Текст книги "Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941"

Автор книги: Стивен Коткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 121 страниц) [доступный отрывок для чтения: 49 страниц]

Часть II. Террор как искусство властвовать

Поймут ли все это будущие поколения? Поймут ли они, что творится? Ужасно проходить через это.

Александра Коллонтай, посол СССР в Швеции, заметки, написанные на европейском курорте на листке почтовой бумаги из отеля, 25.03.1938[1965]1965
  И далее: «Если я не попаду „под каток“, это будет едва ли не чудо». Vaksberg, Alexandra Kollontai, 393; Farnsworth, «Conversing with Stalin», 944 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 3. Д. 62. Л. 6).


[Закрыть]

Джозеф Кэмпбелл в своей книге «Тысячеликий герой» дает косвенное истолкование того архетипа мировых мифов, который пропагандисты советского режима намного ранее использовали применительно к Сталину: скромное происхождение (человек из народа), призвание к великим делам во имя народа, демонстрация обособленности (борьба с драконами, то есть с партийной оппозицией), неудача на грани полного поражения (сопротивление коллективизации со стороны крестьян и партии), мистическое возвращение стойкости и мужества, вылившееся в триумфальную победу («съезд победителей», создание великой социалистической державы)[1966]1966
  «Герой попадает из мира повседневности в сферу сверхъестественных чудес, – пишет Кэмпбелл. – Там он сталкивается со сказочными силами и одерживает решающую победу; из этих таинственных странствий герой возвращается со способностью наделять дарами своих ближних». Campbell, Hero with a Thousand Faces, 30.


[Закрыть]. В то время как советские агиографы наперегонки рисовали Сталина именно таким скромным человеком из народа и орудием, решающим его судьбу, Берия вкушал плоды своих усилий изобразить его кавказским Лениным. Этот портрет, несмотря на всю его вопиющую фальшь, передавал зацикленность Сталина на угрозах, отсутствующую у кэмпбелловского архетипа, но вместе с тем и архетипичную преданность Сталина своей трансцендентальной миссии – нести в мир высшее благо. Воплощение социалистической мечты десятилетиями казалось несбыточным делом. Однако в 1917 году, после отречения царя от престола, решение российского Временного правительства продолжить войну (подобно тому как принятое Германской империей решение начать подводную войну спровоцировало вступление США в войну, благодаря чему сложился новый баланс сил) изменило ход мировой истории. Отныне социализм не сводился только к горам брошюр, песням, демонстрациям, митингам и расколам, найдя воплощение в целой стране.

Придя к власти, социализм привел к распуханию государства и уничтожил не только «буржуазию», но и мелкий бизнес, семейное крестьянское хозяйство и кустаря[1967]1967
  В своей работе «К теории империалистического государства» (1916), оказавшей влияние на Ленина, Бухарин указывал, что «милитаристический государственный капитализм» породит «нового Левиафана, в сравнении с которым фантазии Томаса Гоббса покажутся детской игрой». Бухарин заявлял, что подобный исход невозможен при социализме, так как «социализм есть регулирование производства со стороны общества, а не государства». Стоит ли говорить, что этот новый Левиафан («вовлекающий все и вся в сферу государственного управления») оказался точным описанием Советского государства. Бухарин. К теории империалистического государства. С. 5–32 [цит. в обратном переводе с англ.]. См. также: Harding, «Authority, Power and the State», 32–56; Daniels, «The State and Revolution»; Cohen, Bukharin, 39–40.


[Закрыть]. Все это шокировало социалистов-неленинцев, которые надеялись покончить с эксплуатацией и отчуждением и прорваться к социал-демократии, но при этом не желали расставаться с классовым подходом. Эти марксисты отвергали Советский Союз, видя в нем не социализм, а его извращение и возлагая за это вину то на Россию, то на Ленина, то на Сталина. В конце концов, Маркс никогда не проповедовал массовые убийства, а только свободу. Нигде он не писал, что социализм – это колхозы, созданные посредством насилия со стороны тайной полиции, массовая депортация людей в ледяные пустыни и ужасающий голод[1968]1968
  Типичная работа, снимающая с Маркса вину за последствия воплощения его теорий в СССР: Dalrymple, «Marx and Agriculture». При этом Маркса от Сталина отделяют только время и контекст. «Ко всем, кто не согласен с ним, он относится с полным презрением», – писал один из товарищей Маркса Карл Шурц, радикальный студент из Бонна (а впоследствии – сенатор США), об их первой встрече в Кельне в 1848 г. «На все не устраивающие его аргументы он отвечает либо едкими насмешками над породившим их глубочайшим невежеством, либо оскорбительными домыслами в отношении мотивов, двигавших авторами этих аргументов». McLellan, Karl Marx, 15 (воспоминания 1909 г.).


