Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 46 страниц)
Виктор не упал. Он лишь пригнулся, втянув голову в плечи, выставляя спину под удар взрывной волны. Глаза смотрели вверх.
Удар.
Земля подпрыгнула. Это было не метафора. Грунт действительно подбросило вверх на фут, а потом швырнуло обратно. Грохот ударил по ушам, вышибая воздух из легких. Камень, пущенный из гигантского требушета со стены Акры, упал в десяти ярдах от траншеи.
Фонтан земли, камней и осколков взметнулся в небо. Пыль мгновенно закрыла солнце. Стало темно, как в сумерках. Мелкие камни забарабанили по шлемам и спинам, как град. Один осколок, размером с кулак, ударил в щит, которым была укреплена стенка траншеи рядом с головой Виктора. Дерево треснуло, щепки брызнули в лицо. Он даже не моргнул.
Крик. Кто-то орал дурным голосом. Не от боли – от страха.
Пыль начала оседать, забиваясь в нос и рот. Вкус мела и крови.
– Живы⁈ – голос Бертрана прорвался сквозь звон в ушах. – Перекличка, мать вашу!
Солдаты начали подниматься, отряхиваясь, кашляя. Грязные, перепуганные кроты, которых попытались раздавить в их норе.
– Живы… вроде… – отозвался кто-то.
Виктор выпрямился. Стряхнул землю с плеч. Посмотрел на свои новые сапоги. На левом носке появилась царапина от камня. Жаль. Придется затереть жиром.
Взгляд упал на то место, где лежал парень из Сассекса. Его засыпало землей от взрыва. Торчала только одна голая, синяя пятка. Он больше не стонал. Ударная волна или просто страх остановили сердце, которое и так еле билось.
– Откопать! – скомандовал Бертран, подходя ближе. Он посмотрел на торчащую ногу, потом на новые сапоги Виктора. В глазах сержанта мелькнуло понимание. Он не осудил. Он кивнул. Одобрительно. Солдат должен быть обут. Мертвецу сапоги не нужны. Прагматика войны.
– Оттащите его к санитарной телеге, когда стемнеет. А пока – за работу! Сарацины пристреливаются. Следующий камень может лечь прямо в окоп. Шевелитесь, если хотите жить!
Лопаты снова вонзились в землю. Ритм возобновился. Удар. Скрежет. Рывок. Только теперь движения стали быстрее, резче. Страх – лучший надсмотрщик.
Виктор копал. Новые сапоги уверенно держали сцепление с дном траншеи. Ногам было тепло и сухо. Это придавало сил. Зверь был доволен. Маленькая победа над дискомфортом. Маленький шаг к выживанию.
Жан копал рядом, стараясь не смотреть на холмик земли, под которым лежал их товарищ. Он косился на сапоги Виктора с суеверным страхом. Ему казалось, что он видит на коже следы пальцев умирающего.
– Ты не человек, Виктор, – прошептал он едва слышно, чтобы не услышал сержант. – Ты голем. Тебе все равно.
– Копай, – глухо отозвался Виктор, выбрасывая очередной ком глины. – И дыши через нос. Меньше пыли наглотаешься.
Сверху, со стен Акры, снова донесся звук натягиваемых канатов требушета. Скрип, похожий на стон виселицы. Очередной подарок небес готовился к полету.
Виктор на секунду замер, прислушиваясь. Оценил расстояние, звук, ветер.
– Недолёт, – сказал он тихо.
И продолжил копать.
Камень действительно упал, не долетев до траншеи сотню шагов. Глухой удар сотряс землю, но работа не остановилась ни на секунду. Люди привыкали. Акра учила быстро. Либо ты привыкаешь к смерти, либо становишься ее частью.
Солнце поднималось к зениту. Жара становилась невыносимой. Стены траншеи парили. Мухи, потревоженные взрывом, снова слетались на запах пота и нечистот. Одна жирная, зеленая муха села на руку Виктора, прямо на татуировку. Он посмотрел на нее. Не стал сгонять. Мышца дернулась – муха улетела.
– Пить… – прохрипел Жан.
Виктор достал флягу, снятую с пояса мертвого парня, пока стаскивал сапоги. Встряхнул. Там плескалась вода. Теплая, но вода. Протянул Жану.
– Пей.
Жан замер. Уставился на флягу.
– Это же его…
– Ему все равно. Пей или сдохнешь.
