборник законодательных и нормативных актов. «Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью Пятьдесят Восьмой статьи», – писал Солженицын. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ. Т. 1. С. 51. В каждой союзной республике был собственный уголовный кодекс; в украинском Уголовном кодексе российской статье 58 соответствовала статья 54.
[Закрыть]. Как предлагал Сталин, дезертирство из армии отныне каралось как измена, за которую полагалась смертная казнь или при наличии смягчающих обстоятельств десять лет заключения[1234]1234
Адибеков и др. Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б): повестки дня заседаний. Т. 2. С. 511 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 941: 20.03.1934); Карницкий. Уголовный кодекс РСФСР. См. также: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 730. Л. 22 (07.10.1934).
[Закрыть]. Тем не менее создание НКВД воспринималось как настоящая правовая реформа[1235]1235
Ягода уже издал циркуляр, в котором требовал от начальников исправительно-трудовых лагерей более тщательно организовывать их работу, должным образом использовать технику и при выполнении плана обращать внимание на качество и издержки, причем это требование подкреплялось примерами невыполнения планов. Виноградов. Генрих Ягода. С. 375 (ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 594. Л. 20: 22.06.1934), 382–390 (Д. 7. Л. 4–14). В ноябре 1934 г. контроль над тюрьмами, прежде находившимися в ведении наркоматов юстиции союзных республик, перешел к НКВД СССР, и тем самым они были объединены в одну структуру с исправительно-трудовыми лагерями, колониями и спецпоселениями. Jakobson, Origins of the Gulag.
[Закрыть]. Вскоре после этого Политбюро параллельно увеличило численность судейского корпуса и штатов прокуратуры с одновременным повышением окладов[1236]1236
Solomon, Soviet Criminal Justice, 166–7 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 948. Л. 95–100); Правда. 26.07.1934.
[Закрыть]. Как объяснял Каганович, «реорганизация ОГПУ означает, что мы, как и в более нормальные времена, можем наказывать по суду, не прибегая к внесудебным репрессиям, как мы делали до сих пор»[1237]1237
Solomon, Soviet Criminal Justice, 166 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 47. Л. 3). Генеральный прокурор СССР Иван Акулов получил заявление от Алексея Селявкина (г. р. 1896), бывшего главы ПВО, с 1933 г. отбывавшего десятилетний срок в ГУЛАГе за якобы осуществленную им продажу секретных военных документов. Селявкин в своем заявлении, которое Акулов передал Сталину, утверждал, что он ложно признал свою вину под угрозой расстрела. Сталин решил использовать это дело как показательный пример. 5 июня 1934 г. Политбюро освободило Селявкина и сделало выговор руководству ОГПУ и даже прокуратуре за игнорирование предыдущих заявлений Селявкина. Хаустов, Самуэльсон. Сталин, НКВД и репрессии. С. 106 (без ссылки на источник); АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 71. Л. 11–31; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 88–89. 9 июля Ворошилов отправил Сталину в Сочи предложение досрочно освободить военного министра Временного правительства генерала Александра Верховского из десятилетнего заключения («учитывая, что обстановка теперь резко изменилась, считаю, что можно было бы без особого риска его освободить, использовав по линии научно-исследовательской работы»). Сталин согласился с этой рекомендацией, что дополнительно указывает на его желание несколько обуздать огульные репрессии. Хлевнюк. Хозяин. С. 222 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1015. Л. 61–62).
[Закрыть].
Эту новую установку следовало разъяснить сотрудникам органов[1238]1238
Один только центральный московский аппарат тайной полиции к тому времени насчитывал более 8200 сотрудников, причем его хаотическое расширение происходило за счет снижения образовательного уровня, компетентности и честности. При ведении бухгалтерской отчетности, как выяснилось в ходе расследований, проводившихся соперничающей организацией – прокуратурой, использовались всевозможные «черные» счета, делавшие возможными различные махинации; также были широко распространены контрабандные операции и прочие злоупотребления служебным положением. Архив ОГПУ был разбросан в Москве по многим зданиям на Лубянке. Яков Генкин, начальник учетно-статистического отдела ОГПУ, писал вышестоящим (15.02.1934), что в архиве на тот момент скопилось почти 825 тыс. дел, причем более 100 тыс. из них даже не имеют номера. Следственные дела представляли собой «груду бумаг, с трудом поддающихся прочтению», нередко написанных от руки, карандашом, и сшитых таким образом, что при попытке прочесть их рвались страницы; кроме того, они были грязными, а их обложки были испещрены штампами. Предшественники Генкина, по его словам, «на архив смотрели как на складочное место, куда сваливают бумаги, если их негде держать и некуда деть». В мае 1934 г. архив ОГПУ получил новое помещение в подвале одного из зданий на Лубянке и был снабжен новыми папками для дел и металлическими шкафами для хранения секретной документации, а его штат был увеличен до пяти человек. Виноградов. История формирования архива ВЧК. С. 15 (ссылка на: ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 3. Д. 1607. Л. 1).