[Закрыть]. Само собой, Маркс утверждал, что наемный труд означает «наемное рабство», частный капитал – «эксплуатацию» и «отчуждение», рынок – «хаос», поэтому, чтобы прийти к непреходящему изобилию и свободе, необходимо «преодолеть» капитализм. Трагедия началась, когда был придуман «капитализм» как таковой[1969]1969
  В XIX в. люди, называвшие себя социалистами, поначалу использовали другие понятия – «антисоциальная система», «система буржуазной собственности», – но затем взяли на вооружение эту единственную всеохватывающую идею, основные элементы которой (имущественные отношения, способ производства) при их замене другими теоретически должны были привести к коренным переменам не только в экономике, но и во всем мире, принеся с собой изобилие, социальную справедливость и мир. Изобретение «капитализма» в каком-то смысле было поразительным достижением социалистов, однако оно обернулось трагедией для человечества, а в конечном счете – и для всех левых сил. В отличие от ленинцев, социал-демократы никогда не могли точно сказать, рухнет ли этот «капитализм» сам по себе, можно ли его будет мирно ликвидировать изнутри, если большинство в парламентах получат крупные рабочие партии, или же в итоге потребуется революционное вмешательство, но в любом случае с ним нужно покончить. Те социал-демократы, которые пришли к мысли о том, что «капитализм» способен стать более гуманным – превратиться в капитализм с человеческим лицом, – неизбежно навлекали на себя обвинения в пособничестве эксплуататорам и империалистам.


[Закрыть]. После того как источником зла были названы рынки и частная собственность, заклейменные в этом качестве, неизбежным следствием стала этатизация. Немногие из социалистов пришли к мучительному осознанию того, что в отсутствие рынков и частной собственности не может быть и свободы, но их осуждали как отступников. Усугубляя трагедию левых, традиционные консерваторы совершили огромную ошибку, приведя к власти фашистов и нацистов – в немалой степени из-за угрозы со стороны левых и непреклонного убеждения в иллюзорности разногласий между социалистами, исповедовавшими антикапиталистические демократические взгляды, и ленинцами. И в довершение несчастья социал-демократы и коммунисты вступили в ожесточенную гражданскую войну за голоса рабочих.

Гегель, давая знаменитое определение истории как «бойни», не имел понятия, о чем он говорит, но все же был прав. Отчасти так произошло из-за влияния, оказанного на марксистов опасными идеями Гегеля: софистикой, известной как диалектика, идолопоклонством перед государством, теорией об историческом «прогрессе», движущей силой которого являются «необходимые» действия великих людей[1970]1970
  Гегель утверждал в своих лекциях, изданных посмертно (1837): «Но и тогда, когда мы смотрим на историю как на такую бойню, на которой приносятся в жертву счастье народов, государственная мудрость и индивидуальные добродетели, то пред мыслью необходимо возникает вопрос: для кого, для какой конечной цели были принесены эти чудовищнейшие жертвы?» Ответом на это стали не Разум или Мировой дух Гегеля, а ублюдочные идеи. Гегель. Лекции по философии истории. С. 74. Они были опубликованы на русском в 1932 г. в тт. 9 и 10 его «Сочинений», изданных Партиздатом.


[Закрыть].

Как могли бы сказать вдохновлявшиеся Гегелем марксисты (и как уже в 1904 году предсказывал Троцкий), не было никакой случайностью то, что во главе однопартийной системы, которая, исходя из классового анализа, отказывала политической оппозиции в легитимности, встал лидер-одиночка[1971]1971
  В марксизме-ленинизме легитимными объявляются только интересы так называемого пролетариата, а все остальное ipso facto является выражением «чуждых» классовых интересов, и это ограничение, по сути, делает любую политическую жизнь незаконной. Однако суть политики заключается в том, каким образом в государстве представлены различные группы, интересы и точки зрения и каким образом они могут состязаться друг с другом мирными способами в условиях соответствующих институциональных сдержек. Crick, In Defence of Politics, 28. Вообще говоря, пагубность идеи о том, что самозваная элита имеет право и даже обязанность принуждать людей к чему-либо ради их же блага, не подлежит сомнению. Тем более нелепостью является мысль, будто уничтожение целых «классов» каким-то образом обеспечит свободу. Тем не менее систематическая ложь и политические убийства во имя какого-то гипотетического высшего гуманизма подверглись институционализации. Chamberlin, Evolution of a Conservative, 13.


[Закрыть]. Не было случайностью и то, что этим лидером оказался Сталин, воинствующий коммунист и в то же время беспринципный интриган, идеолог и оппортунист (ленинское сочетание терминов), который, подобно своему наставнику, обладал гигантской силой воли, являвшейся предпосылкой для ликвидации капитализма, невозможной без немыслимого кровопролития[1972]1972
  Карр защищает кровавую сталинскую революцию сверху, потому что она представляла собой единственный способ построить социализм (систему, основанную не на частной собственности и рынках) – что было верно, – а также потому, что она дала социалистическому государству возможность уцелеть в рамках хищнического международного строя. Карр, называющий себя реалистом, понимает, что он защищает морально неприемлемую систему, но в его глазах капитализм потерпел крах, в то время как государственное планирование и коллективизация вопреки ожиданиям как будто бы оказались работоспособными. К тому же свойственные социализму крайнее насилие и расточительность могли быть приписаны неизбежным родовым мукам, которые должны были пройти, в то время как кризис капитализма считался непреходящим. Wohlforth, «Russian-Soviet Empire», на p. 226. См. также: Jonathan Haslam, «We Need a Faith», 37.


