Текст книги "Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 121 страниц) [доступный отрывок для чтения: 49 страниц]
Поэт Осип Мандельштам, возмущенный голодом, сочинил шестнадцать строк, возлагавших вину на Сталина. В этом стихотворении, которое автор прочел нескольким близким знакомым, диктатор не назывался по имени, однако содержалась насмешка над «кремлевским горцем» с его жирными пальцами и частично осетинскими корнями. В апреле 1934 года Мандельштам встретил на улице поэта Бориса Пастернака – они были знакомы с 1922 года – и тоже прочел ему свои обличительные стихи. По слухам, Пастернак назвал их самоубийственными и сказал: «Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал»[1176]1176
Заметки о пересечении биографий. С. 316.
[Закрыть]. В ночь с 16 на 17 мая Мандельштам был арестован в своей квартире, причем сотрудники органов изъяли его рукописи, письма и записную книжку с адресами. Поэту было разрешено взять с собой кое-какие вещи и несколько книг, и он якобы взял в тюрьму «Ад» Данте[1177]1177
Shentalinsky, Arrested Voices, 168–96 (ссылка на следственное дело). См. также: Быков. Борис Пастернак. С. 472–477.
[Закрыть].
Тем временем начался процесс приема членов в новый Союз писателей, и 15 мая членские билеты получили Фадеев, Бедный, Пастернак и другие[1178]1178
Литературная газета. 14.05, 16.05.1934.
[Закрыть]. Об аресте Мандельштама убитый этим известием Пастернак узнал от Анны Горенко (г. р. 1889), известной как Анна Ахматова, которая вечером того же дня прибыла из Ленинграда. Пастернак отправился к жене Мандельштама Надежде, и они, насколько известно, попытались связаться с Бедным, который когда-то обещал при необходимости вступиться за Мандельштама, но тот, выпавший из окружения Сталина, счел свое вмешательство бесполезным[1179]1179
Придворов. Об отце. С. 219.
[Закрыть]. Надежде Мандельштам удалось попасть в Кремль и встретиться с Енукидзе, но это тоже ничего не дало. По-видимому, Пастернак ходил в редакцию «Известий» и заклинал Бухарина принять меры. (Пастернак переводил для «Известий» литературные тексты и зарабатывал этим на жизнь[1180]1180
Флейшман. Пастернак в тридцатые годы. С. 153–196; Mandelstam, Hope against Hope, 25–6; Ахматова. Мандельштам (Листки из дневника). С. 182; Заметки о пересечении биографий. С. 316–317; «Impressions of Boris Pasternak», 88. Ни обычно никого не прощавшая Надежда, ни сам Мандельштам никогда ни в чем не обвиняли Пастернака.
[Закрыть].) По словам женщины, впоследствии вступившей с Пастернаком в любовную связь, он «как сумасшедший носился по городу, говоря всем, что он ни в чем не виноват, и отрицая свою ответственность за исчезновение Мандельштама». Вообще говоря, Пастернак не знал, что Мандельштам на допросе не стал называть всех людей, которым читал свое стихотворение, включая Пастернака, и назвал лишь тех, чьи имена и так были известны следователю[1181]1181
Ivinskaya, Captive of Time, 61–3. Кто именно из близких знакомых Мандельштама донес на него, так и осталось не известно. Shentalinsky, Arrested Voices, 172, 178–80.
[Закрыть]. В то же время пример обратного рода дает писатель Павленко, который хвастался знакомым, что ему по секрету разрешили подслушивать допрос Мандельштама на Лубянке – судя по всему, из-за двери в соседний кабинет[1182]1182
Mandelstam, Hope against Hope, 84–5.
[Закрыть].
Как ни странно, Мандельштам не был приговорен ни к смерти, ни даже к лагерю, а всего лишь к ссылке в городок Чердынь на Северном Урале и даже получил разрешение взять с собой жену. В начале июня 1934 года он пытался покончить с собой, выбросившись из окна. Бухарин сообщил Сталину о хрупкой психике поэта, отмечая, что «Борис Пастернак в полном умопомрачении от ареста М[андельштам]а – и никто ничего не знает»[1183]1183
Сталин написал на письме Бухарина синим карандашом: «Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 709. Л. 167–167 об. См. также: Максименков. Очерки номенклатурной истории.
[Закрыть]. 13 июня Пастернака позвали к телефону в его коммунальной квартире на Волхонке. Звонивший сказал ему, что сейчас с ним будет говорить Сталин, но Пастернак, как и Булгаков несколькими годами ранее, решил, что это розыгрыш, и повесил трубку. Телефон зазвонил снова, тот же голос сказал, что звонят из кабинета Сталина, и, чтобы развеять недоверие, продиктовал специальный номер, по которому следовало перезвонить. Пастернак набрал его, и вскоре в трубке раздалось: «Сталин слушает».