Крыса схватил флягу дрожащими руками, припал к горлышку. Пил жадно, проливая на грудь.
Виктор отвернулся и посмотрел на стену города. Где-то там, за камнем и стрелами, была жизнь. Были женщины, вино, тень садов. Но сейчас это казалось сном. Реальностью была лопата, грязь и чужие сапоги на ногах.
И это было нормально. Для Бессмертного это было единственно возможной нормой.
Удар. Скрежет. Рывок.
Жажда – это не желание пить. Это зверь, грызущий глотку изнутри. Это песок, забивающий вены вместо крови. Это когда язык распухает во рту, становясь инородным предметом, мешающим дышать, шершавым, как рашпиль. Мысли путаются, мир теряет очертания, сужаясь до одной навязчивой идеи: влага. Любая. Грязная, теплая, пахнущая тиной – неважно.
В лагере воды не осталось. Бочки интендантов пересохли еще к полудню. То, что осталось на дне, напоминало уксус пополам с мочой. Лекари запрещали это пить, пугая «огнем в кишках», но солдаты пили. И умирали. А потом новые пили снова. Круговорот безумия под палящим солнцем Леванта.
Солнце стояло в зените, белое, беспощадное око, выжигающее остатки разума. Тени исчезли. Камни раскалились так, что на них можно было печь хлеб. Воздух дрожал над траншеями маревом, искажая перспективу. Стены Акры казались плавящимися восковыми фигурами.
Бертран пнул пустой бочонок. Звук гулкий, сухой, как удар по гробу. Сержант облизал потрескавшиеся губы, покрытые коркой засохшей крови.
– Сухо, – прохрипел он. Голос напоминал скрежет ржавой петли. – Интендант сказал, обоз из Яффы перехватили. Воды не будет до завтра. Или до никогда.
Солдаты, лежащие в тени бруствера, даже не пошевелились. Апатия перевесила страх смерти. Им было все равно. Сдохнуть от жажды или от стрелы – разница невелика.
Виктор сидел, прислонившись спиной к мешкам с песком. Глаза закрыты. Дыхание редкое, поверхностное, чтобы не тратить влагу. Организм перешел в режим гибернации. Кровь загустела, сердце толкало ее по жилам с усилием, но паники не было. Зверь умел терпеть. Зверь помнил пустыни хуже этой.
– Есть ручей, – голос Бертрана прозвучал тише, предназначаясь не для всех. – Река Белус. Миля к востоку, за линией старых окопов. Вода там проточная. Грязная, но живая.
Сержант посмотрел на Виктора. Взгляд старого вояки был тяжелым, оценивающим. Он знал, кого просить. Отправлять обычных доходяг – значит просто подарить их сарацинским лучникам. Туда нужно послать того, кто вернется. Того, кого смерть обходит стороной, боясь сломать зубы.
– Нужно набрать бурдюки, – Бертран кивнул на груду кожаных мешков. – Рискованно. Там «ничья земля». Разъезды мамлюков, снайперы в камышах. Но без воды мы до утра не дотянем. Половина отряда уже бредит.
Виктор открыл глаза. Голубой лед радужки блеснул из-под нависших бровей. Медленно, с хрустом разминая шею, он поднялся. Тень от его фигуры накрыла сержанта.
– Сколько? – вопрос касался не награды. Вопрос касался объема груза.
– Сколько унесешь. Жана возьми в помощь. Он мелкий, шустрый, в траве спрячется.
Жан, сидевший рядом и пытавшийся высосать влагу из камешка, который держал во рту, вздрогнул. Ужас плеснул в его глазах. Идти туда, в «мертвую зону», под стрелы? Но спорить с Виктором было страшнее. И жажда… Жажда была сильнее страха.
Сборы заняли минуту. Виктор повесил на пояс связку пустых бурдюков – сдутые, сморщенные, как старые легкие. Проверил фальшион. Лезвие свободно ходило в ножнах. Щит за спину. Булава на бедре. Жан обвешался флягами, гремя ими, как прокаженный колокольчиком.
– Тихо, – Виктор положил руку на плечо спутника, заглушая звон. – Гремишь – умираешь.
Они вышли из траншеи, пригнувшись. Сначала ползком по старому саперному ходу, заваленному мусором и трупами, которые никто не убирал неделями. Вонь здесь стояла такая, что слезились глаза. Тела раздулись на жаре, лопались, кормили тучи жирных мух. Виктор полз по этому ковру из плоти, не морщась. Колено опиралось на чью-то грудную клетку – хруст ребер. Рука наступала в лужу гнилой жидкости. Безразличие. Это просто ландшафт. Кочки и ямы.