[Закрыть]. Сталин не мог похвастаться тем, что все ему давалось без труда. Ему приходилось быть неутомимым борцом – и он был им. Кроме того, он взвалил на себя колоссальное бремя, так как, хотя ему принесло неисчислимые блага покровительство Ленина, впоследствии он никак не мог избавиться от унижения в виде исходившего якобы от Ленина призыва к его снятию, бросавшегося ему в лицо соперниками и служившего источником пересудов для всей партии. Сталин заявил о себе как о лидере, обладавшем острой политической проницательностью и в высшей степени лично обиженном. Коллективизация, которую он решительно довел до завершения, невзирая на голод, спровоцировала критику со стороны партийцев: Сырцов говорил о фиктивном коллективном руководстве, Рютин нападал на аморальную сталинскую диктатуру – лишь утвердив Сталина в чувстве правоты и усилив его обиду. В какой-то степени власть выявляет черты личности ее носителей. Однако последствия того, что Сталин обладал и распоряжался властью, не ограниченной ни законом, ни конституционными сдержками – властью над жизнью и смертью миллионов, – были неисчислимыми. Наряду с природой большевизма неизгладимый след на личности Сталина также оставила подчиненная его режиму страна – Россия с ее запутанной историей и геополитической ситуацией, с ее представлениями о своей исторической миссии и обидами, которым придала новый импульс и форму зацикленность социализма на капиталистическом окружении.

Без Сталина не было бы никакого социализма, а без социализма не было бы Сталина[1973]1973
  Как указывал Роберт Кэро, Линдону Джонсону было свойственно «стремление не улучшать жизнь других людей, а манипулировать ими и властвовать над ними, подчинять их волю своей, и это стремление было настолько свирепым и всепоглощающим, что перед ним меркли любые морально-этические соображения и всякие издержки, которые оно влекло как для него, так и для всех прочих». При этом Джонсон все же сперва был главой Сената, а затем президентом в рамках конституционного строя. Caro, Path to Power, xix.


[Закрыть]. При этом его демонические наклонности, лишь усугубленные опытом подобного правления в подобной стране, никогда не создавали препятствий для его способности функционировать на высочайшем уровне. В медицинском плане он по-прежнему страдал от частых гриппов и лихорадок, желудочных недомоганий, проблем с зубами и острой боли в суставах, но он оказался достаточно крепким для того, чтобы реально править шестой частью поверхности суши. Он обладал поразительной работоспособностью и неутомимым стремлением вдаваться в детали[1974]1974
  Понятно, что многое ускользало от внимания Сталина. И все же в его глазах не существовало таких мелочей, по поводу которых к нему не могли обратиться другие или которыми не стал бы заниматься он сам. «Говорят, что площадь на Арбате (где раньше была церковь, перед кинотеатром) еще не покрыта брусчаткой (или асфальтом), – писал он Кагановичу (24.09.1931) из Сочи. – Это позор! Одна из самых бойких площадей и вся в дырах! Нажмите и заставьте покончить с площадью». Хлевнюк и др. Сталин и Каганович. С. 117 (РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 38).


[Закрыть]. Он получал 100 или даже 200 документов в день, порой весьма объемистых, и читал многие из них, нередко до конца, оставляя на них свои замечания и указания[1975]1975
  В некоторых случаях подчеркивания в документах сделаны помощниками. Что-то Сталин мог подчеркнуть в рассеянности, без какой-либо цели. Многое осталось неподчеркнутым. Волкогонов. Триумф и трагедия. Т. 1. Ч. 1. С. 221. Т. 1. Ч. 2. С. 141. Т. 2. Ч. 2. С. 153; Хлевнюк. Сталин: жизнь одного вождя. С. 144–145.


[Закрыть]. Он инициировал или одобрил бесчисленные кадровые назначения, привлекал подручных к бесконечным кампаниям, присутствовал на всевозможных съездах и церемониях, неся бремя руководства, прилежно отслеживал публичные и частные заявления культурных деятелей, редактировал романы и пьесы, смотрел фильмы перед их выходом на широкий экран. Он корпел над мощным потоком разведывательных донесений и объемистых протоколов допросов предполагаемых шпионов, вредителей, контрреволюционеров, предателей. Он писал и переписывал тексты указов, газетные передовицы и собственные речи, питая уверенность в своих способностях. Он очень редко делал грамматические ошибки в текстах на русском, своем втором языке, но писал доступно, прибегая к риторическим вопросам, крылатым выражениям, перечислениям[1976]1976
  «Сталин все писал сам, – вспоминал Молотов. – Аппарат никогда ему не писал. Это ленинская традиция. Зиновьев сам писал, Каменев – сам. О Троцком и говорить нечего». Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 244. Стиль Сталина, позаимствованный им из катехизисов, по которым он учился в семинарии, отлично подходил для агитации среди низов общества, включая не владеющих местными языками, на которой он набил руку.


[Закрыть]. Дураками были те, кто принимал его за дурака.

«Правда» внушала советским гражданам мысль об их долге перед государством и лично перед Сталиным, объявляя все, что у них было – пищу, одежду, образование, развлечения, – подарками («Спасибо товарищу Сталину!»[1977]1977
  Brooks, «Thank You, Comrade Stalin!», 83–105. «Что еще требуется, когда есть советская власть, покончившая навсегда с эксплоатацией, угнетением, бесправием, рабством, когда есть великая партия Ленина-Сталина, рабоче-крестьянское правительство, вся деятельность и смысл существования которых в том, чтобы создать богатую, радостную и счастливую жизнь для миллионов тружеников – мужчин и женщин нового социалистического общества, – цитировала „Правда“ слова группы женщин-ударниц. – [Мы обязаны] Тебе, наш родной Иосиф Виссарионович». Правда. 11.03.1936. «Наша республика, – писал в середине 1929 г. в своем дневнике писатель Михаил Пришвин, – похожа на фотографическую темную комнату, в которую не пропускают ни одного луча со стороны, а внутри все освещено красным фонариком». Пришвин. Дневники. Т. 6. С. 432 (22.07.1929).


