Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 46 страниц)
Глава 7
Елена
Закат окрасил небо над Акрой в цвета гниющего мяса – багровый, переходящий в фиолетовый. Солнце, уставшее выжигать землю, сползало за горизонт, оставляя после себя душный, липкий сумрак. Тени от осадных башен удлинились, превратившись в черные дороги, ведущие в никуда. Лагерь крестоносцев затихал, но не успокаивался. Дневной гул сменялся ночным шепотом, полным боли, молитв и проклятий.
Зверь внутри требовал движения. Статика лагеря душила. Запах нечистот, смешанный с ароматом варева из прогорклого зерна, вызывал тошноту даже у того, кто мог переварить гвозди. Нужен был воздух. Нужна была тишина. И нужно было выполнить обещание, данное не словами, а взглядом.
Сборы заняли секунды. Лишнего с собой не бралось. Фальшион в ножнах – продолжение бедра. Нож в сапоге – продолжение икры. Мешок из грубой ткани, пустой, но жаждущий наполниться.
Жан «Крыса» спал у потухшего костра, свернувшись в клубок, как больной щенок. Дыхание парня было свистящим, неровным – пыль траншей оседала в легких цементом. Будить не стоило. Пусть набирается сил перед завтрашним адом.
Тень скользнула прочь от света костров.
Маршрут был проложен еще вчера. Через сектор заболевших, где часовые боялись дышать и смотрели только себе под ноги, опасаясь наступить в чумную лужу. Мимо выгребных ям, где вонь стояла стеной, отпугивая даже патрули. Дальше – старый подкоп, выход на поверхность, и вот она – «Ничья земля».
Пустошь встретила прохладой. Ветер здесь гулял свободнее, не цепляясь за частокол копий и шатров. Земля под ногами пружинила – слой пепла и песка скрывал каменистую породу.
Цель была не только в воде. Нельзя приходить с пустыми руками. Зверь знает закон: хочешь, чтобы тебя приняли – принеси добычу. Обмен. Кровь на воду. Мясо на заботу.
Вчера, возвращаясь, глаз заметил норы в склоне оврага. Следы помета. Клочки шерсти на колючках терновника. Зайцы. Тощие, жилистые пустынные зайцы, привыкшие выживать там, где дохнут люди.
Петля из струны, поставленная на тропе к водопою, должна была сработать.
Овраг утопал в темноте. Спуск по осыпающемуся склону был бесшумным. Камни не стучали – сапоги находили опору раньше, чем переносился вес.
Вот и место. Куст сухой колючки.
Струна натянута. В петле билось что-то теплое, живое.
Заяц. Крупный, песочного цвета, с длинными ушами, прижатыми к спине. Зверек запутался задней лапой, метался, пытаясь перегрызть неумолимую сталь.
При приближении тени заяц замер. Глаза-бусины сверкнули ужасом в лунном свете. Сердце колотилось так, что видно было, как дрожат ребра.
Рука накрыла зверька. Тепло. Жизнь.
Рывок. Хруст шейных позвонков. Быстрый, милосердный. Дрожь прекратилась. Тельце обмякло.
Добыча.
Не трофей, не еда для себя – дар.
Тушка отправилась в мешок. Тяжесть на плече была приятной. Правильной.
Путь продолжился. Вверх, к холмам.
Чем дальше от лагеря, тем чище становился воздух. Вонь гниющих трупов и дыма отступала, сменяясь запахами сухой травы, нагретого камня и пыли. А потом появился он.
Тимьян.
Горьковатый, пряный аромат ударил в ноздри, как удар гонга. Граница миров. За этой чертой заканчивалась война и начиналось что-то другое. Место, где время текло иначе.
Руины деревни выплыли из темноты серебряными скелетами. Остатки стен, арка без свода, груды камней, поросшие мхом.
Тишина здесь была звенящей. Только цикады пилили ночь своими смычками, да где-то ухнула сова.
Источник журчал. Звук воды – самый громкий звук в этом месте.
Вход под арку.
Глаза привыкли к темноте. Зрачки расширились, улавливая каждый фотон света. Режим ночного видения зверя.
Фигура у воды.
Она была там. Как и вчера. Как и всегда.
Синий платок казался черным. Платье темное, сливающееся с тенью инжирового дерева. Она не стирала. Сидела на плоском камне у чаши источника, перебирая пучки трав.