Выбрались на открытое пространство. Пустошь. Выжженная трава, серые валуны, редкие кусты колючего терновника. Справа, вдалеке, высились стены Акры. Слева – холмы, где могли скрываться разъезды Саладина. А впереди, в дрожащем мареве, блестела полоска воды. Белус. Река жизни и смерти.
Идти пришлось перебежками. От валуна к валуну. Виктор двигался странно для своих габаритов. Он не бежал, он перетекал. Словно тень от облака. Замирал, сливаясь с камнем. Жан старался подражать, но его дыхание свистело, ноги заплетались. Страх гнал адреналин, но обезвоживание сковывало мышцы.
Жара давила прессом. Шлем раскалился, обжигая лоб. Пот перестал течь – влага в теле закончилась. Кожа стала сухой, горячей, как пергамент.
Вот и берег.
Река Белус не была живописным потоком. Это была мутная, медленная артерия, несущая глину и ил к морю. Берега заросли высоким камышом и тростником, который шуршал на ветру сухим, змеиным шепотом.
Но это была вода.
Запах сырости, тины и прохлады ударил в нос, вызывая головокружение. Жан дернулся вперед, готовый упасть лицом в поток, но Виктор схбил его за шиворот, отдергивая назад, в заросли.
– Ждать.
Они замерли в камышах. Виктор сканировал противоположный берег. Взгляд скользил по кустам, по ряби на воде, по теням. Тишина. Только цикады стрекочут, да где-то цапля вскрикнула. Слишком тихо.
В воде, метрах в десяти выше по течению, что-то застряло в коряге. Тело. Лошадь. Раздутый живот торчал из воды серым островом, на котором сидела ворона. Ниже по течению – еще одно тело, человеческое, в лохмотьях сарацинского халата. Вода омывала их, забирая частицы плоти, и текла к ним.
Пить этот бульон?
Да. Выбора нет.
Виктор выждал еще минуту. Ни движения, ни блеска металла на том берегу.
– Быстро.
Они метнулись к воде.
Жан упал на колени прямо в грязь, погрузил лицо в мутную жижу, глотая жадно, захлебываясь. Он пил вместе с песком, тиной, личинками комаров. Ему было плевать на труп лошади.
Виктор не пил. Он стоял на колене, прикрываясь щитом, и наполнял бурдюки. Погружал горлышко в воду, ждал, пока выйдут пузыри воздуха, затыкал пробкой. Движения четкие, быстрые. Глаза не смотрели на воду – они смотрели на тот берег.
Один бурдюк. Второй. Третий. Тяжесть на поясе росла. Это была приятная тяжесть. Вес жизни.
Наполнив тару, Виктор позволил себе сделать глоток. Вода была теплой, с привкусом железа и гнили, но она мгновенно впиталась в язык, пищевод, желудок. Живительная энергия. Зверь внутри довольно заурчал.
Щелчок.
Звук был почти не слышен за шумом камыша. Сухой щелчок тетивы.
Виктор среагировал раньше, чем осознал. Инстинкт, отточенный веками войн. Он дернул щит вверх и вправо, закрывая голову и бок.
Удар. Стрела вонзилась в дерево щита, пробив кожу. Наконечник вышел с внутренней стороны, в дюйме от носа Виктора. Черное оперение задрожало.
– Назад! – рык Виктора заглушил крик цапли.
Жан, все еще стоявший на четвереньках с мокрой мордой, замер, глядя на стрелу. Вторая стрела вошла в грязь у его колена.
Засада.
Камыши на том берегу ожили. Три фигуры поднялись из зелени. Легкие доспехи, обмотанные тряпками для маскировки. Луки. Лица закрыты платками, видны только глаза, подведенные сурьмой.
Сарацины. Разведчики.
Они не стреляли залпом. Они выцеливали. Профессионалы.
Виктор схватил Жана за ремень на спине и швырнул его назад, в гущу тростника, как кутенка.
– Беги!
Сам он не побежал. Поворачиваться спиной к лучникам на открытом месте – самоубийство. Он поднялся в полный рост, прикрываясь щитом, и шагнул… вперед. В воду.
Этот маневр сбил врагов с толку. Они ждали бегства, ждали мишеней в спину. А гигантская фигура шла на них, разбрызгивая воду сапогами, превращаясь в таран.