[Закрыть]). В киножурналах он представал воплощением мудрого вождя, очень киногеничного в своем узнаваемом кителе. «В своих выступлениях Сталин был безапелляционен, но прост, – вспоминал сохранявший ему верность писатель Константин Симонов (г. р. 1915). – С людьми (это мы иногда видели в кинохронике) держался просто. Одевался просто, одинаково. В нем не чувствовалось ничего показного, никаких внешних претензий на величие или избранность. И это соответствовало нашим представлениям о том, каким должен быть человек, стоящий во главе партии. В итоге Сталин был все это вкупе: все эти ощущения, все эти реальные и дорисованные нами положительные черты руководителя партии и государства»[1978]1978
  Симонов. Глазами человека моего поколения. С. 65 (27.02.1979).


[Закрыть]. Культ Сталина насаждался целенаправленно – приобретая характер гонки вооружений по мере того, как его адепты старались превзойти друг друга в восхвалениях вождя, – но он не носил искусственного характера[1979]1979
  Rees, «Leader Cults», на p. 22.


[Закрыть]. Если Гитлер, несмотря на чуб, падавший ему на лоб, почти смехотворные усики и привычку постоянно грызть ногти, был способен держать свою страну в подчинении, то причина этого скрывалась как минимум не только в талантах фюрера, но и в немецком народе. Сталин тоже отличался жутковатым магнетизмом, проистекавшим из его способности служить олицетворением социалистической современности и мощи Советского государства, вдохновлять людей и признавать их чаяния. Сила культа заключалась в том, что это был культ не только Сталина, но и их самих[1980]1980
  Геббельс полагал, что при всем значении «гениальности» вождь должен держать руку на пульсе народа. Kershaw, «Hitler Myth», 59. См. также: Волкогонов. Триумф и трагедия. Т. 1. Ч. 2. С. 308.


[Закрыть].

* * *

Антикапиталистический эксперимент Сталина при трезвом рассмотрении походил на обширный лагерь преднамеренно содержавшихся в нужде рабочих, закабаленных крестьян и рабов, трудившихся на благо непризнанной элиты[1981]1981
  Lewin, Making of the Soviet System (1985, 1994).


[Закрыть]. Однако Советский Союз был сказочной страной. Спутником голода, арестов, ссылок, расстрелов, лагерей, цензуры и закрытых границ был неизменный оптимизм[1982]1982
  В 1935 г. режим повысил темпы высылки некоторых народностей и осужденных преступников, увеличил численность пограничных войск НКВД и объявил полосу вдоль западной границы шириной до десяти миль запретной зоной, выселив оттуда жителей и оборудовав границу заграждениями из колючей проволоки, сторожевыми вышками и полосами распаханной земли, на которой оставались отпечатки ног. Dullin, La frontière épaisse, 206. См. также: Erickson, Soviet High Command, 406–7; Chandler, Institutions of Isolation, 55–66; XVII съезд. С. 71–73.


[Закрыть]. В киножурналах со Сталиным также фигурировали дымящие трубы – граждане СССР научились распознавать заводы страны по их виду и по названиям, – танки и бомбардировщики, гигантские ледоколы, процветающие колхозы, дружба народов и энергичные, марширующие, улыбающиеся массы: витрина современности, прогресса, социализма. Многие советские жители – особенно молодежь, но не только она одна, – стремились к трансцендентальным целям и в круговерти амбиций, фанатизма и приспособленчества с готовностью переносили трудности, находя источник самореализации и даже освобождения в подчинении государству, ведущему борьбу во имя социальной справедливости, изобилия и мира. Непрерывные требования публичных изъявлений лояльности влекли за собой риск ответного притворства и угрюмого подчинения. Однако заявленные цели несли в себе возможность сопричастности. Многие смирялись с насилием и жестокостью как с вещами, неизбежными при построении нового мира, и с готовностью впитывали пропаганду. Смириться с противоречиями и успокоить совесть помогали трансцендентальные истины марксизма-ленинизма и личный пример «товарища Сталина». Люди этой эпохи, стремившиеся к светлому будущему, искавшие шанса стать частью чего-то большего, чем они сами, получали искомое[1983]1983
  «Большевики в состоянии удовлетворить типичное для людей желание жить содержательной и значимой жизнью, естественное стремление человека вырваться из однообразной рутины повседневного существования, наделить свои поступки целью, важной не только для него одного». Gurian, Bolshevism. См. также: Stern, «National Socialism as Temptation», 151.


[Закрыть]. «Самая крохотная рыбка, – восторгалась одна женщина в своем дневнике, – способна расшевелить океанские глубины»[1984]1984
  Garros et al., Intimacy and Terror, 206 (Галина Штанге). См. также: Overy, Dictators, 54–5.


[Закрыть].

В СССР в это время, казавшееся самой героической эпохой в истории, входило во взрослую жизнь целое поколение, становясь обладателем навыков, образования, квартир – строя социализм и живя в нем. Вокруг громоздились новые или полностью реконструированные заводы, чьи производственные достижения ежедневно восхвалялись в СМИ. Голод остался в прошлом, карточную систему отменили. За 1934–1936 годы страна, увеличивавшая капиталовложения, достигла относительных успехов в экономике[1985]1985
  Jasny, Soviet Industrialization.