Сталин сообщил Пастернаку, что дело Мандельштама пересмотрено в благоприятную для него сторону. (Приговор свелся к одному лишь запрету на проживание в крупнейших городах; Мандельштам с женой перебрались в Воронеж.) Сталин спросил Пастернака, дружит ли тот с Мандельштамом, и это был вопрос-ловушка. Если бы Пастернак сказал «да», его можно было бы обвинить в соучастии; сказав «нет», он бы предал Мандельштама. «Поэты редко дружат, – ответил Пастернак. – Они ревнуют друг друга». Тогда Сталин сказал, что если бы с его другом случилось что-то ужасное, то он бы на стену полез, чтобы ему помочь, а затем спросил у Пастернака, действительно ли Мандельштам «мастер». Опять вопрос-ловушка: это могло относиться к стихам о «кремлевском горце». Что Пастернак ответил на это, не вполне ясно. Насколько известно, он выразил желание встретиться со Сталиным лично. Но тут Сталин повесил трубку. Пастернак снова набрал названный ему номер и попросил Поскребышева соединить его со Сталиным, но помощник диктатора сказал, что Сталин занят. Пастернак спросил, можно ли ему рассказывать об этом звонке другим, и Поскребышев ответил, что это его дело[1184]1184
Быков. Борис Пастернак. С. 495–504. Возможно, Сталина обеспокоило то обстоятельство, что Пастернак обратился за помощью к Бухарину, который у себя в «Известиях» пытался играть роль покровителя и защитника больших писателей, а не прямо к диктатору. Не исключено, что попытка поймать Пастернака в ловушку и заставить его откреститься от дружбы с Мандельштамом – если в этом заключалось намерение Сталина – была психологической местью за непредумышленно нанесенное ему Пастернаком оскорбление.
[Закрыть]. В тот же день Пастернак все рассказал Илье Эренбургу (который жил в Париже с советским паспортом, но только что прибыл в Москву вместе с Андре Мальро). Эренбург поделился этой сенсационной новостью с несколькими другими писателями[1185]1185
В 1950-е гг. Пастернак пересказал эту историю двум британским академикам – Исайе Берлину и Д. П. Костелло. Флейшман. Пастернак в тридцатые годы. С. 185–187. Во время разговора со Сталиным у Пастернака находился его друг германист Николай Вильям-Вильмонт, а в соседней комнате сидела на диване вторая жена Пастернака Зинаида Нейгауз.
[Закрыть]. Что касается Пастернака, этот звонок закончился для него слишком быстро, но продолжал звучать у него в голове до конца жизни.
Из Германии наконец был выслан болгарин Георгий Димитров, оправданный, но так и не получивший свободу сотрудник Коминтерна. Он прибыл в Москву самолетом (27 февраля 1934 года), и Сталин приветствовал его как героя, одарив советским гражданством[1186]1186
В числе тех, кто встречал Димитрова на аэродроме, был и Кольцов, который помог ему стать знаменитым. Правда. 28.02, 01.03.1934. В 1932 г. у женатого Кольцова в Берлине начался роман с его переводчицей, белокурой красавицей Марией Гресхенер (г. р. 1908), которая приехала с ним в Москву и взяла себе псевдоним Остен (Восток). Кольцов устроил ее в издававшийся в Москве немецкоязычный журнал и брал ее с собой в зарубежные поездки.
[Закрыть]. «Трудно себе представить, – записывал в своем дневнике Димитров, – более грандиозную встречу или большую дозу симпатии и любви»[1187]1187
Banac, Diary of Georgi Dimitrov, 8 (27.02.1934). Вместе с Димитровым в Москву прибыли Б. Попов и В. Танев.
[Закрыть]. Он стал вторым самым известным в мире коммунистом после Сталина[1188]1188
Borkenau, Communist International, 405; Cockburn, Crossing the Line, 54.
[Закрыть]. Димитров получил квартиру в принадлежавшем Коминтерну отеле «Люкс», где также проживали молодой югослав Иосип Броз Тито и вьетнамец Нгуен Ай Куок, впоследствии получивший известность как Хо Ши Мин[1189]1189
В 1933 г. четырехэтажный «Люкс» был надстроен еще двумя этажами, и его вместимость увеличилась до 300 номеров. Чтобы попасть в «Люкс», советские посетители должны были оставить у портье паспорт и заполнить анкету; все посторонние были обязаны покинуть отель до полуночи. Kennel, «New Innocents Abroad», 15; von Mayenburg, Hotel Lux; Vaksberg, Hôtel Lux.
[Закрыть]. (Вскоре Димитрову была выделена одна из 550 роскошных квартир в новом правительственном доме – элитном жилом комплексе, получившем известность как Дом на набережной; он был спроектирован Борисом Иофаном и построен Ягодой на месте винных складов на берегу Москвы-реки, в двух шагах от кремлевских стен[1190]1190
В этой обширной 12-этажной постройке насчитывалось около 550 квартир с росписями на потолках и дубовым паркетом, распределявшихся централизованно и оснащенных газовыми плитами, мебелью в конструктивистском стиле, телефонами, радиоприемниками и граммофонами. В состав комплекса входили школы и ясли, магазины, прачечная, поликлиника, отделение сберкассы, почтовое отделение, концертный зал и кинотеатр «Ударник» (первый в стране оснащенный аппаратурой для показа звуковых фильмов) на 1500 мест. Обитатели комплекса могли заказывать готовые обеды, доставлявшиеся им на дом. Каждая семья могла пользоваться услугами домработницы; также в состав обслуги входили лифтеры и привратники. Считалось, что первоначально обслуга дома состояла из сотрудников или осведомителей ГПУ.