Стрела ударила в наплечник. Скользнула по металлу, разорвав ткань гамбезона, оставив царапину на коже. Виктор даже не замедлился. Боль – это просто сигнал. Информация о повреждении. Не критично.
Вода дошла до колен, потом до пояса. Дно вязкое, илистое. Идти тяжело.
Лучники поняли ошибку. Бросили луки, выхватили кривые сабли-скимитары. Трое на одного, стоящего по пояс в воде. Легкая добыча.
Они бросились в воду ему навстречу. Ловкие, быстрые, привычные к этой местности.
Первый подлетел слева, замахнувшись для удара в шею над щитом.
Виктор не стал парировать. Он принял удар на умбон щита – звон металла, искры. И тут же, используя инерцию врага, ударил кромкой щита в лицо. Хруст лицевых костей. Сарацин отлетел назад, в воду, булькнув кровавой пеной.
Второй нырнул вниз, пытаясь подрезать сухожилия под водой. Хитро.
Но Виктор знал этот трюк. Он просто рухнул коленом в воду, всей массой тела, вслепую, туда, где должен быть враг. Удар пришелся на что-то мягкое и твердое одновременно. Грудная клетка. Вода заглушила хруст, но тело под коленом дернулось и обмякло.
Третий замешкался. Он увидел, как этот дев (демон) расправился с двумя за секунды. Страх сковал движения.
Виктор выпрямился. Вода стекала с него потоками, смешиваясь с кровью врагов. Фальшион в правой руке описал дугу. Тяжелое, рубящее лезвие, предназначенное для пробивания шлемов.
Удар сверху вниз. Наискось.
Сарацин попытался закрыться саблей. Клинок фальшиона перерубил тонкую сталь скимитара и вошел в плечо, разрубая ключицу и ребра до самого сердца.
Все кончено.
Три трупа медленно уносило течением вниз, к той самой лошади. Река Белус приняла новую жертву.
Виктор стоял в воде, тяжело дыша. Не от усталости – от ярости боя. Зрачки расширены, светятся в тени шлема бледно-голубым огнем. Сердце колотится мощными, медленными ударами. Татуировки на груди горят холодом. Регенерация уже запустилась – царапина на плече затягивалась, кровь останавливалась.
Он огляделся. Берег чист. Больше никого. Только ветер качает камыш.
Он вернулся на свой берег. Вышел из воды, отряхиваясь, как огромный пес. Бурдюки с водой на поясе уцелели. Это главное.
Жан сидел в кустах, трясясь мелкой дрожью. Он видел бой. Видел, как Виктор убивал. Не как солдат – как мясник, рубящий туши. Эффективно, без эмоций, без лишних движений.
– Ты… ты их всех… – зубы «Крысы» выбивали дробь.
– Вставай. У нас груз.
Виктор проверил наполненные бурдюки. Один был пробит стрелой – вода вытекала тонкой струйкой. Жаль. Потеря. Он зажал дыру пальцем, достал из кармана кусок воска (всегда носил с собой для тетивы), залепил пробоину.
– Бери остальные. Идем.
Обратный путь был тяжелее. Груз воды тянул к земле. Бурдюки, фляги – каждый литр весил как свинец. Жара не спадала. Адреналин схлынул, оставив тупую усталость.
Они шли не таясь. После того, что случилось у реки, прятаться не было смысла. Если кто-то видел – они уже мертвы. Если нет – повезло.
На подходе к лагерю их встретил патруль. Свои.
– Стой! Кто идет? – арбалетчики нацелили болты.
– Вода, – хрипло бросил Виктор.
Слово подействовало магически. Оружие опустилось. Солдаты смотрели на мокрые бурдюки голодными глазами.
– Дай глоток, брат… Христом-богом прошу…
Виктор прошел мимо, не останавливаясь.
– Это для отряда. Хотите пить – река там. Мертвецов я убрал, но течение быстрое.
Он дошел до траншеи второго пехотного. Сбросил ношу на землю перед Бертраном. Тяжелые кожаные мешки шлепнулись в пыль, булькая драгоценным содержимым.
– Принимай.
Бертран посмотрел на Виктора. На мокрый гамбезон, на кровь (чужую и свою), на затянувшиеся раны, которых не было видно под грязью. Сержант кивнул. Без улыбки, без похвалы. Просто с уважением.