Шаг. Еще шаг.
Хрустнула ветка под сапогом. Специально. Предупреждение. Нельзя подкрадываться к тому, кто не ждет нападения.
Голова в платке поднялась. Резко, но без паники. В руке блеснуло лезвие маленького ножа – рефлекс выживания. Увидев знакомый силуэт, нож опустился.
– Пришел, – не вопрос. Утверждение. Голос тихий, с хрипотцой, похожий на шорох сухих листьев.
Виктор вышел на свет луны. Остановился в трех шагах. Дистанция уважения. Дистанция безопасности.
Молча снял с плеча мешок. Достал добычу.
Теплый еще заяц лег на камень рядом с ее пучками трав.
Глаза Елены расширились. Взгляд скользнул с тушки на лицо гостя, потом на его руки.
– Мясо, – выдохнула она. – Свежее.
– Для супа. Или огня.
Слова падали тяжело, как камни в колодец. Язык все еще поворачивался с трудом, привыкший к командам и ругани, а не к беседе.
Она отложила травы. Коснулась мягкой шерсти.
– Ты охотился. Ради меня?
– Ради обмена.
Жест в сторону источника.
– Вода.
Она чуть улыбнулась. Уголки глаз собрались в лучики морщинок. Улыбка не коснулась губ, только взгляда.
– Вода бесплатна, Азраил. Но за мясо спасибо. Это… щедро.
Она встала. Движения плавные, несмотря на усталость. Взяла зайца за задние лапы. Осмотрела.
– Шея сломана. Чисто. Не мучился. Ты умеешь убивать без боли.
– Боль портит мясо. Горчит.
– И душу портит, – добавила она тихо.
Она убрала добычу в тень, накрыв лопухом. Потом повернулась к нему. В руках оказался пучок травы.
– Вчера плечо было перевязано. Грязной тряпкой. Сегодня повязки нет.
Взгляд уперся в правое плечо, где под прорехой гамбезона виднелась кожа.
– Зажило.
– Покажи.
Приказ. Мягкий, но не терпящий возражений. Так мать говорит ребенку. Так лекарь говорит солдату.
Виктор замешкался. Инстинкт требовал скрыть. Защитить уязвимость. Не показывать неестественную скорость регенерации.
Но она уже сделала шаг вперед. Ее рука потянулась к плечу.
Отступать – значит показать страх. А зверь не боится.
Он позволил.
Пальцы коснулись ткани гамбезона. Отодвинули край.
Лунный свет упал на кожу.
Раны не было. Даже шрама не осталось. Только бледное пятно новой, молодой кожи, отличающееся по цвету от загорелой и обветренной плоти вокруг. Гладкое, как у младенца.
Она провела пальцем по этому пятну. Холод подушечки обжег.
Замерла.
Глаза поднялись к его лицу. В них плескалось понимание. И страх? Нет. Благоговение. Смешанное с ужасом, но не тем, что заставляет бежать.
– Вчера там была дыра. Я видела кровь. Много крови. Стрела пробила глубоко.
– У меня плохая память на раны. Тело забывает их быстро.
Она не отдернула руку. Наоборот, ладонь легла на место бывшего ранения, накрывая его полностью. Тепло. Живое тепло проникло сквозь кожу, достигая мышц, костей, самого сердца.
– Это не тело забывает, – прошептала она. – Это Бог не дает тебе умереть. Или Дьявол не хочет тебя забирать.
– Им все равно. Я просто живучий.
Она убрала руку. Вернулась к камню, взяла пучок, который перебирала раньше. Растерла листья в ладонях. Запахло резко, горько. Полынь? Тысячелистник?
– Сядь.
Виктор послушно опустился на плоский камень. Он был выше ее даже сидя.
Она подошла. Нанесла растертую кашицу из трав на то место, где была рана. Зеленый сок окрасил бледную кожу.
– Зачем? – спросил он. – Там нет раны.
– Память о боли остается. Трава вытянет память. И… если кто увидит зелень, подумает, что лечишься. Меньше вопросов.
Мудрость. Простая житейская хитрость. Она понимала. Понимала опасность быть другим.
– Спасибо.
Слово прозвучало глухо. Непривычно.