[Закрыть].) Сталин часто звонил ему. Димитров, поправлявший здоровье под Москвой на даче в Архангельском, в бывшем имении князей Голицыных и Юсуповых, просил о встрече с ним. 6 апреля по сигналу Сталина Димитрова сделали членом исполкома Коминтерна, а на следующий день у них состоялся разговор с глазу на глаз в «Уголке» у Сталина[1191]1191
Почти через час к ним присоединились Молотов и др. На приеме. С. 126. Центральный аппарат Коминтерна насчитывал около 500 человек (более 800 с учетом технического персонала).
[Закрыть].
Кое-кто из коммунистов, включая немцев, сумевших сбежать за границу от нацистского террора, выступал за поворот к сотрудничеству с другими левыми партиями[1192]1192
Jackson, Popular Front, 17–51.
[Закрыть]. Однако Сталин подчеркивал необходимость отвлечь европейских рабочих от парламентаризма, отсутствие которого позволило русским рабочим проникнуться в 1917 году революционными настроениями. «Буржуазия всех стран скатится к фашизму», – говорил он Димитрову, считая, что благодаря этому коммунисты получат возможность привлечь на свою сторону рабочих, при условии, что последним растолкуют, что эра парламентаризма подходит к концу, и, следовательно, смогут переиграть социал-демократов. Тем не менее он указывал, что «мы не сможем сразу же и без всяких хлопот завоевать доверие миллионов европейских рабочих». В то же время он призывал Димитрова брать на себя руководство Коминтерном: «Куусинен хорош, но педант; Мануильский – агитатор; [Вильгельм] Кнорин – пропагандист! [Осип] Пятницкий слишком узок… Кто говорит, что эта „четверка“ не подлежит замене?» Молотов поддакнул: «Вы смотрели в лицо врагу. И теперь, после тюрьмы, вам надо брать дело в свои руки»[1193]1193
Banac, Diary of Georgi Dimitrov, 11 (03.04.1934), 12–5 (07.04.1934). В СССР были приглашены сотни австрийских социалистов-«шуцбундовцев», бежавших от преследований в Чехословакию. Banac, Diary of Georgi Dimitrov, 19n16; Fischer, Le grande rêve socialiste, 280–1.
[Закрыть].
Во время первомайского парада 1934 года Димитров по настоянию Сталина стоял рядом с ним на Мавзолее, что всегда служило для кремленологов важным сигналом. Димитров, воспользовавшись возможностью, попросил о новой приватной аудиенции, когда это будет удобно диктатору; Сталин согласился принять его на следующий день. «Сами выбирайте, где и как появляться на публике и что писать, – поучал он Димитрова в своем „Уголке“. – Не поддавайтесь никаким уговорам»[1194]1194
Banac, Diary of Georgi Dimitrov, 19 (02.05.1934).
[Закрыть]. Димитров вдохновлялся недавними событиями во Франции, где рабочие в ответ на антипарламентские мятежи ультраправых, монархистских и фашистских союзов забыли о межпартийных раздорах в левом крыле и совместно провели всеобщую забастовку с намерением не допустить, чтобы Франция пошла по пути Германии[1195]1195
Dobry, «February 1934», 129–50; Jenkins and Millington, France and Fascism.
[Закрыть]. «Стена между рабочими-коммунистами и социал-демократами должна быть разрушена», – заявил Димитров 11 мая прибывшему в Москву вождю Французской коммунистической партии Морису Торезу. Однако он имел в виду не сотрудничество с лидерами социал-демократических партий, а удвоение усилий с целью переманить на свою сторону рядовых партийцев[1196]1196
Chase, Enemies within the Gates? 15 (ссылка на архив Коммунистической партии, София. Ф. 146. Оп. 2. А. Е. 317. Л. 11); Лейбзон, Шириня. Поворот в политике Коминтерна. С. 93 (ссылка на: Центральный партийный архив при ЦК БКП (София). Ф. 146. Оп. 2. Д. 317. Л. 11). См. также: Carr, Twilight of the Comintern, 127, 191. В Австрии в феврале 1934 г. уличные громилы, полиция и вооруженные силы, лояльные канцлеру Энгельберту Дольфюсу (который приостановил действие конституции), совершили нападение на запрещенные, но все еще влиятельные социалистические организации – и рабочие во главе с социал-демократами дали им отпор.
[Закрыть]. Ситуация еще больше обострилась 19 мая, когда на родине Димитрова, в Болгарии, в результате переворота к власти пришли силы фашистского толка. Тем не менее не только Сталин, но и Пятницкий (настоящая фамилия Таршис), Бела Кун, Вильгельм Кнорин, Соломон Лозовский (Дридзо) и Евгений Варга ненавидели социал-демократов и выступали против широкого левого антифашистского фронта.
Сталин неоднократно вызывал для разговоров у себя в «Уголке» Артузова, точно предсказавшего действия Польши. (Когда сотрудники разведки входили в кабинет, Литвинов удалялся[1197]1197
Артузов побывал в «Уголке» 19 апреля и 16 и 25 мая 1934 г. На приеме. С. 127, 562–563. Кроме того, в мае 1934 г. Сталин лишил бюро Радека доступа к секретной информации от советской разведки и дипломатических учреждений. Кен. «Работа по истории». С. 108–116.