[Закрыть]. Разумеется, они сопровождались грандиозным расточительством, но почти весь остальной мир все еще не оправился от последствий Великой депрессии. Кроме того, советский режим отчасти отказался от чрезвычайщины и сократил масштабы внесудебных и судебных расправ. И все же советская страна не чувствовала твердой почвы под ногами. Русский ученый Иван Павлов делал опыт: кормил собаку (у которой при этом выделялась слюна) и одновременно звонил в колокольчик. Проделав такое много раз, Павлов переставал давать собаке корм, но звонил в колокольчик – и у собаки все равно выделялась слюна. Павлов приучил собаку реагировать на звон так, словно тот был вкусом и запахом пищи. Точно такой же условный рефлекс выработался и у советского населения: роль «колокольчика», в который звонили власти, играли слова про «капиталистическое окружение», и население, услышав их, реагировало на них страхом перед иностранным вторжением и войной[1986]1986
  Vagts, «Capitalist Encirclement», 506. См. также: Известия. 21.03.1937. С. 2 (Жданов).


[Закрыть].

Тем не менее жители СССР оказались не готовы к грозе, разразившейся в момент триумфа, начиная с 1936 года. Даже по сталинским стандартам масштабы бойни превосходили всякое воображение[1987]1987
  Как раз в 1937 г. вышел том Большой советской энциклопедии со статьей об инквизиции, в которой отмечалось, что «всего за восемнадцать лет при генеральном испанском инквизиторе Торквемаде более 10 тыс. человек было сожжено заживо». Большая советская энциклопедия (1937). Т. 28. Кол. 510–512.


[Закрыть]. До этого больше всего людей в СССР было казнено в 1930 году (20 201 человек), в период раскулачивания. В 1934–1936 годах, когда проводились массовые репрессии из-за убийства Кирова, органы НКВД докладывали об аресте 529 434 человек, включая 290 479 за контрреволюционные преступления, и о расстреле 4402 из их числа. Но уже в 1937–1938 годах органами НКВД было арестовано 1 575 259 человек (в том числе 87 % за политические преступления) и расстреляно 681 692 человека (при этом численность трудоспособного населения страны составляла около 100 миллионов человек). Из-за того что неизвестное число людей, приговоренных к заключению, в реальности было расстреляно, а многие другие умерли во время следствия или пересылки и не были учтены в статистике казней, общая численность тех, кто в 1937–1938 годах погиб непосредственно от рук советской тайной полиции, скорее всего, приближается к 830 тысячам[1988]1988
  Советская статистика по террору, разумеется, не может считаться надежной, но она дает представление о размахе репрессий. Например, мы никогда не узнаем, сколько из тех, кто, согласно документам, умер от сердечных приступов, было забито до смерти на допросах. По официальным сведениям, расстрелы почти равномерно распределяются по ужасающим 1937 (353 074 человек) и 1938 (328 618 человек) гг. В это число входят расстрелянные как по политическим, так и по бытовым преступлениям. На два этих года приходится 91 % всех смертных приговоров за политические преступления, приведенных в исполнение в 1921–1940 гг. ГАРФ. Ф. 9041. Оп. 1. Д. 4517. Л. 201–205 (доклад, составленный в конце 1953 г.); Виноградов. Генрих Ягода. С. 26; Лукьянов. Массовые репрессии оправданы быть не могут. С. 120 (данные, собранные комиссией, работавшей в 1962–1963 гг.); Попов. Государственный террор; Ellman, «Soviet Repression Statistics»; Хаустов. Деятельность органов. С. 477–478 (ЦА ФСБ. Ф. 8. Оп. 1. Д. 80. Л. 57–58, 61–62). В число этих 1,575 млн. арестованных не входят арестованные обычной милицией.


[Закрыть].

Эти цифры никогда не предавались огласке, и по этой причине почти никто не был в состоянии оценить полный масштаб происходящего. Непонятными оставались и причины этих событий. Во многих отраслях промышленности не выполнялись производственные планы, а плохой урожай 1936 года привел к появлению хлебных очередей, однако людей не покидало представление об успехах индустриализации, вышедшей на мировой уровень, и стабилизации колхозной системы. (Даже в частном порядке представители режима не выказывали особой озабоченности экономической ситуацией[1989]1989
  Davies, «Soviet Economy», 11–37.


[Закрыть].) Как и при любом авторитарном режиме, в стране сохранялось значительное народное недовольство, но оно не возрастало и ни в коем случае не угрожало режиму[1990]1990
  Davies, Popular Opinion, 35.


[Закрыть]. Советское общество отличалось поразительно ничтожной открытой политической оппозицией какого-либо рода. Не существовало никакой возможности возникновения каких-либо реальных организаций, независимых от режима, не говоря уже о его свержении, – к нему могли бы привести исключительно военное поражение и оккупация. Правда, угроза такой войны, да еще и на два фронта – на западе (с Германией) и на востоке (с Японией) – серьезно давала о себе знать в 1937–1938 годах, но она и до этого присутствовала в течение ряда лет, не приведя к внутреннему кровопролитию хоть сколько-нибудь сопоставимых масштабов. Собственно говоря, 1937 и 1938 годы в самом деле принесли с собой массовую гибель людей, которую уже давно ждали со страхом, – но ее причиной была вовсе не война. Никакого иностранного нападения не было[1991]1991
  Многие советские колхозники были готовы подкупить капиталистов – хлебом или чем бы то ни было, – чтобы избежать войны, а некоторые якобы выражали готовность платить двойной налог, лишь бы наверняка избавиться от угрозы войны. «Если мир обрушится на нашу Республику». С. 125 (ссылка на: ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 5. Д. 87. Л. 111).