Она отошла к источнику. Зачерпнула воду глиняной чашей. Принесла ему.
– Пей. Ты сухой, как старый пергамент.
Виктор принял чашу. Глина хранила прохладу земли. Вода была ледяной, сладкой. Он пил медленно, чувствуя, как влага наполняет иссушенные жилы. Каждый глоток – маленькая жизнь.
Она стояла рядом, скрестив руки на груди, наблюдая.
– Ты не из этих земель, – сказала она. – И не франк. Не сакс. Глаза северные. Лед.
– Я ниоткуда.
– У всех есть место, где зарыта пуповина. Где ты родился, Виктор?
– В кургане. Под Йорком.
– Человек не рождается в могиле. Из могилы встают мертвецы.
– Может быть.
Он допил. Протянул чашу обратно.
Их пальцы соприкоснулись. Снова этот разряд. Искра. Не электричество – узнавание. Одиночество встретило одиночество и узнало свое отражение.
– Как тебя зовут? – спросил он, хотя знал имя. Оно висело в воздухе, нашептанное ветром.
– Елена.
– Елена… – он повторил. Звук мягкий, текучий. Не то что «Виктор» – хруст камней. – Красиво.
– Обычное. Здесь многих так зовут. В честь той, что нашла Крест. Или той, из-за которой сгорела Троя.
– Из-за тебя Троя не сгорит.
– Из-за меня уже сгорел мой дом. И моя семья.
Она отвернулась. Подошла к корзине с бельем. Начала складывать высохшие вещи. Движения стали резкими, дергаными. Боль воспоминаний прорвалась сквозь маску спокойствия.
– Они пришли ночью, – сказала она, не глядя на него. – Не крестоносцы. Не сарацины. Просто люди с мечами. Им было все равно, какой Бог. Им нужно было золото и…
Она замолчала. Руки сжали грубую ткань рубахи так, что побелели костяшки.
– Я спряталась в цистерне для воды. Сидела там два дня. Когда вышла – никого не было. Только пепел и мухи.
Виктор смотрел на ее спину. Узкие плечи под темной тканью. Хрупкость, в которой скрыта стальная жила выживания.
Он знал эту историю. Он слышал ее тысячу раз, на разных языках, в разных веках. Менялись декорации, суть оставалась. Слабые платят за амбиции сильных.
– Кто это был?
– Бандиты. Дезертиры. Какая разница? Их лица я не видела. Но запах… запах гари и грязного железа я помню.
Виктор встал. Подошел сзади. Не прикоснулся. Просто встал стеной, закрывающей от ветра и тьмы.
– Здесь опасно. Ты одна.
– У меня ничего нет. Кроме развалин и воды. Что у меня взять?
– Жизнь.
– Жизнь здесь стоит дешевле воды. Ты сам знаешь.
Она повернулась. В глазах стояли слезы, но не пролились. Гордость держала их в узде.
– Зачем ты ходишь сюда, Виктор? За водой? В лагере есть вода, пусть и плохая. За мясом? Ты охотник, ты можешь съесть его сам. Зачем ты кормишь меня?
– Я не знаю.
Честный ответ. Зверь не знал. Зверь действовал по инстинкту. Инстинкт говорил: защищай. Кого? Почему? Логика молчала.
– Может, потому что ты не смотришь на меня как на чудовище.
– А ты чудовище?
– Я убиваю. Много. Легко. И мне не снятся кошмары.
– Кошмары снятся тем, у кого есть совесть. А у тебя есть долг. Это разные вещи.
Она вздохнула. Устало потерла виски.
– Иди. Скоро рассвет. Патрули Саладина любят это время. Увидят тебя здесь – убьют. А меня… со мной сделают хуже.
Виктор сжал кулак. Хруст суставов.
– Не сделают. Пока я жив.
– Ты не можешь быть здесь всегда. Твоя война там, у стен. А моя – здесь, среди камней.
Она взяла зайца, завернула его в тряпку.
– Спасибо за еду. Завтра будет суп. Приходи. Если сможешь.
– Приду.
Он забрал мешок с бурдюками. Наполнил их быстро, механически. Шум воды заглушал мысли.
Уходить не хотелось. Хотелось остаться здесь, в этой тишине, пахнущей чабрецом и полынью. Сесть у стены, положить фальшион на колени и просто смотреть, как она спит. Охранять сон.