[Закрыть]. «В капиталистических странах вместо „хваленого“ буржуазного порядка хаос, море крови бессудно казненных, газы, пулеметы и броневики на улицах, – заявил Ягода, выступая по случаю создания НКВД. – Если сейчас в деревне у нас нет широких кулацких формирований, которые были раньше, если и в городе контрреволюция не носит тот характер, какой она носила раньше, встает вопрос, в каком виде, в каких формах возможна… деятельность контрреволюционных агентов?» На это он ответил, что бывшие партии (эсеры, меньшевики, буржуазные националисты) способны возродиться и объединиться с оппозиционными элементами из числа коммунистов (троцкистов, правых уклонистов) ради проведения актов шпионажа и саботажа, в силу чего НКВД следует отказаться от массовых арестов, так как теперь нужна «тонкая, тщательная и глубокая агентурная работа»[1239]1239
Ягода ссылался на Сталина, в январе 1933 г. выступившего с речью о врагах («Это, конечно, не страшно. Но все это надо иметь в виду, если мы хотим покончить с этими элементами быстро и без особых жертв»). Виноградов. Генрих Ягода. С. 407, 410 (ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 4. Л. 1–35).
[Закрыть]. Отныне при ведении следствия стало необходимым более тщательное соблюдение процедурных правил[1240]1240
Впоследствии Молчанов свидетельствовал, что «в 1934 году Ягода неоднократно указывал мне на необходимость проведения более либерального курса в нашей карательной политике. Мне, например, запомнился разговор, который мы имели летом 1934 года на водной станции „Динамо“. В этом разговоре Ягода прямо мне сказал, что пора, пожалуй, прекратить расстреливать людей». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 174. Л. 137.
[Закрыть]. В конечном счете целью реформы являлось повышение сплоченности государства под лозунгом «укрепления революционной законности»[1241]1241
Solomon, Soviet Criminal Justice, 168–70; Sharlet and Beirne, «In Search of Vyshinsky». См. также: Голяков. Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР. С. 333–334.
[Закрыть]. Но это отнюдь не означало какого-либо ограничения власти Сталина, выходившей за рамки закона, следствием чего и служили многие из тех случаев произвола, которые вызывали его недовольство[1242]1242
Как выразился один историк в отношении царского режима, «самодержавие лавировало между произволом и законностью, то есть между принципом неограниченной личной власти и необходимостью стремиться к наиболее рациональному государственному устройству». Тарановский. Особенности российской самодержавной монархии. С. 166.
[Закрыть].
Формально Союз советских писателей являлся общественной организацией, но по сути это был государственный орган, чего никто и не скрывал[1243]1243
Макс Истмен, в 1920-е гг. сенсационно вставший на защиту Троцкого и опубликовавший «Завещание» Ленина, устроил еще одну сенсацию своей книгой «Художники в мундирах» (Artists in Uniform, 1934), в которой ставил знак равенства между методами вербовки деятелей культуры на службу режиму и регламентации творчества в СССР, с одной стороны, и в гитлеровской Германии и муссолиниевской Италии, с другой стороны. Истмен с запозданием пришел к пониманию того, что проблема заключалась не в одном Сталине, а в «нетерпимости марксистской метафизики». Радек выступил в «Известиях» (18.07.1934) с опровержением, в котором упирал на сожжение книг в Германии и нацистские концлагеря, но тем самым лишь сделал книге Истмена дополнительную рекламу. (Тираж газеты составлял 1,5 млн экземпляров.) Eastman, Artists in Uniform, 133–4. См. также: Eastman, «Artists in Uniform». «Похоже, что в Москве всех писателей повысили в чине. Все завели себе стильные квартиры, обзавелись шубами, любовницами, полюбили сытую жирную жизнь», – еще 24 ноября 1931 г. записывал в дневнике Корней Чуковский. (Сам он переехал в Переделкино – писательскую колонию на лоне природы.) Чуковский. Дневник. С. 34. Эмигрант Владимир Набоков писал, что «в России и до советской власти существовали ограничения, но никто не отдавал художникам приказов». Nabokov, «Russian Writers, Censors, Readers», 3.
[Закрыть]. Вопросам эстетики уделялось самое минимальное внимание[1244]1244
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 370–372 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 304. Л. 171–175: 03.05.1937).
[Закрыть]. Работа союза в преддверии учредительного съезда сводилась к бесчисленным заседаниям его правления и всевозможных комитетов и к развлечениям. Правление союза размещалось в особняке XIX века на улице Воровского (прежде Поварской), в самом аристократическом районе Москвы, на территории древнего имения Долгоруковых. (Оно описано у Толстого в «Войне и мире» как имение Ростовых.) При этом Центральном доме литераторов существовали библиотека с газетами и журналами, ресторан, сильная команда бильярдистов, кружки тенниса, шахмат и верховой езды, а также группы по изучению иностранных языков и самых разных предметов. Кроме того, Союзу писателей отошел новый дачный поселок Переделкино, в котором, как и в Центральном доме литераторов, существовала кое-какая самодеятельная интеллектуальная жизнь (кружки, приемы гостей), хотя она омрачалась наличием осведомителей, как добровольных, так и завербованных путем шантажа[1245]1245
Несколькими годами ранее коллектив из примерно сотни деятелей культуры учредил кооператив по строительству дач в Переделкине, в 12 милях от Москвы. Горький в переписке со Сталиным «скептически» отзывался о такой писательской деревне, и Сталин был согласен с ним («надуманное дело, способное отдалить писателей от реальной жизни и развить у них тщеславие»). Тем не менее власти одобрили это начинание (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 719. Л. 104: 28.02.1933; Л. 112: 01.03.1933 [цит. в обратном переводе с англ.]). Изначальный кооператив был распущен, и его пайщики получили назад свои деньги.
[Закрыть].