[Закрыть]. Перед страной не стояло никаких угроз – ни социальных, ни экономических, ни политических, – так же как ничто не угрожало легитимности или стабильности режима и не было никакого кризиса. Но затем внезапно на страну обрушился тотальный кризис.

* * *

В науке сложился целый ряд подходов к загадке «Большого террора». Отправной точкой остается работа Роберта Конквеста, который и дал этим событиям такое название (1968, 1990): в ней за десятки лет до того, как были рассекречены архивы, однозначно была показана ключевая роль, сыгранная Сталиным. Впрочем, Конквест всерьез и не пытался дать какое-либо объяснение (он более или менее исходил из предположения, что коммунистический режим и лично Сталин неизбежно пришли бы к массовому террору в стремлении ко все большей власти)[1992]1992
  Conquest, Stalin’s Purge. «Природа чисток в конечном счете проистекает из личных и политических побуждений Сталина». Conquest, Reassessment, 33. «Тот Советский Союз, который можно увидеть в архивах, не представляет собой решительно ничего нового для людей, пытавшихся понять его на основе одних только открытых источников», – писал Джозеф Берлинер. Gregory, Behind the Façade, 6.


[Закрыть]. Александр Гершенкрон в рецензии на «Большой террор» Конквеста цитировал его аргумент о том, что «природа чисток в конечном счете проистекает из личных и политических побуждений Сталина», а затем отмечал, что всем диктаторам свойственно стремление укреплять свою власть и что любая современная диктатура, «не опирающаяся ни на старинную традицию (или тесный союз с какой-либо традиционной силой, такой как церковь), ни на активное содействие подданных, вынуждена непрерывно искать оправдания для своего существования в сфере власти». От диктатуры Сталина тоже следовало ожидать, что она будет насаждать «постоянное состояние стресса, отыскивая врагов внутри страны и за рубежом и (или) ставя перед населением грандиозные задачи, едва ли осуществимые в отсутствие диктатуры», а также «образ харизматического диктатора», «утопическую цель, тщательно отодвигаемую в отдаленное будущее» и «запрет на любые посторонние ценности, подкрепляемый угрозами и репрессивными мерами»[1993]1993
  Gerschenkron, «On Dictatorship».


[Закрыть].

С подачи Сталина в стране в эпических масштабах претворялся в жизнь проверенный временем авторитарный рецепт сфабрикованных заговоров с участием внутренних и внешних «врагов», однако в случае СССР различие заключалось не только в масштабах[1994]1994
  Rees, «Stalin as Leader, 1937–1953», 202–3.


[Закрыть]. Рой Медведев, автор другого фундаментального труда на тему террора (1971, 1989), попытался отделить Сталина от священной фигуры Ленина и изображал первого традиционным тираном, но и он аналогичным образом утверждал, что Сталин мотивировался «жаждой власти, безграничными амбициями», как будто бы все тираны расправляются со своими собственными элитами не только в таких же масштабах, но и вытягивая из них признания в фантастических преступлениях, которых они не совершали[1995]1995
  Medvedev, Let History Judge, 585. Волкогонов в целом вторит Медведеву. По мнению Ларса Ли, Сталин проводил в жизнь «антибюрократический сценарий», но в то же время признавал необходимость государства: автор не сумел разрешить это противоречие. Lih, Introduction to Stalin’s Letters to Molotov, 1–63.


[Закрыть]. Троцкий считал, что за действиями Сталина стояли зависть и мелочность, в то время как его биограф Роберт Такер усматривал стремление к славе и величию. Как выразился Моше Левин, параноидальный «Сталин фактически стал системой, и по этой причине его личность приобрела „системное измерение“»: сформулировано удачно, но это не объяснение[1996]1996
  Trotsky, Stalin; Tucker, Stalin in Power; Lewin, «Stalin in the Mirror of the Other», 120. Эти слова представляют собой значительный шаг вперед по сравнению с традиционной троцкистской формулировкой, согласно которой, как ошибочно пишет Дойчер, поведение самого Сталина «отныне задавалось настроениями, потребностями и давлением со стороны огромной политической машины». Deutscher, Stalin, 226–7.


[Закрыть]. Хироаки Куромия проницательно разбирает хладнокровную логику, которой руководствовался Сталин применительно к своим противникам и врагам, в то время как Эрик ван Ри показывает, что Сталин был верным последователем марксизма-ленинизма, а Арфон Рис видит в нем сочетание революционера и Макиавелли[1997]1997
  Kuromiya, Stalin; Kuromiya, «Stalin in the Politburo Transcripts», 41–56; Kuromiya, Freedom and Terror; van Ree, Political Thought; Rees, Political Thought from Machiavelli to Stalin. Харрис изображает Сталина человеком, оказавшимся в плену заблуждений и неспособным понять, что его собственная политика стоит за явлениями, которые он ненавидел и с которыми боролся, – и потому он убивал всех подряд. Harris, «Encircled by Enemies». Это ошибочное представление заметно отличается от прежней точки зрения Харриса, согласно которой террор развернулся «не из-за противодействия коллективизации, высоких темпов индустриализации или сталинского руководства», а потому что функционеры на местах в попытках быть на высоте прибегали к обману, перекладыванию вины на других и поиску козлов отпущения, о чем неожиданно стало известно Сталину – как будто он до этого не знал о дутых производственных отчетах и нуждался в подобном предлоге. Harris, Great Urals, 189–90.