Но долг звал. Лагерь ждал. Грязь ждала.
На прощание она дала ему еще кое-что. Небольшой пучок сушеной травы, перевязанный ниткой.
– Зашей в воротник, – сказала она. – Это рута. Отгоняет вшей и дурные сны. И… запах. Чтобы ты помнил, что есть не только гниль.
Виктор взял пучок. Поднес к лицу. Горько-пряный аромат.
– Я запомню.
Он шагнул в темноту.
Спуск в долину был быстрым. Зверь, получивший подпитку, был полон сил. Ноги несли сами.
В голове крутилась мысль. Она назвала его Азраил. Ангел Смерти.
Но Азраил забирает души. А он… он хотел сохранить одну.
Всего одну душу в этом океане смерти.
Это была эгоистичная цель. Но впервые за долгое время это была его собственная цель, а не приказ короля.
Лагерь встретил привычным смрадом. Но теперь, с пучком руты в руке, этот запах казался не таким всепроникающим. У Виктора был щит. Маленький, травяной щит от безумия.
Он проскользнул мимо спящих часовых. Вернулся к своему месту.
Жан спал, раскинув руки.
Виктор сел, прислонившись к холодному камню развалин. Достал нож. Аккуратно подпорол шов на воротнике гамбезона. Вложил туда траву. Зашил.
Теперь при каждом движении, при каждом повороте головы он будет чувствовать этот запах.
Запах Елены.
Взгляд упал на руки. След от зеленой кашицы на плече впитался, оставив едва заметное пятно.
Память о боли. Она сказала, что трава вытянет ее.
Но Виктор не хотел забывать. Боль напоминала, что он еще жив. А отсутствие боли рядом с ней напоминало, что жизнь может быть другой.
Рассвет начал красить восток в серый цвет. Звезды гасли.
Виктор закрыл глаза на минуту.
Картинка перед внутренним взором: темные глаза, смуглые руки, синий платок.
«Приходи, если сможешь».
Он сможет. Он разнесет эти стены по камню, он перегрызет глотки всем мамлюкам Востока, но он придет.
Потому что теперь у него был не только Путь. У него был Пункт Назначения.
И имя этому пункту было Елена.
Сутки в лагере под Акрой тянулись как жилы из открытой раны – медленно, болезненно, с бесконечным скрежетом. Ожидание штурма выматывало сильнее самой войны. Солдаты точили клинки, молились, пили прокисшее вино и снова точили, стирая сталь до толщины бритвы. Воздух сгустился от страха и пота. Каждый знал: скоро лестницы ударятся о стены, и тогда начнется настоящая жатва.
Виктор ждал ночи. День прошел в тумане – копание, таскание мешков, бессмысленные построения под палящим солнцем. Тело работало на рефлексах, выполняя команды сержанта Бертрана с точностью механизма. Но разум был далеко. Разум остался там, в холмах, где пахло чабрецом и журчала вода.
Как только сумерки сменили жару на душную тьму, а часовые на постах начали клевать носами, тень отделилась от лагеря. Путь через «Ничью землю» стал привычным маршрутом паломничества. Ноги сами находили твердую почву среди воронок, глаза выхватывали безопасные тропы между гниющими трупами лошадей.
Сегодня руки были пусты. Добычи не попалось – пустыня затаилась, звери ушли глубже в пески, напуганные гулом огромного войска. Это беспокоило. Зверь внутри ворчал: идти к женщине без дара – проявление слабости. Нарушение ритуала. Но потребность увидеть, убедиться, что мираж не растаял, была сильнее гордости.
Подъем по склону. Воздух становился чище. Звезды ярче.
Руины деревни встретипи тишиной. Ни звука, кроме ветра, гуляющего в пустых глазницах окон.
Тревога кольнула под ребрами ледяной иглой. А вдруг ушла? Испугалась? Или патрули…
Вход под арку.
Она была там. Не у источника. В глубине развалин, у остатков стены, которая когда-то была частью дома.
Елена пыталась сдвинуть камень. Огромный блок известняка, вывалившийся из кладки. Камень перекрывал вход в какой-то подвал или погреб. Она упиралась в него плечом, толкала, скользила сандалиями по щебню. Тщетно. Глыба весила больше двух таких, как она.