Прошло два года с тех пор, как было принято соответствующее постановление Политбюро, а учредительный съезд Союза писателей, несколько раз откладывавшийся, так и не был проведен. Предполагалось, что ключевым событием съезда станет выступление Горького, но 11 мая 1934 года в 38-летнем возрасте скончался его сын Максим Пешков. На пикнике по случаю Первого мая он напился в компании сотрудников тайной полиции, заснул на скамье под открытым небом и слег – врачи поставили ему диагноз «грипп». 12 мая он был похоронен на Новодевичьем кладбище (за день до того, как началось прощание с телом Менжинского в Доме союзов). Горький был раздавлен. Как отмечал один его близкий друг, он «уже не принадлежал себе, и казалось, что он не человек, а учреждение», обязанное выполнять свой долг[1246]1246
Ходасевич. Портреты словами. С. 280.
[Закрыть]. Ходили слухи, что сына Горького убили власти с целью запугать его[1247]1247
Shentalinsky, Arrested Voices, 262–78. Спекуляции по поводу того, что это могло быть убийство, см.: Баранов. Горький без грима. У жены Максима Пешкова Тимоши был роман с Ягодой. Гельман. Заложник ОГПУ. С. 8. Максим вступил в партию в апреле 1917 г., в 1918–1919 гг. служил в ЧК, однако в 1922 г. уехал к отцу в Италию; там он женился, и у него родились две дочери. В 1932 г. вместе с отцом и своей семьей он вернулся в СССР. Максим нигде не работал, жил как сибарит и конфликтовал с секретарем Горького Петром Крючковым.
[Закрыть]. Однако незадолго до дня, на который наконец было назначено открытие съезда, Горький обратился с решительным письмом к Сталину, прося освободить его от роли председателя, и написал страстную статью для «Правды», в которой нападал на партийных аппаратчиков, вознамерившихся контролировать литературу (Каганович велел Мехлису придержать статью). «Литературные дела обостряются», – писал Каганович Сталину, занятому другими делами, по которым Каганович просил совета (Япония, хлебозаготовки). Сталин ответил спустя три дня: «Надо разъяснить всем литераторам коммунистам, что хозяином в литературе, как и в других областях, является только ЦК и что они обязаны подчиняться последнему беспрекословно»[1248]1248
Хлевнюк и др. Сталин и Каганович. С. 430–432 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 742. Л. 21–27: 12.08.1934), 437–438 (Д. 83. Л. 67–69: 15.08); Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 220–223 (ИМЛИ, Архив Горького: 02.08.1934).
[Закрыть].
28 июля 1934 года был создан Литературный фонд, цель которого заключалась в оказании материальной поддержки нуждающимся деятелям культуры, включая начинающих писателей; тем самым была формализована практика выдачи им по тому или иному случаю обуви и зимних пальто. Средства фонда складывались из 10-процентных отчислений от гонораров, выплачивавшихся издательствами, и отчислений от гонораров за выступления в размере 0,5–2 %. Кроме того, бюджет Литературного фонда на 25 % состоял из средств, выделявшихся государством. Вскоре в фонд поступило около 100 тысяч заявок на получение помощи (многие писатели подавали заявки неоднократно)[1249]1249
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 219–220 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 949. Л. 29, 95); Антипина. Повседневная жизнь. С. 63–64 (ссылка на: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 1. Д. 40. Л. 18: 05.09.1934).
[Закрыть]. За закрытыми дверями между писателями велись ожесточенные споры о том, способствует ли такая помощь творческой деятельности или препятствует ей, не давая голодать[1250]1250
В 1935 г. средний месячный оклад в промышленности составлял 194 рубля, в госучреждениях – 212 рублей, в сфере экономического менеджмента – 293 рубля; при этом председатель правления Литературного фонда получал 750 рублей, его заместитель – 500 рублей, секретарь правления – 300 рублей. Добросовестным писателям, не имевшим возможности работать, Литературный фонд ежемесячно выплачивал немалые суммы (от 200 до 600 рублей, что давало от 3 тыс. до 6 тыс. рублей в год). Кроме того, в СССР было учреждено Управление по охране авторских прав, защищавшее авторские права писателей и композиторов, в том числе при исполнении их произведений с эстрады, в кинотеатрах, клубах, на гастролях и в ресторанах. Но эти механизмы работали на республиканском уровне, и порой автор, живший, скажем, в РСФСР, сталкивался с тем, что его произведение издали или исполняют, не выплатив ему гонорар, в другой союзной республике. Толстой, Вишневский. Об авторском праве. С. 3.
[Закрыть]. Также Литературный фонд получил разрешение построить еще несколько дач в Переделкине. Из трех десятков писателей, первыми поселившихся там со своими семьями, лишь немногие были членами партии. Большинство писателей не вносили даже номинальную плату за аренду дач[1251]1251
Бабиченко. Литературный фронт. С. 16–20, на с. 18 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 257. Л. 14–19: 29.08.1936), 23–25 (на с. 24: Д. 304. Л. 171–175). Литературный фонд добивался права построить не менее 80 дач за счет государства и получил разрешение на строительство тридцати. Писатели лично присматривали за их постройкой, чем нередко приходилось заниматься с утра до вечера из-за того, что рабочие воровали дефицитные строительные материалы, не говоря уже о том, что трудились спустя рукава. Сартакова. Наш писательский лес. С. 24.
[Закрыть].