– Жан, раздай воду. По глотку на рыло. Кто выпьет больше – лично глотку перережу.
Солдаты потянулись к бурдюкам. Дрожащие руки, стоны облегчения, звук глотания. Жизнь возвращалась в иссушенные тела. Глаза прояснялись.
Виктор отошел в сторону, в тень разрушенной стены. Сел. Снял шлем. Голова гудела. Солнце, бой, магия крови.
Он достал свою флягу. Сделал маленький глоток. Вода была вкусной. Самой вкусной на свете, потому что добыта боем.
Жан подполз к нему, прижимая к груди свою порцию.
– Спасибо, – тихо сказал он. – Ты спас меня там. Опять.
Виктор не ответил. Он смотрел на свои руки. Кровь сарацина засохла под ногтями темной коркой. Он потер пальцы, скатывая грязь.
– Это не спасение, Жан. Это инвестиция. Ты носишь мои вещи. Мертвый оруженосец бесполезен.
Жестко. Цинично. Но Жан улыбнулся. Криво, беззубо, но искренне. Он начинал понимать язык этого существа. За грубостью скрывалась простая, железная логика выживания. И в этом хаосе, где короли предавали рыцарей, а епископы торговали индульгенциями, такая честность была дороже золота.
– Виктор, – Жан понизил голос. – А та женщина… у ручья. Ты видел?
Виктор замер. Повернул голову.
– Какая женщина?
– На том берегу. Чуть выше по течению. Когда ты рубил этих троих… Я видел. Она стояла в камышах и смотрела. Не боялась. Просто смотрела. Местная. Платок такой… с узорами. И глаза.
Виктор нахмурился. Он ничего не видел, кроме врагов. Туннельное зрение боя.
– Тебе померещилось. Солнечный удар.
– Нет, – Жан покачал головой упрямо. – Она была там. И она улыбалась. Не злобно. Грустно так. Будто знала, чем все кончится.
Виктор отвернулся к стене. Женщина. Местная. Улыбалась смерти.
Образ всплыл в памяти, хотя он его не видел. Запах. Не гнили и крови, а чего-то другого. Тимьян? Чабрец? Тонкий, едва уловимый аромат, который ветер принес с того берега за секунду до атаки.
Он думал, это запах травы. Но может быть…
– Спи, Крыса, – буркнул он, закрывая глаза. – Завтра снова копать. Вода даст сил на пару дней. А потом снова пойдем.
Но в глубине сознания, там, где спал зверь, зародилось беспокойство. Странное, тянущее чувство. Интерес.
Кто мог стоять и смотреть на бойню, не убегая? Кто мог улыбаться Бессмертному, по локоть в крови?
Акра хранила много тайн. И кажется, одна из них только что посмотрела на него из камышей реки Белус.
Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в пурпур. Траншеи погружались в тень. Ночь обещала прохладу, но не покой. Где-то там, в темноте, ждала война. И, возможно, кто-то еще.
Ночь не принесла тишины. Темнота над Акрой сгустилась, стала вязкой, как деготь, но город не спал. Стены крепости светились тысячами огней – факелы, жаровни, сигнальные костры. Словно гигантский дракон, свернувшийся кольцом у моря, Акра дышала жаром, готовясь плюнуть огнем.
Ужин был скудным. Жидкая похлебка из прогорклого зерна и той самой воды из реки Белус, которую принесли днем. Вкус тины и крови никуда не делся, но после варки стал глуше, уступив место запаху дыма. Солдаты ели молча, торопливо, стуча деревянными ложками о края мисок. Никто не знал, удастся ли доесть.
Виктор сидел у своего куска стены, скрестив ноги. Миска в руках казалась наперстком. Он не торопился. Каждое движение ложки ко рту – выверенный, механический ритм. Челюсти перемалывали недоваренное зерно в муку. Рядом Жан «Крыса» вылизывал свою посуду, стараясь собрать все до последней капли, и косился на небо.
Небо гудело.
Это был не гром. Это был звук натяжения гигантских жил. Скрип дерева, толщиной с корабельную мачту. Стук стопоров. А потом – резкий, свистящий выдох, когда рычаг требушета отправлял груз в полет.
– «Злой Сосед» проснулся, – пробормотал старый солдат с перевязанной головой, сидевший у соседнего костра.
«Злой Сосед» – так крестоносцы прозвали огромный камнемет, установленный на Проклятой Башне. Машина смерти, способная швырять камни весом в триста фунтов на полмили.