Слышалось тяжелое, сбивчивое дыхание. Звук бессилия.
Виктор остановился в тени. Наблюдал.
Упорство. Глупое, человеческое упорство. Вместо того чтобы бросить, обойти, сдаться, она продолжала толкать неподъемное.
Он шагнул вперед. Сапоги хрустнули по гальке.
Елена вздрогнула, резко обернулась. Прядь волос упала на лицо, прилипла к потному лбу. В глазах мелькнул испуг, тут же сменившийся узнаванием.
– Ты… – выдохнула она.
Виктор не ответил. Подошел к камню.
Оценил вес. Фунтов триста. Неудобная форма, не за что ухватиться.
Он встал рядом. Жест рукой – «отойди».
Елена отступила, вытирая руки о подол платья.
Виктор присел. Пальцы – стальные крючья – нашли выступы в шершавом камне. Спина напряглась. Ноги уперлись в землю.
Рывок.
Без стона. Без видимого усилия. Только жилы на шее вздулись канатами.
Камень скрежетнул, неохотно поддаваясь чудовищной силе, и перевернулся, отлетая в сторону. Глухой удар о землю сотряс подошвы.
Путь открыт.
Виктор выпрямился. Отряхнул ладони. Посмотрел на нее.
– Тяжелый, – констатировал факт.
– Для меня – да. Для тебя – пушинка.
Она смотрела на него не как на спасителя, а как на стихийное бедствие, которое решило помочь.
– Зачем тебе туда? – кивок на темный провал входа.
– Там сухо. И прохладно. Можно хранить травы. И… спать, если наверху станет опасно.
Она подошла к входу. Заглянула внутрь.
– Спасибо. Я билась с ним два дня.
– Два дня ты тратила силы на камень. Глупо.
– У меня нет выбора. Я одна. Приходится быть сильной. Или упрямой.
Она повернулась к нему. Луна освещала лицо, делая его бледным, почти прозрачным.
– У тебя пустые руки сегодня, – заметила она.
– Охота была плохой. Пустыня пуста.
– Ты пришел не за водой. И не принес еды. Зачем?
Вопрос повис в воздухе, звенящий, как натянутая струна.
Виктор молчал. Слов не было. Язык солдата беден на описания чувств. Как объяснить, что тянет не голод желудка, а голод другого рода?
Он шагнул к плоскому камню, служившему столом. Сел.
Это был ответ. «Я пришел быть здесь».
Елена поняла. Она не стала допытываться.
Подошла к очагу – небольшому углублению в земле, обложенному камнями. Там тлели угли.
– Садись ближе. Ночи холодные.
Она подбросила пару веток оливы. Огонь вспыхнул, разгоняя тени.
В свете костра Виктор увидел ее руки. Ссадины. Свежие царапины от камня. Грязь под ногтями.
Он протянул свою руку. Указал на ее ладони.
– Больно?
– Терпимо.
– Мазь.
– Что?
– Твоя мазь. Арника. Намажь.
Она усмехнулась. Грустная, ломаная улыбка.
– Лекарь учит лекаря?
Но послушалась. Достала горшочек. Смазала ссадины.
Запах трав поплыл над руинами, смешиваясь с дымом оливы.
Разговор не клеился. Слова были чужими, неуклюжими кирпичами, из которых трудно построить мост.
Виктор смотрел на огонь.
– Твой дом? – спросил он, обводя рукой руины.
Елена кивнула.
– Был.
Она подняла ветку, поворошила угли. Искры взлетели вверх, к звездам.
– Здесь была кухня. Там, – жест в сторону обрушенной стены, – спальня. У отца была мастерская. Он делал масло. Лучшее оливковое масло в округе.
Голос дрогнул, но не сломался.
– Мать ткала. У нас был станок. Большой, дубовый. Он горел долго. Я слышала, как он трещал.
Виктор слушал. Он умел слушать. В кургане, в темноте, он слушал тишину веками. Здесь тишина была наполнена смыслом.
– Ты видела?
– Нет. Я слышала.
Она обхватила плечи руками, словно ей стало холодно.
– Я была у ручья. Стирала. Услышала крики. Побежала. Увидела дым.
Она замолчала. Глотала воздух, как рыбу, выброшенную на берег.
– Они… они ждали у дверей. Отец вышел с ножом для обрезки лозы. Против мечей. Смешно.