23 июля 1934 года Сталин принял британского писателя Герберта Уэллса, бравшего интервью еще у Ленина, и они обсудили судьбы мира[1252]1252
Уэллс был в восторге от «Нового курса» Рузвельта и мечтал о коллективистском всемирном государстве, которое бы объединило США и СССР, если бы только Сталин отказался от марксизма. Но Сталин не разделял технократического энтузиазма Уэллса, считая, что только классы могут творить историю, и видя в технической интеллигенции не более чем прослойку. В глазах Сталина любое сочетание «Нового курса» с пятилетними планами было дохлым номером, как и понятие человечества вообще («Я не верю в доброту буржуазии»). Однако Сталин отрицал и то, что капитализм пребывает в агонии. «Сдается мне, что я – больший левак, чем вы, г-н Сталин», – заметил Уэллс, который был на 12 лет старше Сталина. New Statesman and Nation, 27.10.1934. Уэллс получил копию стенограммы, уже отредактированной Сталиным. В качестве председателя ПЕН-клуба Уэллс поднял деликатный вопрос о том, возможна ли в СССР свобода мысли, и Сталин ответил на это, что она уже существует в виде большевистской «самокритики». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 3151. Л. 1–23; Хлевнюк и др. Сталин и Каганович. С. 495 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 742. Л. 99–104: 24.09.1934), 496, сн. 5 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 3151. Л. 2–3). По велению Сталина отредактированный текст интервью был опубликован в партийном журнале, но в газеты, выходившие массовыми тиражами, он не попал. Большевик. 1934. № 17. С. 8–18. В Великобритании на Уэллса за это интервью набросились две крупные публичные фигуры: Джордж Бернард Шоу ругал его за то, что он мало хвалит Сталина, а Джон Мейнард Кейнс – за то, что он слишком расхваливает этого демагога. Stalin-Wells Talk: Verbatim Record and Discussion (London: The New Statesman and Nation, 1934). См. также: Wells, Experiment in Autobiography, 683–702; Cowley, «Interview with Stalin»; Taunton, «Russia and the British Intellectuals», 209–24; Лельчук. Беседа И. В. Сталина с английским писателем Г. Уэллсом. С. 326–352. Уэллс правильно указывает, что его переводчиком был Константин Уманский; согласно журналу посетителей Сталина, им был Н. М. Голодед (должностное лицо из Белоруссии). На приеме. С. 138.
[Закрыть]. (Впоследствии Радек прислал Сталину перевод тех мест, где Уэллс пишет о нем в своей автобиографии, вышедшей в том же году, и отметил: «Не удалось прельстить девушку»[1253]1253
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 792. Л. 121–146 (на с. 121: 09.11.1934).
[Закрыть].) Последних посетителей в Москве Сталин принял 29 июля. По приказанию Власика их специальный поезд по соображениям безопасности должен был прибыть в Сочи на удаленную товарную станцию, но Сталин, несмотря на всю свою одержимость безопасностью, не захотел прятаться и пожелал сойти с поезда на пассажирском вокзале. Там его ждал черный «роллс-ройс», но Сталин предпочел немного прогуляться, ошеломляя случайных свидетелей[1254]1254
«Сопровождая Сталина в поездках на юг, я очень много общался с ним, мы всегда вместе обедали, и почти всегда свободное время он проводил с нами, – вспоминал Власик. – Я имею в виду себя и его секретаря Поскребышева. В Москве я видел его гораздо реже. Я сопровождал его в поездках по городу, в театр, в кино». Логинов. Тени Сталина. С. 106.
[Закрыть]. Тем летом он планировал поработать над новым учебником истории. Несколько лет назад в письме в журнал «Пролетарская революция» он обрушился на одного историка, порицавшего Ленина за то, что тот якобы недостаточно критиковал угрозу центризма в германской социал-демократии перед Первой мировой войной. Сталин вопреки фактам тенденциозно преувеличил аргументацию автора и назвал статью «антипартийной и полутроцкистской». Кроме того, Сталин не был согласен с мнением автора о том, что еще много документов остаются неизвестными. «Кто же, кроме безнадежных бюрократов, может полагаться на одни лишь бумажные документы? – писал он. – Кто же, кроме архивных крыс, не понимает, что партии и лидеров надо проверять по их делам, прежде всего, а не только по их декларациям?»[1255]1255
О некоторых вопросах истории большевизма. Пролетарская революция. 1931. № 6. С. 3–21 (26.10.1931); Пихоя. И. В. Сталин. С. 128–137 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2983. Л. 1–15); Сочинения. Т. 13. С. 84–102. См. также: Слуцкий. Большевики о германской социал-демократии; Дунаевский. Большевики и германские левые на международной арене. С. 504–506 (ссылка на письмо Слуцкого от 09.06.1964); Barber, «Stalin’s Letter to the Editors of Proletarskaya Revolyutsiya», 39–41; Tucker, «The Rise of Stalin’s Personality Cult», 355–8.
[Закрыть]
Вскоре после этого при Политбюро была создана комиссия по написанию новой истории партии. Однако даже учебник, написанный верным псом Ярославским, был отклонен Сталиным из-за отсутствия ярких героических фигур[1256]1256
Enteen, «Marxist Historians During the Cultural Revolution»; Квашонкин. Советское руководство. С. 189–191 (РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 179–182); Попов. Очерк истории.