[Закрыть].) В течение нескольких лет подряд советская военная разведка в Европе страдала от катастрофических провалов из-за пренебрежения элементарным правилом: она вербовала агентов среди членов местных коммунистических партий (которые находились под полицейским надзором)[1198]1198
Эти провалы произошли в 1931–1933 гг. в Вене, Риге, Гамбурге, Хельсинки и Париже и привели к потере десятков агентов. Введенный Политбюро запрет на вербовку агентов среди иностранных коммунистов (08.12.1926) шел вразрез с тем фактом, что за пределами иностранных коммунистических кругов находилось очень мало людей, готовых стать советскими агентами, имевших заграничные паспорта и без акцента говоривших на иностранных языках. Колпакиди, Прохоров. Империя ГРУ. Т. 1. С. 196; Лурие, Кочик. ГРУ. С. 477; Хаустов. Деятельность органов. С. 185–186; Горбунов. Сталин и ГРУ. С. 248–249; Дамаскин. Сталин и разведка. С. 164. Одна из ключевых фигур советской агентурной сети в Париже – Леопольд Треппер (г. р. 1904), сын прогоревшего еврейского лавочника из габсбургской Галиции, бежал в СССР через нацистскую Германию; впоследствии он был направлен в Брюссель.
[Закрыть]. В составленном Ягодой для Сталина и Ворошилова списке всех провалившихся агентов с именами, датами и причинами провала, занимавшем десять страниц, подчеркивались такие причины провалов, как «засоренность предателями», «подбор зарубежных кадров из элементов, сомнительных по своему прошлому и связям» и «несоблюдение правил конспирации», которые в сумме вели к тому, что Советскому Союзу скармливалась масса «дезориентирующих нас материалов»[1199]1199
Горбунов. Военная разведка в 1934–1939 годах. № 2. С. 99 (ссылка на: РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 599); Колпакиди, Прохоров. Империя ГРУ. Т. 1. С. 201; Адибеков и др. Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. С. 311 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 25). ТАСС отрицал факт шпионской деятельности СССР во Франции. Правда. 30.03.1934. См. также: Примаков. Очерки. Т. 3. С. 62.
[Закрыть]. 26 мая 1934 года Сталин назначил Артузова заместителем начальника военной разведки, в то же время оставив его главой внешней разведки ОГПУ, что являлось беспрецедентным сочетанием должностей[1200]1200
25 мая 1934 г. Сталин принял Артузова в отсутствие Берзина. На приеме. С. 127, 130. В постановлении Политбюро содержалось требование об укреплении сотрудничества между военной и гражданской разведкой, большем обособлении операции, о том, чтобы при вербовке учитывалось не только социальное происхождение, но и национальность, и о скорейшем создании школы для подготовки большого числа новых шпионов небольшими группами. Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 522–523 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 64–66).
[Закрыть].
В течение месяца Артузов составил подробный доклад – его адресатами были Сталин и Ворошилов и не был Ян Берзин, номинальный начальник военной разведки, – в котором указывалось, что СССР фактически не ведет военную разведку в Румынии, Латвии, Эстонии, Финляндии, Франции и Италии. Артузов предлагал снова ввести запрет на вербовку иностранных коммунистов в качестве шпионов, больше платить зарубежным оперативникам и улучшить их жилищные условия. Также Сталин сделал фатальную ошибку, согласившись с рекомендацией Артузова упразднить аналитический отдел военной разведки, игравший роль центра, в котором оценивалась вся масса поступающей информации. Артузов указывал, что подобного всезнающего и потому ненадежного аналитического отдела не имеется в иностранном управлении ОГПУ (что было одним из его недостатков)[1201]1201
Хаустов. Деятельность органов. С. 208–209. Предполагалось, что Артузов будет уделять военной разведке две трети своего времени. В том, что касается гражданской разведки, основное бремя возлагалось на его заместителей – Абрама Слуцкого и Бориса Бермана.
[Закрыть]. Военная разведка была подчинена непосредственно наркому обороны, полномочия которого соответственно расширились[1202]1202
В июне 1934 г. был упразднен Реввоенсовет – порождение Гражданской войны, и вместо него был создан более скромный совещательный Главный военный совет. Erickson, Soviet High Command, 371–2.
[Закрыть].
Что касается контрразведки, ОГПУ утверждало, что один из советских шпионов в китайском Харбине был двойным агентом, который помог японцам ликвидировать часть советской агентурной сети на Дальнем Востоке[1203]1203
Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 526 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 172. Л. 105: Игорь Ситников). Еще 15 марта 1934 г. Артузов докладывал, что капитан японской армии Макото Танака обследовал некоторые участки КВЖД, возможно, с целью организации диверсий в туннелях. Сталин подчеркнул это место и написал: «т. Артузов. В чем должны состоять меры предупреждения взрывов и вообще диверсий? Кто их выработает, кто их проведет?» Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 505–506 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 186. Л. 115–116).
[Закрыть]. Сталин осведомился у Ягоды, кто из советских оперативников завербовал этого шпиона[1204]1204
Хаустов. Деятельность органов. С. 202–203 (Вайзер). См. также: Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 526 (АПРФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 172. Л. 105: Игорь Ситников).