[Закрыть]. Впрочем, все эти идеи не претендовали на то, чтобы объяснить страшные события 1937–1938 годов. «В сталинском терроре скрывается элемент откровенного абсурда, не поддающийся объяснениям», – в конце концов был вынужден признать Адам Улам[1998]1998
  Ulam, «Price of Sanity», 133.


[Закрыть].

Немало исследователей делали упор не на намерениях, а на хронической дисфункциональности политической системы, как будто примеру Сталина следуют все авторитарные режимы – которым в немалой степени присуща дисфункциональность[1999]1999
  Юрий Жуков без всякого стеснения заявляет, что террор был навязан сопротивлявшемуся Сталину местными функционерами, и тем самым превращает Сталина в жертву (между тем как все, якобы давившие на него, оказались в могиле). Жуков. Иной Сталин. Дж. Арч Гетти даже предположил, что террор был спровоцирован «трениями» между центром и периферией и стал следствием искренних попыток насадить в стране демократию – это безумную идею он разделяет с Жуковым. «Толчком к террору послужило чисто внутреннее событие (предвыборная кампания 1937 года)», – утверждает Гетти, прибавляя к этому, что операции в рамках террора представляли собой «незапланированную, ad hoc реакцию на гипотетическую непосредственную политическую угрозу». Getty, «‘Excesses are not permitted’». См. также: Manning, «Government in the Soviet Countryside»; Getty, «State and Society».


[Закрыть]. Гитлер в нацистской Германии преследовал евреев (составлявших менее 1 % населения), коммунистов и социал-демократов, в то время как Сталин в СССР расправлялся с широкими слоями собственной, лояльной к нему элиты. Вообще говоря, большинство жертв составляли простые советские люди, но зачем режим уничтожил колоссальное число лояльных функционеров? Был ли способен Гитлер, если бы у него имелось такое желание, в массовом порядке отправить за решетку или казнить немецких фабрикантов и помещиков, а также почти всех нацистских провинциальных гауляйтеров и их подручных, причем несколько раз подряд? Мог ли он ликвидировать весь штат центральных нацистских министерств, тысячи офицеров вермахта – включая почти все верховное командование, – а также дипломатический корпус Рейха, его шпионов, виднейших деятелей культуры и руководство нацистских партий всего мира (если бы такие партии существовали)? Мог ли Гитлер в придачу к этому сильно проредить ряды гестапо, причем одновременно с тем, как оно осуществляло это массовое кровопролитие? И можно ли было заявить немецкому народу – и смог бы немецкий народ поверить, – что едва ли не все, пришедшие к власти в ходе нацистской революции, оказались иностранными агентами и диверсантами?[2000]2000
  Kotkin, «Conspiracy So Immense».


[Закрыть] В этом отношении коммунизм резко выделяется даже среди прочих идейных диктатур.

Возможность массового террора 1936–1938 годов с участием широких слоев населения обеспечили некоторые особенности советской системы. Наличие обширного полицейского аппарата, способного запустить в действие конвейер арестов и приговоров, было условием необходимым, но недостаточным. Еще более важным было существование дублирующей административную систему Коммунистической партии, имевшей свои отделения во всех учреждениях страны, что позволяло вести охоту на еретиков, а также идеологии, практики классовой войны и конспиративного modus operandi, сделавших возможными массовые убийства во имя подтверждения особой задачи, стоявшей перед партией, и очищения ее рядов. Все это опиралось на воинственную природу советской некапиталистической индустриализации и коллективизации, с которыми связывался рост числа врагов, на созданную режимом цензуру (жесткий контроль над информацией и прилежное насаждение определенного образа мыслей), на массовое недовольство новой элитой, которой в теории не было места при социализме, и на массовую преданность великому начинанию, строительству социализма, во имя которого и осуществлялся террор[2001]2001
  Kotkin, Magnetic Mountain, 286.


[Закрыть]. Механизмами вовлечения масс в террор являлись партийные собрания, митинги на заводах, в колхозах и совхозах, но в первую очередь письменные доносы, донесения осведомителей и полученные на допросах признания. Вместе с тем нельзя сказать, чтобы это кровопролитие само себя порождало или само себя поддерживало. Полномочия Советского государства проводились в жизнь миллионами людей – а не только формальными кадрами административного аппарата, – но под руководством одного-единственного человека.

Имел ли Сталин основания опасаться за свою власть? Он построил социализм, совершив то, что казалось неосуществимым даже его верным сторонникам. Его личный авторитет был таким прочным, что, как мы увидим, в августе 1936 года он мог снова покинуть столицу более чем на два месяца, отправившись проводить отпуск в Сочи. Никто не передавал из рук в руки текстов, повторявших гневные инвективы Рютина. Никто в ближайшем окружении Сталина не претендовал на то, чтобы встать с ним наравне. Тем не менее ему было ясно, что его «безграничная власть» оставалась поразительно шаткой. Он был верховным вождем благодаря тому, что стоял во главе партии и вдобавок прославлялся как «Ленин сегодня»[2002]2002
  Согласно воспоминаниям С. Якубовича, фраза «Сталин – это Ленин сегодня» была произнесена на редколлегии «Правды». Лельчук. Беседа И. В. Сталина с английским писателем Г. Уэллсом. С. 345.