[Закрыть]. Сталин потребовал от своих подручных вплотную заняться этим вопросом[1257]1257
«История наконец-то вернулась в школы, – отметил нарком просвещения Андрей Бубнов, выступая в Коммунистической академии (13.03.1934). – Петр был Петром, Екатерина была Екатериной… Мы должны давать представление об эпохе, о событиях, происходивших в то время, о том, кто был у власти, что это было за правительство, какую политику оно проводило, какие события происходили». Brandenberger and Dubrovsky, «‘The People Need a Tsar,’» 874 (ссылка на: Архив РАН. Ф. 350. Оп. 1. Д. 905. Л. 1–3 об.); Brandenberger, National Bolshevism, 32–3. См. также: Пихоя. И. В. Сталин. С. 186 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1013. Л. 4: 03.03.1934). История была возвращена в школы в качестве отдельного предмета, взамен изучения «Анти-Дюринга» и «Диалектики природы» Энгельса. Scott, Behind the Urals, 45.
[Закрыть]. Функционеры собрали большую группу историков. «Мы вошли в зал заседаний гуськом, – записывал в дневнике Сергей Пионтковский. – Всего в комнате было человек 100… Сталин все время вставал, курил трубку и прохаживался между столами». Он прерывал основного докладчика, а затем сам взял слово. «Сталин говорил очень тихо. В руках он держал все учебники для средней школы, говорил с небольшим акцентом, ударяя рукой по учебнику, заявлял: „учебники эти никуда не годятся“… Что, говорит, это такое „эпоха феодализма“, „эпоха промышленного капитализма“, „эпоха формаций“ – все эпохи и нет фактов, нет событий, нет людей, нет конкретных сведений, ни имен, ни названий, ни самого содержания». И далее: «Нам, сказал Сталин, нужны учебники с фактами, событиями и именами. История должна быть историей»[1258]1258
Это совещание состоялось 20 марта 1934 г. Литвин. Без права на мысль. С. 55–57 (ссылка на неопубликованный дневник С. А. Пионтковского). Д. Осипов в «Правде» (05.04.1934) нападал на схемы, лишенные фактов, как на «скелеты в школе». См. также: Правда. 16.05.1934; Известия. 16.05.1934. С. 1; Справочник партийного работника. Т. 9. С. 137; Suny, Structure of Soviet History, 229.
[Закрыть].
Понятно, что за закрытыми дверями Сталин оперировал точно такими же голыми схемами: феодальная эпоха, капиталистический способ производства, буржуазная демократия[1259]1259
Например: Banac, Diary of Georgi Dimitrov, 12–5 (07.04.1934).
[Закрыть].
В Сочи диктатор вызвал к себе Кирова, который прибыл в начале августа и остановился на даче «Зензиновка» (где прежде останавливался Рыков). Сочинение трудов по истории не было сильной стороной Кирова. Впрочем, Сталин вызвал еще и Жданова, самого молодого из его фаворитов. Перед отъездом из Москвы Сталин в разговоре с Александрой Коллонтай, советским послом в Швеции, в шутку называл себя «правым уклонистом» в отличие от «левого уклониста» Жданова, что говорило не столько о политике Сталина, сколько об экстремистских наклонностях Жданова[1260]1260
Farnsworth, «Conversing with Stalin», 961 (дневник Коллонтай, лето 1934 г.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 749. Л. 105).
[Закрыть]. Кроме того, в июле-августе в Сочи находились Василий и Артем, и Сталин дал им на пробу черновой вариант учебника истории. 15-летний сын Жданова Юрий, приглашенный к ним на обед, впоследствии вспоминал, что Сталин рассмешил всех, сказав, что историки делят историю на три последовательных периода: матриархат, патриархат и секретариат[1261]1261
Юрий Жданов, второй муж дочери «отца народов»: Я знал Сталина с 15 лет. Комсомольская правда. 10.01.2007.
[Закрыть].
Покончив с трудами, Сталин и Киров жарили шашлыки, пели старые песни («Есть на Волге утес») и работали в саду с лопатами, а Киров еще и гонялся за утками и цесарками. Сталин не любил плавать (он был родом с гор), зато это любил Киров, и Сталин дожидался его на берегу. Сталин даже позволил Кирову отправиться с ним в парную баню, где они хлестали друг друга березовыми вениками[1262]1262
Рыбин. Сталин в октябре. С. 9. Киров приходил в кабинет к Сталину 25, 26 и 27 июля: На приеме. С. 138.
[Закрыть]. Диктатор не допускал в своем окружении ни любовниц, ни проституток, и Киров заскучал. «Надоело мне здесь чертовски, – писал он жене в Ленинград, жалуясь, что здесь невозможно даже поиграть в городки. – Была сплошная жара, потом 6 дней и ночей – сплошной дождь… Теперь снова наступила изнуряющая жара»[1263]1263
Аналогичные жалобы присутствуют и в письме Кирова своему ленинградскому подручному: «Волею судеб я оказался в Сочи, чему никак не доволен – жара здесь не тропическая, а чертовская». Кирилина. Неизвестный Киров. С. 141 (ссылка на Музей Кирова. Ф. III-414), 324–328 (ЦПА. Ф. 80. Оп. 26. Д. 68. Л. 1, 4–4 об., 7).
[Закрыть]. Сталина невозможно было вытащить из его любимого Сочи, но Киров вернулся в Ленинград уже 30 августа 1934 года, отбыв из Сочи на одном поезде с семьей Андрея Андреева. «Он очень загорел, – вспоминала Наталья Андреева, дочь функционера, – а зубы были белые, улыбался часто»[1264]1264
Андреев. Воспоминания, письма. С. 294.
[Закрыть].