[Закрыть]. Вызывает недоумение гораздо более важный случай. ОГПУ на основании расшифрованных телеграмм японского военного атташе Торасиро Кавабэ установило наблюдение за полковником Василием Смагиным, заведовавшим внешними сношениями Красной армии. «Нами точно установлено, что Смагин в январе 1934 года, пользуясь своими личными служебными возможностями, взял у рядового сотрудника IV-го Управления [военная разведка] на дом на 3 дня 57 карточек секретного агентурного материала о Японии и 29 карточек по Китаю, что к его текущим служебным обязанностям не имеет никакого отношения», – писал Ягода. Сталин подчеркнул и этот фрагмент, и другой, в котором говорилось о связях Смагина с Кавабэ. Тем не менее Смагин был всего лишь уволен и остался без работы – и в конце концов получил место преподавателя[1205]1205
17 февраля 1934 г. Ягода направил Сталину рекомендацию снять Смагина (г. р. 1894) с должности главы отдела внешних сношений Красной армии. Ранее Смагин служил помощником заместителя главы военной разведки (1924–1926), а затем до мая 1930 г. – помощником советского военного атташе в Японии – Примакова, докладывавшего, что один японский офицер в пьяном виде сказал конспиративный псевдоним начальника советской военной разведки Берзина (Воронов) и ссылался на содержание секретного доклада Примакова. Этот псевдоним знали только Примаков и Смагин. По докладу Примакова об этом случае в свое время не было проведено должного расследования. Смагин вернулся в Москву, в военную разведку, а в июле 1933 г. был поставлен во главе отдела внешних сношений. Ягода высказался против того, чтобы перевербовать Смагина. Сталин сделал для себя пометку: «Поговорить с Климом». Возможно, Сталин решил вопреки мнению Ягоды попытаться сделать из Смагина двойного агента. Однако Смагин был уволен в июне 1934 г. и остался без работы. В январе 1935 г. он был принят на службу в Военную академию им. Фрунзе. Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 482–485 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 186. Л. 79–87); Лурие, Кочик. ГРУ. С. 303; РГВА. Ф. 37837. Оп. 1. Д. 1300. Л. 19 об. – 27. В 1934 г. Кавабэ был назначен начальником разведки Квантунской армии. Смагин был арестован 16 декабря 1937 г. и расстрелян 26 августа 1938 г.
[Закрыть].
После отказа Гитлера от членства в Лиге Наций во Франции начало разрушаться послевоенное табу на идею о каких-либо «союзах»[1206]1206
Paul-Boncour, Entre deux guerres, II: 364. «Мистика Лиги», невзирая на ее недостатки, «оставалась ключевым элементом как нашей внешней, так и внутренней политики», – впоследствии утверждал генерал Морис Гамелен. Gamelin, Servir, II: 56; DDF, 1e série, IV: 258–62 (16.04.1934).
[Закрыть]. С момента прихода Гитлера к власти Литвинов призывал заключить против него региональный пакт, позаимствовав из лексикона Лиги понятие «коллективная безопасность» и указывая, что «мир неделим» (то есть либо все страны живут в мире, либо ни одна из них не будет знать мира). Ленин расценивал Литвинова как «самого крокодилоподобного из наших дипломатов», способного вцепиться в человека и уже не отпускать его[1207]1207
Dullin, Men of Influence, 2, ссылка на: Leon Trotsky, Ouevres (Paris: EDI, 1985), XII: 107–9. Карахан был сослан в Анкару как посол, а Сокольников в мае 1934 г. получил назначение в наркомат лесной промышленности. Благодаря их удалению позиции Литвинова укрепились. Однако партийная организация наркомата внимательно и с завистью приглядывала за Литвиновым и его приближенными. Общая численность наркомата иностранных дел в 1930-х гг. колебалась на уровне примерно в 1000 человек, включая штат наркомата в Москве и примерно 30 посольств и 40–50 консульств. Рощин. В Наркоминделе в предвоенные годы. С. 41–49; Crowley, Soviet Diplomat Corps.
[Закрыть]. Однако Сталин не был в восторге от идеи регионального пакта без участия Германии, который бы выглядел как антигерманский, но при этом даже не гарантировал бы безопасность советских границ в Прибалтике. Кроме того, он не желал давать предлог для создания польско-германского блока прямо у своих границ[1208]1208
Бернард Аттолико, итальянский посол в Москве, объяснял Твардовскому, что Советы проводят «политику свободных рук», но «при отсутствии иного выхода они проглотят горькую пилюлю, вступят в Лигу Наций и заключат союз с Францией… если только германская политика не сумеет дать ответ на русскую „пактоманию“ в приемлемой для них форме». DGFP, series C, III: 150–1 (Твардовский, 09.07.1934).
[Закрыть]. Тем не менее он рассматривал переговоры с Парижем как полезный инструмент на своих переговорах с Берлином, точно так же как их рассматривали французы[1209]1209
Hochman, Failure of Collective Security, 37–44. Литвинов ухватился за поступившее 20 апреля 1934 г. от нового французского министра иностранных дел консервативного националиста Луи Барту предложение возобновить переговоры о региональном союзе, начатые при его предшественнике. Впрочем, в частных беседах с немцами советские представители дистанцировались от «французской идеи». АВП РФ. Ф. 5. Оп. 14. Пап. 103. Д. 117; На приеме. С. 128; DDF, 1e série, VI: 496–502.