– Это не смешно. Это храбрость.
– Это глупость! – выкрикнула она внезапно. Глаза вспыхнули яростью. – Он умер за секунду! Просто кусок мяса на земле! А мать… они затащили ее внутрь. И заперли двери. И подожгли.
Виктор не шевелился. Статуя скорби. Он знал эти истории. Он сам был частью таких историй сотни раз. Иногда – тем, кто поджигал. Иногда – тем, кто смотрел.
Зверь помнил запах горящей плоти. Человек помнил ужас в глазах выживших.
– Ты спряталась?
– В цистерне. Старой, сухой яме для воды. Там были пауки и скорпионы. Но они были добрее людей. Я сидела там, пока крыша не рухнула. Пока крики не стихли.
Она посмотрела на Виктора. Взгляд был сухим, горячим.
– Ты спрашивал, кого я боюсь. Я боюсь людей, Виктор. Не мертвецов. Не демонов. Людей. У них нет правил. У волка есть правила. У шакала есть стая. У человека есть только жадность и жестокость.
– Я человек, – глухо сказал Виктор.
– Нет.
Она покачала головой.
– Ты не человек. Я видела твои глаза. Я видела твою кожу. Ты что-то другое. Древнее. Может, ты и есть тот самый волк, о котором забыли люди.
– Волки убивают.
– Волки санитары. Они убивают больных. И защищают своих.
Она придвинулась ближе к огню.
– Почему ты здесь, Виктор? Почему не в Европе? Не в своем холодном Йорке?
– Король позвал.
– И ты пошел? Как собака на свист?
– Как меч в руку. Меч не спрашивает, зачем его вынули из ножен. Он просто рубит.
Елена взяла прутик, начала рисовать на пепле узора. Круги. Спирали.
– У тебя нет своей воли?
– Воля приносит боль. Выбор приносит сомнения. Приказ – это покой.
– Покой могилы.
– Это тоже покой.
Она посмотрела на него с жалостью. Не с той жалостью, которой одаривают калек, а с той, с какой смотрят на сильного зверя в тесной клетке.
– Ты ищешь не покоя. Ты ищешь искупления.
– У меня нет грехов. Я оружие. Оружие не грешит.
– Оружие держат руки. А у тебя есть свои руки. И сердце. Оно бьется. Я слышала.
Она протянула руку. Коснулась его груди. Там, где под гамбезоном и кожей билось огромное, мощное сердце. Тук… тук… тук…
Редкие удары. Удары молота.
Виктор замер. Дыхание остановилось. Прикосновение жгло через слои ткани.
– Оно живое, – прошептала она. – И ему больно.
Он перехватил ее руку. Осторожно. Его ладонь накрыла ее пальцы полностью.
– Не трогай. Опасно.
– Что опасно? Чувствовать?
– Привыкать.
Он отпустил ее руку. Резко встал. Огонь отбросил его тень на стену – огромную, искаженную, рогатую тень демона.
– Мне пора.
– Ты убегаешь, – констатировала она.
– Я ухожу. Война не ждет.
– Война подождет. Она вечная. А я… я здесь. И я живая.
Виктор шагнул к выходу из руин. Но остановился у камня, который сдвинул в начале.
Повернулся.
– Крыша.
– Что?
– Ты сказала, крыша рухнула.
– Да. В доме.
– Где ты спишь?
– Под навесом. Из циновок. Если дождь – мокну.
Виктор посмотрел на небо. Туч не было, но сезон дождей приближался. Зима в Святой Земле – это грязь и ледяная вода с небес.
– Я починю.
– Что?
– Крышу. В том погребе. Камень я убрал. Но там нет двери и свод, наверное, течет. Я приду. Принесу инструменты. Доски.
– Зачем?
– Чтобы было сухо.
Он не стал ждать ответа. Шагнул в темноту.
Спуск в долину был бегом. Бегством.
Она была права. Он убегал. Не от нее – от того, что она будила внутри.
«Сердце живое».
Бред. Сердце – это мышца. Насос.
Но почему тогда этот насос сейчас качает не кровь, а расплавленный свинец? Почему в груди тесно?
Жан ждал внизу, у подножия холма. Парень дрожал от холода, кутаясь в рваный плащ.