Хлебозаготовки сильно отставали от графика, несмотря на относительно хороший урожай, и Каганович с Молотовым отправили Сталину предложение закупить 100 тысяч тонн аргентинской и австралийской пшеницы для советского Дальнего Востока с целью снизить нагрузку на транспорт. «Импорт хлеба теперь, когда заграницей кричат о недостатке хлеба в СССР, может дать только политический минус», – возразил Сталин[1265]1265
Кроме того, Сталин указал на большую нужду в иностранной валюте. Хлевнюк и др. Сталин и Каганович. С. 462 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 84. Л. 20–20 об.).
[Закрыть]. В ответ он предложил им оказать «максимальный нажим». Молотов был командирован в Сибирь, Каганович – на Украину, Микоян – в Курск и Воронеж, Чубарь – в Среднее Поволжье, Жданов – в Сталинградскую область. Ворошилов, находившийся на осенних маневрах, получил приказание проследить за уборкой хлеба в Белоруссии и на западе страны[1266]1266
Хлевнюк и др. Сталин и Каганович. С. 455 (РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 100. Л. 61–66), 465(Ф. 558. Оп. 11. Д. 84. Л. 23–23 об.), 473–476 (Д. 742. Л. 75–84). Сталин потребовал увеличить объем хлебозаготовок посредством закупок зерна по низким ценам в придачу к обязательным квотам поставок. Однако экспорт хлеба в 1934 г. составил всего 800 тыс. тонн – менее половины резко сократившегося экспорта 1933 г. Baykov, Soviet Foreign Trade, appendix, table IV. НКВД с 27 июля 1934 г. был поручен контроль над элеваторами и хлебоприемными пунктами.
[Закрыть]. Киров был отправлен в Казахстан контролировать сбор урожая, проходивший под надзором его бывшего протеже, республиканского партийного босса Левона Мирзояна. Отныне Сталин проявлял сдержанность в отношении казахов. Киров снял главного прокурора Восточного Казахстана за злоупотребления и попросил Ягоду отозвать сотрудников милиции, издевавшихся над колхозниками[1267]1267
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3155; Квашонкин. Советское руководство. С. 245–249 (РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 419. Л. 55–57: Голощекин, 04.08.1933); Кирилина. Неизвестный Киров. С. 328 (ЛПА. Ф. 24. Оп. 2-в. Д. 936. Л. 94: Свешников – Агранову, 16.12.1934), 331–332 (РГАСПИ. Ф. 80. Оп. 18. Д. 67. Л. 67–69; Д. 137. Л. 1–2). Киров находился в Казахстане с 6 по 29 сентября. Пази. Наш Мироныч. С. 449.
[Закрыть]. Но когда Каганович обратился к Сталину с просьбой снизить для Украины задание по хлебозаготовкам, Сталин в ответ предупредил его и свое ближайшее окружение, что они вступают на скользкий путь[1268]1268
Хлевнюк и др. Сталин и Каганович. С. 479 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 85. Л. 44–45: 12.09.1934), 479–480 (Ф. 81. Оп. 3. Д. 100. Л. 76–82: 13.09, Кагановичу, Жданову, Молотову, Куйбышеву – но не Кирову).
[Закрыть].
Учредительный съезд Союза советских писателей в итоге открылся 17 августа 1934 года; на него прибыло 597 делегатов (включая 377 с решающим голосом) и 40 зарубежных гостей[1269]1269
Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 687–696. См. также: Struve, «Pan-Soviet Literary Congress»; Garrard, Inside the Soviet Writers’ Union.
[Закрыть]. В ряды союза было принято около 1500 членов и 1000 кандидатов в члены: 1535 человек из их числа жили в РСФСР, включая немногим более 500 в Москве, 206 – на Украине, около 100 – в Белоруссии, 90 – в Армении, 79 – в Азербайджане и 26 – в Туркменистане. В партии состояло около трети членов союза и около половины делегатов съезда[1270]1270
Антипина. Повседневная жизнь. С. 27.
[Закрыть]. «Буквально все писатели подали заявления о вступлении в Союз писателей, – заявил на предшествовавшем съезду собрании партийных членов союза только что назначенный заместитель начальника отдела культуры ЦК. – Нет такого писателя, который не подал бы заявление, кроме Анны Ахматовой»[1271]1271
Максименков. Очерки номенклатурной истории советской литературы. С. 247 (Павел Юдин, 15.08.1934).
[Закрыть]. Это было преувеличение, но несильное. «Уже на пороге открытия неожиданно встал вопрос, как украсить Колонный зал Дома Союзов, – вспоминал один из организаторов мероприятия. – …некоторые уж вовсе фантастические проекты» были неприемлемы. «На последнем совещании, происходившем в кабинете у [Алексея] Стецкого [заведующего отделом культуры и пропаганды]… я предложил: развесить в зале портреты классиков. Стецкий встал, пожал мне руку – вопрос был решен»[1272]1272
К 40-летию Первого всесоюзного съезда. Вопросы литературы. 1974. № 8. На с. 14 (Валерий Кирпотин).
[Закрыть].