[Закрыть].
9 июня 1934 года СССР был признан Чехословакией и Румынией, членами Малой Антанты, а 27 июня наряду с проектом сепаратного франко-советского соглашения был распространен проект всеобъемлющего Восточного пакта с участием Франции, СССР, Малой Антанты, Прибалтийских государств, Германии, Польши и Финляндии[1210]1210
Правда. 10.06.1934; Wheeler-Bennet, Documents on International Affairs, I: 253ff. Щекотливый вопрос о Бессарабии так и не получил решения. ДВП СССР. Т. 17. С. 379–381; Правда. 11.06.1934; Адибеков и др. Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. С. 312 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 59, 87, 89); DDF, 1e série, VI: 664–6. В феврале 1934 г. были нормализованы дипломатические отношения с Венгрией. «Русские не понимают, каких псов они могли бы иметь против Европы в лице среднеевропейских малых государств», – сказал советскому послу в Праге Александровскому чехословацкий дипломат Ярослав Папоушек 24 марта 1934 г., утверждая, что цитирует президента Масарика. Кен, Рупасов. Западное приграничье. С. 123 (АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 15. Пап. 122. Д. 2. Л. 226).
[Закрыть]. 29 июня Сталин получил агентурное донесение ОГПУ («от серьезного польского источника»), в котором утверждалось, что Пилсудский, пригласив в Варшаву Геббельса, тем самым давал понять Парижу, что он в состоянии сорвать заключение гипотетического франко-советского пакта[1211]1211
Сталин разослал донесение Молотову, Ворошилову, Куйбышеву и Орджоникидзе с целью обсуждения. В донесении утверждалось, что Польша и Германия параллельно ведут переговоры о заключении военного союза с Японией, к которому присоединится Румыния, а также, возможно, даже Италия, Австрия и Венгрия. «…возможность интервенции против СССР, – утверждалось в этом алармистском донесении, – никогда не вырисовывалась в столь реальном виде, как в настоящее время». Хаустов и др. Лубянка: Сталин и ВЧК. С. 533–541 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 187. Л. 28–44). См. также: Harris, «Encircled by Enemies», 536. В июле 1934 г. начальник Восточного департамента польского Министерства иностранных дел (полковник Тадеуш Шетцель) сказал болгарскому поверенному в делах в Варшаве, что Польша «рассчитывает, что, если на Дальнем Востоке начнется война, Россия будет разгромлена, и тогда в состав Польши войдут Киев и часть Украины». Jurkiewicz, Pakt wschodni, 66 (ссылка на архив болгарского Министерства иностранных дел).
[Закрыть].
Альтернативой попытке обеспечить безопасность СССР посредством договора с Францией служил поворот Коминтерна к единому фронту с социал-демократами против фашизма. В своем дневнике Димитров записал загадочные слова (29.06): «Сталин. Я так и не ответил вам. У меня не было времени. По этому вопросу у меня по-прежнему нет никаких соображений. Что-то необходимо подготовить!» (Помимо этого, Димитров записал для себя: «Так одинок и так несчастлив лично! Сейчас мне едва ли не труднее, чем в последний год в тюрьме». Но затем Димитров, несмотря на свой брак с делом коммунизма, принял меры против личного одиночества, возобновив переписку с Розой Флейшман, еврейкой-коммунисткой из Судетской области Чехословакии, с которой он много лет назад познакомился в Вене и которая вскоре стала его второй женой и спутницей жизни, какой не было у Сталина[1212]1212
Banac, Diary of Georgi Dimitrov, 24–5 (18.06.1934). В конце 1934 г. Флейшман стала жить с Димитровым в Москве, и они сочетались браком.
[Закрыть].)
Центральный Комитет проводил пленум, собравший полный состав впервые с момента партийного съезда, посвященный вопросу мясного снабжения и животноводства[1213]1213
Он проходил с 29 июня по 1 июля 1934 г. КПСС в резолюциях (9-е изд). Т. 6. С. 166.
[Закрыть]. Тем временем рано утром 30 июня 1934 года по приказу Гитлера в баварском курортном городке был арестован капитан Эрнст Рем, начальник штаба СА (штурмовых отрядов); затем были арестованы еще 2 тысячи человек. Открытый гомосексуалист Рем, надутый тучный человек с хорошо заметным шрамом на левой щеке, был одним из немногих, фамильярно обращавшихся к Гитлеру на «ты». За ним шло около 3 миллионов штурмовиков, плохо вооруженных и неорганизованных, но более многочисленных, чем члены нацистской партии, и почти в тридцать раз превышавших по численности рейхсвер (размер которого был ограничен Версальским договором)[1214]1214
Longerich, Die braunen Battallione, 223; Bessel, Political Violence; Frei, National Socialist Rule in Germany.