[Закрыть]. Однако члены Политбюро с решающим голосом имели право предложить другую кандидатуру на должность генерального секретаря партии, и эта рекомендация была бы передана для формальной ратификации на первый пленум Центрального Комитета, выбранного на недавнем партийном съезде. Таким образом, Сталин был диктатором лишь условно. Прежде его фракция шла за ним в огонь и в воду. Но что, если бы девять обладателей решающего голоса – Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе, Калинин, Андреев, Косиор, Микоян и Чубарь – отказали ему в поддержке? Даже если бы Сталин оставался уверен в их покорности, подобно всем диктаторам он стремился превратить свою диктатуру в деспотизм[2003]2003
  Исследователи пишут о «дилемме диктатора»: чем больше власти имеется у диктатора, тем менее он уверен в лояльности своих подчиненных. Wintrobe, Political Economy of Dictatorship, 20. Во всех авторитарных режимах правитель видит единственный путь к укреплению своего режима: расширение своих полномочий за счет элит (которые в теории способны свергнуть его). При этом дворцовые перевороты, осуществленные элитой, – дело трудное, в то время как правитель имеет все больше возможностей, чтобы действовать в зависимости от конъюнктуры, сокращать долю совместной власти и решений, принятых коллективно, а после того, как его власть достигает определенного уровня, бунт становится практически невозможен, а участие в принятии решений снижается до незначительной или нулевой степени. Svolik, Politics of Authoritarian Rule. Как писал Макиавелли, тем, кто стоит во главе страны, в большей мере следует опасаться происков элит, а не населения, и потому он советовал правителю заключать союз с народом против аристократии.


[Закрыть]. Для тех, кто входил во фракцию его верных сторонников, которой Сталин давно и явно гордился, это означало, что будет сломлена их воля. В этом и заключалась главная мотивация к фантастическому террору 1936–1938 годов.

И все же одни только соображения личной власти не объясняют ни поступков Сталина, ни террора. Несомненно, он яростно стремился к власти – ради дела, которое в его сознании было равнозначно его единоличному правлению, – но он не раз рисковал своей властью, тоже ради дела, и порой вел себя вызывающе в тех случаях, когда ради укрепления своей власти следовало проявлять осторожность. Временами он не мог быть уверен в том, какой путь ведет к укреплению власти. В его глазах террор представлял собой один из способов править страной, один из аспектов искусства властвовать.

Сталин был лжецом, хамелеоном, с легкостью менявшим позицию и нередко говорившим собеседникам то, что они хотели от него услышать. Однако он в большей степени, чем какой-либо другой скрытный диктатор, за исключением, возможно, лишь Гитлера, регулярно объяснял свои поступки. Обо всем, что сделал Сталин в 1936–1938 годах, он до этого толковал годами. Кое-что он говорил только приватным образом, например, когда требовал от монгольской делегации привлечь лам к суду не только как контрреволюционеров, но и как шпионов Японии, враждебной Монголии, поскольку в случае войны ламы могли стать предателями. Впрочем, публично Сталин утверждал, что строит социализм вопреки усилиям всевозможных непримиримых классовых врагов, что классовая борьба обостряется, по мере того как страна движется к полной победе социализма, что наиболее опасны враги с партбилетами, поскольку они могут тайно внедриться в самое сердце системы, что противники коллективизации хотели восстановления капитализма, что все иностранцы – шпионы, что зиновьевцы, троцкисты и правые уклонисты связаны и друг с другом, и с военными, что правые хотели свергнуть его в ходе путча, создать марионеточное правительство, уступить врагам ряд советских территорий и превратить остаток СССР в колонию Германии или Японии (а может быть, Польши или Румынии?), что враги в отчаянии прибегают к неприкрытому террору, что большие начальники менее ценны, чем низшие слои, что следует выдвигать и воспитывать в духе марксизма-ленинизма легионы новых людей («советскую интеллигенцию»), что неизбежна новая империалистическая война, что Советский Союз должен избежать удара со стороны антисоветского блока, что стране нужно стать великой державой и обзавестись вооруженными силами, не уступающими тем, которые имеются у империалистов, что новая империалистическая война создаст условия для распространения социализма, так же как предыдущая империалистическая война создала условия для русской революции, что весь империалистический строй держится на Англии, что Гитлер – умный вождь и что Троцкий и его мнимые сторонники представляют собой самую дьявольскую угрозу социализму и Советскому государству[2004]2004
  «Та ярость, с которой [Сталин] вел эту распрю, превратив ее в важнейшую задачу и Советского Союза, и международного коммунизма и подчинив ей все политические, тактические, интеллектуальные и прочие соображения, совершенно неописуема, – писал Дойчер. – Едва ли в истории найдется другой случай, когда такие необъятные ресурсы власти и пропаганды были брошены против одного-единственного человека». Deutscher, Prophet Outcast, 125–6. См. также: «Elimination of Opposition», 323.


[Закрыть]. Эти заявления складывались в жуткое логичное целое, а Сталин обладал неограниченной властью, для того чтобы руководствоваться ими в своих действиях.