Съезд писателей – грандиозное событие, освещавшееся по радио и снимавшееся для киножурналов, – продолжался 16 дней. Рядом с Домом Союзов толпились люди в надежде хоть мельком увидеть знаменитых литераторов. Съезд открыл Горький, чье появление на трибуне было встречено овацией. В своем докладе «О советской литературе» он в сжатом виде изложил историю литературы с момента ее зарождения, не упомянув ни одного советского писателя, и завершил выступление невнятным призывом к созданию «фольклора трудящегося народа»[1273]1273
Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 1, 5–18. Как вспоминал один язвительный очевидец, Горький, зачитывавший свой доклад по бумажке, просто прервался на середине текста. Кочин. Спелые колосья. С. 299. См. также: Баранов. «Надо прекословить!».
[Закрыть]. Самуил Маршак выступил с докладом о детской литературе (19.08), Радек – с докладом о литературе умирающего капитализма (24.08), Алексей Толстой – с докладом о драматургии (27.08)[1274]1274
Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 20–38, 291–318, 416–420.
[Закрыть]. «Все полны съездом, о Западе через правительственные очки», – лаконично резюмировал содержание длинных выступлений поэт и прозаик Михаил Кузмин[1275]1275
Кузмин. Дневник 1934 г. С. 95 (30.08.1934).
[Закрыть]. Жданов сообщал в Сочи (28.08), что «съезд хвалят все вплоть до неисправимых скептиков и иронизеров, которых так немало в писательской среде»[1276]1276
Жданов отмечал, что партийные писатели выступали не так ярко, как беспартийные, и писал Сталину, что, по мнению Горького, партийные писатели не имеют никакого авторитета в писательской среде. Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 230–231 (РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Д. 112. Л. 2–8).
[Закрыть]. Напротив, чекисты со слов осведомителей доносили, что Михаил Пришвин и Пантелеймон Романов высмеивали «отменн[ую] скук[у] и бюрократизм» съезда, а писатель-романтик П. Рожков назвал съезд «сонным царством». Исаак Бабель окрестил его «литературной панихидой»[1277]1277
«А так как все это делается искусственно, из-под палки, – говорил Бабель, – то съезд проходит мертво, как царский парад, и этому параду, конечно, никто за границей не верит». Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 232–234 (ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 56. Л. 185–189). Беспартийный, но лояльный советской власти Илья Эренбург впоследствии писал, что съезд запомнился ему как «большой диковинный праздник». Эренбург. Люди, годы, жизнь. Т. 2. С. 30. Рожков, который не был делегатом съезда, как раз в то время издал сборник статей о значении романтики: Нужна ли нам романтика? М.: Советская литература, 1934. Насколько известно, Сталин проявил интерес к идеям Рожкова. Максименков. Большая цензура. С. 412–413 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 793. Л. 95: Радек – Поскребышеву, 10.04.1936).
[Закрыть].
Откровением стал зачитанный 20 августа доклад о грузинской литературе, с которым выступил ректор университета Малакия Торошелидзе, по настоянию Сталина начавший со Средних веков. Он привлек наибольшее внимание по сравнению с другими докладами о национальных литературах СССР и послужил толчком к дискуссии о достижениях, оставшихся не замеченными из-за одержимости Европой[1278]1278
Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 74–103; Жгенти. Съезд великого единения. С. 53; Флейшман. Пастернак в тридцатые годы. С. 201–202. Доклад Торошелидзе на следующий день был опубликован в печати в сопровождении помещенного на первой полосе снимка грузинской делегации вместе с Пастернаком (который был известен переводами с грузинского). Литературная газета. 21.08.1934. По мнению одного исследователя, украинские писатели, будучи меньшинством, «оказались в большем проигрыше, чем их русские коллеги». Luckyj, Literary Politics, 203.
[Закрыть]. Француз Мальро, самый авторитетный из иностранцев, присутствовавших на съезде, в своем заранее подготовленном выступлении, зачитанном переводчиком, отмечал: «Если писатели действительно инженеры душ, то не забывайте, что самая высокая функция инженера – это изобретение. Искусство – не подчинение, искусство – это завоевание. (Аплодисменты.)» И далее: «…вы должны знать, что только действительно новые произведения смогут поддержать за границей культурный престиж Советского Союза, как поддерживал его Маяковский, как поддерживает его Пастернак. (Аплодисменты.)»[1279]1279
Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 286–287 (в переводе Олеши).
[Закрыть] В этом заключалась самая суть дилеммы, стоявшей перед Сталиным.
Когда романист Федор Гладков пригласил Ивана Кириленко (г. р. 1902), известного своими твердолобыми взглядами, и других украинских писателей на «чай», те отказались, опасаясь, что это будет расценено как «групповщина»[1280]1280
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 232–234 (ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 56. Л. 185–189). Кириленко был секретарем Петровского, председателя ЦИК Советской Украины.
[Закрыть]. Сотрудники НКВД выявили среди делегатов съезда нескольких бывших эсеров, анархистов, националистов и членов антисоветских «организаций». Кто-то распространял среди членов иностранных делегаций анонимную листовку; НКВД конфисковал девять экземпляров этой листовки, написанной карандашом, и пытался по почерку определить автора. «Вы устраиваете у себя дома различные комитеты по спасению жертв фашизма, вы собираете антивоенные конгрессы, вы устраиваете библиотеки сожженных Гитлером книг, – все это хорошо, – утверждалось в листовке. – Но почему мы не видим вашу деятельность по спасению жертв от нашего советского фашизма, проводимого Сталиным… Почему вы не устраиваете библиотек по спасению русской литературы… Мы лично опасаемся, что через год-другой недоучившийся в грузинской семинарии Иосиф Джугашвили (Сталин) не удовлетворится званием мирового философа и потребует по примеру Навохудоносора [так], чтобы его считали, по крайней мере, „священным быком“»[1281]1281
Артизов, Наумов. Власть и художественная интеллигенция. С. 223–226 (ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 56. Л. 125–132), 226 (Л. 150), 227–228 (Л. 160–163), 229 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 950. Л. 40).