– Ты быстро сегодня, – стуча зубами, заметил он. – Что, прогнала?
– Нет.
– А чего тогда такой… такой?
– Какой?
– Будто привидение увидел.
Виктор посмотрел на Жана. Мелкий, грязный, вороватый. Человек. Слабый, жалкий человек.
Но Жан был здесь. Ждал. Не убежал.
– Пошли, Крыса. Завтра тяжелый день.
– А что завтра? Опять копать?
– Нет. Искать.
– Что искать? Золото?
– Доски. И гвозди.
Жан поперхнулся воздухом.
– Зачем нам доски? Гробы колотить?
– Крышу.
– Кому? Нам? В траншее?
– Ей.
Жан остановился. Разинул рот.
– Ты… ты серьезно? Мы на войне! А ты хочешь строить дом сарацинке?
– Она христианка.
– Какая разница! Это… это безумие, Виктор! Если узнают…
– Если узнают – убью.
Виктор зашагал дальше. Твердо. Уверенно.
Цель появилась. Простая, понятная, материальная цель. Не абстрактное «спасение души», а конкретная задача: починить крышу.
Зверь любил задачи. Зверь понимал работу.
Таскать камни. Рубить дерево. Вбивать гвозди.
Это было лучше, чем убивать. Это было созидание.
Строить. Впервые за сотни лет – строить, а не разрушать.
Они вошли в лагерь. Запах гари снова ударил в нос, но теперь он не казался таким безнадежным.
Где-то там, на холме, был другой мир. И Виктор собирался укрепить этот мир своими руками. Сделать его прочнее. Защитить от дождя и ветра.
И, может быть, защитить от самого себя.
Бертран у костра не спал. Точил нож о камень. Вжик… вжик… вжик…
Увидев Виктора, сержант поднял бровь.
– Гуляешь?
– Разведка.
– И как?
– Тихо.
– Тихо… – Бертран сплюнул. – Тишина перед бурей. Ричард приказал готовить штурмовые башни. Через три дня пойдем на приступ. Молись своим богам, здоровяк, чтобы стены упали раньше, чем мы.
Виктор прошел мимо. Три дня.
У него есть три ночи.
За три ночи можно построить дворец, если работать быстро. Или хотя бы залатать дыру в крыше погреба, чтобы одной женщине было где укрыться от дождя.
Он лег на землю. Земля была жесткой, но это не имело значения.
В голове крутилась схема. Балки. Настил. Гидроизоляция – смола или глина? Глина доступнее.
Он заснул с мыслями плотника, а не солдата.
И это был лучший сон за всю осаду.
Утро принесло не только жару, но и смерть нового сорта. Ветер, дувший с моря, стих, и над лагерем повис смрадный купол. Воздух застоялся, превратившись в бульон из бактерий. Люди начали падать прямо на построениях. Не от стрел – от слабости. Лица становились серыми, глаза проваливались, кожа горела.
Тиф. Или новая форма лихорадки. Названия не имели значения, имел значение результат: армия таяла.
В отряде Бертрана из двадцати человек на ногах осталось двенадцать. Остальные валялись в шатрах, бредя и испражняясь под себя.
Виктор стоял в строю. Неподвижный. Монолитный. Болезнь обходила его стороной. Бактерии и вирусы попадали в его кровь и умирали, столкнувшись с иммунитетом древнего существа. Он мог пить из чумной лужи и есть мясо павшей лошади – его организм перерабатывал всё, извлекая энергию.
– Работ сегодня не будет, – объявил Бертран. Голос сержанта сипел. Он сам выглядел неважно: лоб в испарине, руки трясутся. – Карантин. Сидеть в секторе. Кто выйдет за периметр – повесят. Приказ короля. Боятся, что разнесем заразу.
Карантин означал безделье. А безделье в лагере смерти – это пытка. Солдаты сидели, глядя друг на друга, ожидая, кто упадет следующим. Играли в кости на щелбаны – денег ни у кого не осталось. Молились. Или просто тупо смотрели в одну точку.
Виктор не сидел. Статика хороша для ожидания боя, но не для наблюдения за тем, как гниют товарищи.
В шатре, где лежали больные, стоял тяжелый дух. Жан «Крыса» был там. Не как больной – как санитар поневоле. Он бегал между лежанками с кувшином воды, вытирал лбы, выносил горшки.