Свист перешел в рев. Черная точка на фоне звезд стремительно увеличивалась. Удар.
Земля подпрыгнула. Где-то в сотне шагов, в секторе фландрских наемников, раздался треск ломающихся опор и крики. Камень угодил точно в скопление палаток. Звук удара о мягкое – о тела и тряпье – был тошнотворным. Мокрый шлепок, за которым последовала тишина, а затем вой.
Но это был только пристрелочный.
Следом заговорили остальные машины. Со стен Акры, с башен и куртин, в небо взмыли десятки снарядов. Не только камни. Горшки. Глиняные сосуды, оставляющие в воздухе дымный хвост.
– Греческий огонь! – крик дозорного сорвался на фальцет. – Воды! Песка!
Горшки падали без грохота. Они разбивались с глухим звоном, и содержимое выплескивалось наружу. Жидкость, черная и маслянистая, вспыхивала от контакта с воздухом. Пламя было не красным и не желтым. Оно было изумрудно-зеленым, с синими языками, неестественным, химическим. Оно ревело, пожирая все, к чему прикасалось.
Один горшок упал совсем рядом, у коновязи. Сухое сено вспыхнуло мгновенно, как порох. Лошади, привязанные к столбам, забились в истерике, рвали веревки. Запах паленой шерсти и жареного мяса ударил в нос, перебивая вонь нечистот.
– Подъем! – Бертран уже был на ногах, размахивая факелом. – Тушить! Сбивайте пламя песком! Не лить воду, идиоты, водой только разнесете!
Лагерь превратился в муравейник, в который сунули горящую палку. Люди метались, сталкиваясь друг с другом. Тени от зеленого огня плясали на палатках, удлиняясь, искажаясь, превращая солдат в демонов.
Виктор отставил пустую миску. Встал. Новые сапоги уверенно топтали землю, дрожащую от ударов. Спокойствие. В центре хаоса, где люди теряли рассудок от страха, он оставался осью, вокруг которой вращалась паника.
Глаза отражали зеленые всполохи. Зрачки сузились. Огонь. Древний враг и древний друг.
Он схватил лопату. Не как оружие – как инструмент спасения.
– Жан, песок! – голос перекрыл рев пламени. – Кидай землю!
Они подбежали к горящей палатке интенданта. Там хранились запасы провизии, стрелы и масло. Если рванет – половина сектора взлетит на воздух. Ткань шатра уже горела, огонь лизал ящики.
Виктор не стал сбивать пламя тряпками, как делали другие. Он вогнал лопату в грунт, вывернул ком земли и швырнул его в центр огня. Еще раз. Еще. Земля – единственное, что может задушить дьявольское пламя.
Жан, кашляя от едкого дыма, помогал руками, сгребая пыль и швыряя ее в огонь.
– Быстрее! – орал Бертран, пытаясь оттащить ящик со стрелами. Дерево дымилось.
Внезапно воздух разорвал новый свист. Ближе. Гораздо ближе.
Виктор почувствовал это кожей. Изменение давления. Вибрация воздуха. Снаряд шел прямо на них.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Он бросил лопату, шагнул к Жану, сгреб его за шиворот одной рукой и швырнул на землю, за кучу мешков с зерном. Сам упасть не успел. Только сгруппировался, втянув голову в плечи и выставив щит над головой, хотя понимал – от прямого попадания щит не спасет.
Удар пришелся в трех шагах.
Каменный шар размером с голову быка врезался в землю, подняв фонтан грязи и осколков. Ударная волна ударила Виктора в грудь, как таран. Ноги оторвались от земли. Его отбросило назад, в горящую палатку.
Спина встретилась с ящиками. Хруст дерева. Боль. Жар.
Гамбезон на спине задымился. Виктор лежал на ящиках, оглушенный, в глазах плыли красные круги. В ушах звенело, словно внутри черепа ударили в колокол.
Он попытался вдохнуть. Воздуха не было. Только дым и жар.
Надо встать.
Рука нащупала опору. Горячее дерево. Кожа на ладони зашипела, но боли не было. Только информация: температура критическая. Ткань повреждена.
Виктор рывком поднялся. Стряхнул с себя горящие обломки палатки. Гамбезон тлел, прожженный в нескольких местах, но тело под ним уже начало работу. Клетки делились, затягивая ожоги, восстанавливая лопнувшие от удара капилляры.