[Закрыть]. Штурмовики Рема, одетые в коричневые рубашки, добивались постоянного места в нацистском строю в качестве награды за то, что они помогли прийти Гитлеру к власти и нападали на врагов нацистов (левых, евреев), однако Рем сбавил тон своих заявлений о продолжении революции и подчинился приказу Гитлера, требовавшему, чтобы он сам ушел в отпуск для поправки здоровья и отправил в отпуск своих штурмовиков (у большинства из них он кончался в августе). Однако генералы рейхсвера, подчинявшиеся не канцлеру Гитлеру, а Гинденбургу, твердо стояли на том, что военизированные отряды штурмовиков необходимо нейтрализовать. При этом своих соперников-штурмовиков не любили ни в СС (охранные отряды, подчинявшиеся Генриху Гиммлеру), ни в СД (служба безопасности во главе с Рейнхардом Гейдрихом), ни в гестапо (тайная полиция, тоже находившаяся в ведении Гейдриха). Слухи о грядущем разгроме штурмовых отрядов стали причиной еще одного пьяного дебоша, устроенного штурмовиками в Мюнхене вечером 29 июня[1215]1215
В апреле 1934 г. стало ясно, что Гинденбург смертельно болен и дни его сочтены, что означало грядущую смену президента. 11 июня лондонская газета Evening Standard намекнула, что власть в Германии может перейти к военным. 17 июня вице-канцлер Франц фон Папен публично призвал к возвращению ряда свобод и к тому, чтобы беззакониям, чинимым штурмовиками, был положен конец. Он не потрудился согласовать свою речь (написанную для него) ни с рейхсвером, ни с рейхспрезидентом, но ее примечательное содержание производило впечатление, что он это сделал. Evans, Third Reich in Power, 26–41; Kershaw, Hitler: 1889–1936, 499–525, 744n57. См. также: Höhne, Mordasche Röhm, 218–24.
[Закрыть]. Одновременно Гитлеру сообщили, что президент Гинденбург готов объявить военное положение и 30 июня принял бывшего консервативного премьер-министра Франца фон Папена. В конце концов после долгих колебаний фюрер счел необходимым разделаться и с штурмовиками, и с традиционными консерваторами.
Армейский генералитет передал свои ресурсы в распоряжение СС и позволил им сфабриковать доказательства «путча», якобы готовившегося штурмовиками при содействии некоей неназванной зарубежной страны[1216]1216
Longerich, Die braunen Bataillione, 215–6; von Bedrow, Hitler rast; von Papen, Memoirs, 310–1; Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, 319–20; von Fallois, Kalkül und Illusion. См. также: Hancock, «Purge of the SA Reconsidered». Вождь штурмовиков в Рейнской области, получив в конце июня информацию о грядущем кризисе, справедливо предположил, что Геринг замышляет путч против Рема. Hüttenberger, Die Gauleiter, 86.
[Закрыть]. И все же это выглядело нелепостью: штурмовики сыграли такую же решающую (и такую же незаменимую) роль в нацистской революции, как кронштадтские моряки – в большевистской революции в России. В ходе двухчасового выступления в Рейхстаге (12 депутатов которого в дальнейшем оказались среди казненных) Гитлер, чья речь транслировалась по радио, подчеркнул безнравственность штурмовиков и гомосексуализм Рема и заявил, что долг патриота требовал от него предотвратить запланированную штурмовиками «Ночь длинных ножей»[1217]1217
Domarus, Hitler: Reden, I: 418 (13.07.1934). Домарус отмечает, что Гитлер приписал штурмовикам изъяны нацистской партии (400n138, 414n155).
[Закрыть]. Сталин якобы тоже настойчиво добивался от только что прибывшего в Берлин советского посла подробностей о «резне»[1218]1218
Британский посол окрестил эти события «сицилийской вечерней» Гитлера. Wark, Ultimate Enemy, 82 (ссылка на сводку MI3, 18.07.1934, WO 190/263; донесение Фиппса, 14.11.1934, C7703/20/18, FO 371/17696); Steiner, Triumph of the Dark, 74 (без ссылки на источник).
[Закрыть]. «Известия» посвятили выступлению Гитлера в Рейхстаге о «Ночи длинных ножей» четыре колонки на первой полосе газеты[1219]1219
Carr, Twilight of the Comintern, 123 (ссылка на: Rundschau, 05.07.1934: 1541–3). См. также: Правда. 03.07.1934 (Радек).
[Закрыть]. «Какой молодец! – согласно позднейшим воспоминаниям Микояна, заявил Сталин в своем ближнем кругу. – Отличная работа. Знает, как действовать!»[1220]1220
Некрич. 1941. С. 19 (ссылка на состоявшуюся в 1950-х гг. беседу с Сурицем, послом, о котором идет речь). Кривицкий, который в то время был агентом НКВД в Европе (и впоследствии стал невозвращенцем), пересказывал слух о том, что в «Ночь длинных ножей» Сталин вызвал к себе Яна Берзина, главу военной разведки. Однако, согласно журналу посещений, Берзин был на приеме у Сталина 19 апреля 1934 г., после чего не являлся к нему до 1937 г. Кроме того, Кривицкий утверждал, что «Сталин был глубоко впечатлен тем, как Гитлер уничтожил своих противников, и внимательно изучал все секретные донесения от наших агентов в Германии, имеющие отношение к событиям той ночи». Krivitsky, In Stalin’s Secret Service, 1–2, 183; На приеме. С. 569.
[Закрыть] В аналитической статье, написанной по горячим следам авторами из Коминтерна, не содержалось никаких указаний на динамику нацистского режима и утверждалось лишь, что «крупная монополистическая буржуазия» раздавила «мелкобуржуазную прослойку»[1221]1221
Известия. 16.07.1934.