[Закрыть].
Сталин из Сочи через свою правую руку в Политбюро отдал приказание о том, чтобы оно постановило освещать съезд не только в «Вечерней Москве» и «Литературной газете». «Надо обязательно печатать в „Правде“ или „Известиях“ доклады представителей Украины, Белоруссии, Татарии, Грузии и других республик, – писал он Кагановичу и Жданову (21.08.1934). – Надо печатать их полностью или минимум 2/3 каждого доклада. Доклады националов не менее важны, чем всякие другие доклады. Без их опубликования съезд писателей будет бесцветный и не интересный. Если потребуется для этого дать вкладные листы, надо их дать не жалея бумаги»[1282]1282
Хлевнюк и др. Сталин и Каганович. С. 447 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 83. Л. 122–122 об.). Национальный состав делегатов съезда был следующим: 201 русский, 113 евреев, 28 грузин, 25 украинцев, 19 армян, 19 татар, 17 белорусов и 12 узбеков (43 другие национальности были представлены менее чем десятью, а в некоторых случаях и всего одним делегатом). Политбюро подвергло резкой критике партийные организации Башкирии, Бурят-Монголии, Якутии и Республики немцев Поволжья, приславших в качестве делегатов случайных людей и не проконтролировавших содержание их речей. Гатагова и др. ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Т. 2. С. 75 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 951. Л. 8: 28.08.1934).
[Закрыть]. Кроме того, диктатор был возмущен несерьезным отношением партийных организаций Бурят-Монголии, Якутии, Республики немцев Поволжья и Башкирии к этому мероприятию. «Съезд писателей представляет очень важное дело, ибо он оформляет и укрепляет интеллигенцию народов СССР под флагом советов, под флагом социализма. Это очень важно для нас, для дела социализма. Указанные республики оказались в хвосте событий, оказались оторванными от живого дела и тем опозорили себя. Мы не можем проходить мимо такого провала»[1283]1283
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 83. Л. 156–157.
[Закрыть].
Съезд обошелся в 1,2 миллиона рублей, значительно превысив свой бюджет; вместе с завтраками, обедами и ужинами в день на одного его участника уходило около 40 рублей. Между тем средняя цена обеда в рабочей столовой составляла 84 копейки, в столовой для служащих – 1 рубль 75 копеек; обед в коммерческом ресторане стоил 5 рублей 84 копейки[1284]1284
Антипина. Повседневная жизнь. С. 43–44; Осокина. За фасадом. С. 113.
[Закрыть]. (В 1934 году заработная плата рабочего в среднем составляла 125 рублей в месяц, заработная плата школьного учителя – около 100 рублей.)
Делегаты могли посетить московский Музей западного искусства, им предлагались экскурсии в планетарий, билеты в кино на «Путь энтузиастов» и «Три песни о Ленине» Дзиги Вертова. В одном из московских театров шла пьеса «Чудесный сплав» – комедия Владимира Киршона о молодых оптимистах. Пастернак с компанией сходили на пробу в недавно открытый в Москве грузинский ресторан «Арагви», где обед стоил небольшое состояние. Подавляющее большинство делегатов участвовали в торжествах по случаю Дня авиации (18 августа). Горький устраивал у себя на даче приемы для иностранных гостей и близких знакомых[1285]1285
«Присутствовали многие члены нашего правительства, – вспоминала Валентина Ходасевич, главный художник легендарного Ленинградского (бывшего Мариинского) театра оперы и балета. – В столовой был ужин, проходивший очень взволнованно и интересно. Говорили речи. Меня Алексей Максимович просил сесть рядом с Мальро, благо я говорю по-французски, развлекать его и переводить… Очень хорошо говорили [Луи] Арагон, Эльза Триоле, испанская писательница Мария-Тереза Леон и многие другие». Ходасевич. Портреты словами. С. 280–281.
[Закрыть]. Кроме того, для делегатов был устроен специальный показ документального фильма «Челюскин» о 104 пассажирах этого парохода, который затонул в арктическом рейсе, после чего они несколько месяцев провели на льдине, пока их за 28 рейсов не вывезли на материк отважные советские летчики, в честь которых был устроен парад в Москве[1286]1286
Правда. 19.06.1934; Кацман. «Челюскин»; Гроза, Дубенский. Славным завоевателям Арктики.
[Закрыть]. Сталин приветствовал ученых и моряков с «Челюскина» на Белорусском вокзале в Москве. Советское радио привлекло к неудачной экспедиции внимание всего мира, но диктатор, насколько известно, отклонил предложение американцев об оказании помощи[1287]1287
В то время радиопередачи по большей части шли в эфир не в записи, и за «случайным» объявлением (например, упоминанием о том, что в СССР в 1933 г. был голод) мог последовать арест, но порой оговорки делались сознательно: так, комментатор, который вел с Красной площади репортаж о встрече спасителей челюскинцев, завершил его словами «комедия окончена» (оказалось, что он был родом из дворян и имел родственников, репрессированных ОГПУ). Горяева. Радио России. С. 158. См. также: Bollinger, Stalin’s Slave Ships, 65–71; McCannon, Red Arctic, 61–8; The Cheliuskin Odyssey (1934).
[Закрыть].