Он шагнул сквозь дым.
Жан. Где Жан?
Куча мешков была разбросана. На месте, где лежал парень, дымилась воронка.
– Жан!
Из-под завала мешков показалась рука. Тонкая, грязная рука, судорожно скребущая землю.
Виктор подскочил, отшвырнул тяжелый мешок с зерном, словно подушку. Жан лежал, свернувшись в позе эмбриона, засыпанный землей и зерном. Из ушей текла кровь – контузия. Глаза открыты, зрачки расширены, смотрят в никуда.
– Вставай.
Виктор рывком поставил его на ноги. Жан пошатнулся, ноги подогнулись, он повис на руке гиганта как тряпичная кукла.
– Я… я ничего не слышу… – прошамкал он, глядя на губы Виктора.
Вокруг продолжался ад. Камни падали с неба с методичностью метронома. Каждый удар – новые крики, новые смерти. Акра перемалывала осаждающих.
Взгляд Виктора выхватил фигуру в черном, стоящую посреди хаоса.
Священник. Отец Томас.
Высокий, сутулый, в грязной рясе, поверх которой надета ржавая кольчуга. Он не бежал. Не тушил огонь. Он стоял на коленях над разорванным пополам солдатом и молился. Одной рукой он сжимал крест, другой – пытался запихнуть выпавшие внутренности обратно в живот умирающего. Бессмысленное, безумное действие милосердия.
Огонь подбирался к ним. Зеленая жижа текла по земле ручьем, огибая препятствия, стремясь к живой плоти.
Священник не замечал огня. Он смотрел в глаза умирающего и шептал латынь, перекрикивая грохот.
– Ego te absolvo…
Виктор понял: сейчас они сгорят. Оба.
Он бросил Жана в укрытие за уцелевшей стеной.
– Сиди здесь.
Два прыжка. Тяжелые сапоги топтали горящую землю, не чувствуя жара. Виктор подлетел к священнику.
– Уходи!
Томас поднял голову. Лицо красное, глаза водянистые, безумные, но в них нет страха. Только фанатичная покорность.
– Душу… надо спасти душу… – прошептал он, не отпуская руку умирающего.
Солдат уже не дышал.
– Душа ушла. Тело осталось.
Виктор схбил священника за шиворот рясы, вздернул на ноги. Томас был тяжелым, но для Виктора он весил не больше мешка с соломой.
– Пусти! Это грех! Оставлять…
– Грех – это сдохнуть глупо, – прорычал Виктор ему в лицо.
Зеленая волна огня накрыла тело солдата. Труп вспыхнул. Запах горелого мяса стал невыносимым.
Виктор потащил священника прочь, за каменный выступ. Они упали в грязь за секунду до того, как на место, где они стояли, рухнул еще один горшок с греческим огнем. Взрыв. Пламя лизнуло подошвы сапог Виктора, опалив кожу, но не причинив вреда.
Отец Томас сидел у стены, тяжело дыша. Руки тряслись. Он шарил по груди, искал флягу. Нашел. Сделал жадный глоток вина, которое всегда носил с собой «для причастия».
– Ты… – он посмотрел на Виктора. Взгляд священника сфокусировался. – Ты прошел по огню. Я видел. Огонь не тронул тебя.
Виктор отряхнул тлеющий рукав. Кожа под ним была красной, но уже бледнела на глазах.
– Огонь трогает всех, падре. Просто у некоторых шкура толще.
Томас покачал головой. Его взгляд скользнул по лицу Виктора, по его глазам, в которых все еще отражались зеленые всполохи.
– Нет. Не шкура. Глаза. У тебя глаза зверя, сын мой. Tapetum lucidum… Светятся в темноте. Ты не боишься. Почему ты не боишься? Здесь сам Господь отвернулся от нас, а ты спокоен.
– Страх мешает работать.
Виктор отвернулся. Ему не нравился этот разговор. Священник видел слишком много. Алкоголики и безумцы часто видят суть вещей, скрытую от нормальных людей.
Бомбардировка начала стихать. Видимо, у сарацин кончились камни, или расчеты устали, или они решили, что на сегодня ужаса достаточно. Редкие выстрелы еще звучали, но слитный гул прекратился.
На смену грохоту пришли стоны. Лагерь выл. Сотни раненых, обожженных, искалеченных.
Бертран появился из дыма. Лицо черное от копоти, брови опалены, одна рука висит плетью – вывих или перелом.