[Закрыть]. В передовице «Правды» (02.07.1934) утверждалось, что «германский фашизм снова разоблачил себя как агентура финансового капитала». Британская разведка тоже оказалась не на высоте, увидев в германских событиях триумф рейхсвера над партией и «возвращение линии Рапалло» на сближение с Советским Союзом[1222]1222
Микоян. Так было. С. 534.
[Закрыть]. На самом же деле данные события привели к укреплению связей нацистов с армией и крупной промышленностью на условиях Гитлера, в то же время открыв для него путь к слиянию должностей канцлера и президента после кончины Гинденбурга. В идеологическом плане СС впоследствии оказались еще более радикальной структурой, чем штурмовики.
Если слухи о восторженной реакции Сталина верны, то он тоже ошибался. Это была первая (и единственная) кровавая чистка рядов режима за все время правления Гитлера. Фюрер согласился избавиться от Рема только под нажимом со стороны Геринга, Гиммлера и Гейдриха, однако он все еще надеялся, что Рема удастся уговорить самому сделать это. (Однако вождь штурмовиков не прикоснулся к пистолету, который оставили для него в тюремной камере, и его пришлось казнить[1223]1223
Kershaw, Nazi Dictatorship, 73.
[Закрыть].) Несмотря на всю шумиху, без суда было убито 85 известных личностей, и всего 50 из них были штурмовиками. Кое с кем были сведены личные счеты[1224]1224
В число убитых входили Курт фон Шлейхер, который был канцлером до Гитлера, вождь «Католического действия», помощники фон Папена и ряд других консерваторов. Höhne, Mordsache Röhm, 319–21. Согласно другому исследователю, жертвами бессудной расправы стали 90 человек: Gritschneder, «Der Führer hat Sie zum Tode verurteilt…», 60–2.
[Закрыть]. Ни Сталин, ни британская разведка в целом не осознали консолидации антибольшевистского начала в нацистском движении[1225]1225
Германский национал-социализм еще более решительно отвернулся от продвигавшегося рядом его фракций курса на полномасштабную национализацию банков и промышленности и установление тесных связей с Советским Союзом, в то время как СС получили еще большую свободу действий. Pringle, Master Plan, 41. Фон Гинденбург умер 2 августа 1934 г.; пять дней спустя фон Папен подал в отставку с должности вице-канцлера. 19 августа, получив 90 % голосов избирателей, Гитлер стал главой государства («фюрером и канцлером»).
[Закрыть].
И все же Сталин не был готов махнуть рукой на нацистскую Германию. 1 июля 1934 года, после того как пленум ЦК завершил работу, Димитров передал ему черновой вариант своего политического доклада на грядущем VII конгрессе Коминтерна (запланированном на осень). Пусть Димитров одержал верх над Гитлером, Герингом и Геббельсом, но он по-прежнему выказывал чрезмерное благоговение перед советским диктатором. В свою очередь, Сталин попросил Димитрова «обдумать» его предложения; сделанные им замечания на полях доклада указывают, что он был отнюдь не готов отказаться от своего отношения к социал-демократии как к левому крылу фашизма. Димитров задавался вопросами: «Правильной ли является огульная квалификация социал-демократии как социал-фашизма» и «Правильно ли считать социал-демократию везде и при всяких условиях главной социальной опорой буржуазии». Сталин написал на полях: «Насчет руководства – да, только не „огульная“». Помимо этой ничтожной уступки, в том месте, где Димитров осторожно пытался реабилитировать часть социал-демократов с целью обеспечить основу для сотрудничества в борьбе с фашизмом, Сталин многозначительно приписал: «Против кого этот тезис[?]»[1226]1226
Dallin and Firsov, Dimitrov and Stalin, 13–6 (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 73. Д. 1. Л. 1–3); Фирсов. Сталин и Коминтерн. С. 12 (ссылка на: ЦПА на ЦК на БКП. Ф. 146. Оп. 6. А.е. 754. Л. 1); Комолова. Коминтерн против фашизма. С. 326–329; Borkenau, European Communism, 110–1. 4 июля Димитров снова беседовал со Сталиным с глазу на глаз («исчерпывающая дискуссия!»), но в конце июля Сталин все еще отстаивал свою теорию «социал-фашизма». Banac, Diary of Georgi Dimitrov, 24 (04.07.1934); На приеме. С. 135–136; McDermott and Agnew, Comintern, 92.
[Закрыть] 5 июля Политбюро узнало, что Германия, все еще страдавшая от последствий кризиса, проявляет больше склонности к тому, чтобы выдать кредит в 200 миллионов марок на покупку немецкого промышленного оборудования[1227]1227
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 114: 05.07.1934. Советский посол в Риме заявил Муссолини, что, если бы Германия отказалась от своей враждебной позиции, «ничто не мешало бы Советскому правительству продолжать дружественное сотрудничество с Германией в духе соглашений, заключенных в Рапалло и Берлине». ДВП СССР. Т. 17. С. 471 (13.07.1934). Переговоры с Германией о выдаче кредита затянулись надолго. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 17. Л. 88–89: 5.12.
[Закрыть]. Димитров, страдавший от латентной малярии, хронического гастрита и других недугов, на два месяца отправился на лечение в Грузию.