– Живы? – он сплюнул черную слюну. – Хвала всем святым ублюдкам. Перекличка! Кого нет – искать. Кого нашли по частям – в общую яму.
Виктор подошел к Жану. Тот все еще сидел, зажав уши руками. Контузия.
– Вставай, Крыса. Все кончилось.
Жан не слышал, но почувствовал вибрацию шагов. Поднял голову. По щекам размазаны слезы и грязь.
– Я слышу звон… только звон…
– Пройдет.
Виктор поднял его, поставил на ноги. Осмотрел. Цел. Синяки, ссадины, лопнувшие перепонки – мелочи. Жить будет.
Он оглядел место побоища. Палатка интенданта догорала. От лошадей остались обугленные остовы. Земля была перепахана, словно гигантским плугом. Запах… этот запах останется в ноздрях навсегда. Смесь серы, нефти и жареной человечины.
Отец Томас все еще сидел у стены, прижимая к груди пустую флягу. Он смотрел на Виктора, не отрываясь. Губы шевелились.
– И увидел я коня бледного, и всадник на нем, имя которому смерть… – шептал он. – И ад следовал за ним.
Виктор прошел мимо. Он слышал эти слова раньше. На разных языках, в разные века. Люди любят облекать страх в красивые фразы из старых книг. Им так легче. Назвать ужас по имени – значит, попытаться его приручить.
Но Виктора нельзя было приручить. И имя его было не Смерть. Смерть была его попутчиком, его тенью, его работой. А сам он был просто солдатом, который очень хотел спать.
Он нашел свою лопату. Она лежала в воронке, погнутая, черенок треснул. Виктор выпрямил лезвие ударом ноги, обмотал трещину куском тряпки. Инструмент еще послужит. Завтра снова копать.
Ночь вступила в свои права окончательно. Звезды над Акрой сияли ярко, равнодушно взирая на дымящиеся руины внизу. Для них это была лишь вспышка, мгновение в вечности.
Виктор поднял голову. Посмотрел на Полярную звезду. Она была там же, где и всегда. Константа.
Его рука коснулась груди, там, где под кожей были спрятаны руны. Они молчали. Битва кончилась. Зверь насытился чужим страхом и мог снова уснуть.
– Спать, – скомандовал он самому себе.
Он лег прямо на землю, укрывшись прожженным плащом. Жан прижался к его боку, дрожа во сне. Отец Томас продолжал бормотать молитвы в темноте. Акра молчала, довольная проделанной работой.
Завтра будет новый день. И новая смерть.
Тишина наступила не сразу. Она вползала в лагерь медленно, как хищник, выжидающий момент, когда жертва перестанет биться в конвульсиях. Сначала стихли камнеметы. Скрип гигантских осей, стон натягиваемых жил, глухие удары о землю – всё это оборвалось, оставив в ушах фантомный звон. Затем улеглися крики. Истерика паники сменилась монотонным, баюкающим гулом боли. Стоны раненых, молитвы умирающих, всхлипы тех, кто потерял рассудок, слились в единый фон, похожий на шум прибоя.
Ночь вступила в права.
Воздух остывал. Раскаленный за день камень, песок, железо доспехов начали отдавать тепло. Над траншеями поплыл туман – не сырой и холодный, как в Англии, а душный, липкий, пахнущий испарениями тысяч тел. Смесь пота, мочи, гниющей крови и остывающей гари. Этот запах проникал везде. Он впитывался в одежду, в волосы, в поры кожи. Казалось, если лизнуть руку, на языке останется привкус пепла.
Виктор не спал. Сон был роскошью, недоступной после такой встряски. Адреналин схлынул, оставив в мышцах свинцовую тяжесть, но разум оставался ясным, холодным, как лезвие ножа, выставленного на мороз.
Тело требовало движения. Лежать неподвижно среди храпа и стонов было невыносимо. Статика хороша перед боем, но после боя зверю нужно обойти территорию. Убедиться, что клетка цела.
Подъем. Бесшумный, плавный. Сапоги – те самые, трофейные – мягко ступают по взрытой земле.
Жан спал, свернувшись в позе эмбриона, прижав колени к подбородку. Лицо грязное, в разводах слез и копоти, рот приоткрыт. Тонкая струйка слюны стекала на грязный воротник. Жив. Дышит. Грудная клетка вздымается ровно. Пусть спит. Завтра ему понадобится каждый гран сил.