Виктор вошел внутрь. Пришлось пригнуться – он задевал головой полог.
– Как они? – глухой вопрос.
Жан обернулся. Лицо парня было мокрым от слез и пота.
– Плохо, Виктор. Трое уже не дышат. Бертран сказал вынести, но я… я не могу. Они тяжелые.
– Вынесу.
Виктор подошел к первому телу. Молодой лучник из Уэльса. Умер с открытыми глазами.
Поднял тело на руки. Легкое. Болезнь высосала все соки.
Вынес наружу. Положил у дороги, где проезжала похоронная телега.
Вернулся. Вынес второго. Третьего.
Механическая работа. Без эмоций. Просто очистка пространства.
Вернувшись в шатер, он увидел, как Жан пытается напоить старика-ополченца (того самого, за которого Виктор копал вчера). Старик кашлял, вода текла по подбородку.
– Воды… мало… – шептал он. – Горячая…
Вода в кувшине была теплой, почти горячей от жары. Она не утоляла жажду, только дразнила.
Виктор взял кувшин. Попробовал. Помои.
– Это пить нельзя. Это яд.
– Другой нет! – вскрикнул Жан. – Интендант закрыл склад! Говорит, вода только для здоровых, чтобы могли воевать. А эти… эти уже списаны!
Виктор поставил кувшин. Глаза сузились. Синий огонь на дне зрачков.
– Списаны?
– Так сказал лекарь. «Не тратьте ресурс на мертвецов».
Виктор вышел из шатра.
На улице стояло пекло. Солнце в зените.
Он пошел не к интенданту. Спорить с крысами в тылу бесполезно. Он пошел к коновязи рыцарей.
Там, под навесом, стояли бочки. Охраняемые. Для лошадей благородных донов. Лошади стоили дороже пехоты. Им давали воду. Привозную. Чистую.
У навеса стояли двое стражников. В кольчугах, с алебардами. Сытые.
Виктор подошел. В руках – два пустых ведра.
– Стоять! – алебарда перегородила путь. – Куда прешь, деревенщина? Это вода для господских коней.
– Людям нужна вода.
– Люди перебьются. Пшел вон, пока зубы целы.
Виктор не остановился. Он просто шел. Алебарда уперлась ему в грудь. Острие царапнуло гамбезон.
– Я сказал – стоять!
Левая рука Виктора метнулась вперед. Схватила древко алебарды.
Хруст.
Толстое древко из ясеня переломилось пополам, как сухая спичка.
Стражник уставился на обломок в своих руках. Его глаза округлились.
Второй стражник замахнулся мечом.
Виктор шагнул внутрь замаха. Удар плечом. Короткий, без размаха.
Стражник отлетел на пять шагов, врезался в столб навеса и сполз вниз, хватая ртом воздух. Броня не спасла от удара живым тараном.
Первый стражник попятился, бросив обломок алебарды.
– Ты… ты кто?
– Водонос.
Виктор подошел к бочке. Зачерпнул ведрами. Вода была прозрачной, пахла деревом.
Наполнил до краев.
Развернулся и пошел обратно. Спокойно. Не оглядываясь.
Стражники не решились преследовать. Они видели, как он сломал ясень. Они поняли: связываться с этим существом – себе дороже. Лучше сказать господину, что напал отряд бешеных сарацин.
Виктор принес воду в шатер.
– Пейте.
Жан смотрел на ведра, как на чудо.
– Откуда?
– От лошадей. Пей.
Он сам прошелся по рядам. Приподнимал головы умирающих. Вливал воду в пересохшие рты. Аккуратно. По капле.
Его огромные руки, способные ломать хребты и древки, действовали с нежностью сиделки.
Старик-ополченец открыл глаза. Глотнул прохлады.
– Ангел… – прошептал он. – Ты ангел…
– Нет. Я просто тот, кто носит ведра.
В углу шатра, в тени, стоял отец Томас. Священник пришел исповедовать, но застыл, наблюдая.
Он видел, как Виктор сломал алебарду. Он шел следом, прячась за палатками.
И теперь он видел, как «зверь» поит больных.
Томас подошел.
– Ты нарушил приказ, – тихо сказал он. – И напал на стражу. За это могут повесить.
Виктор не обернулся. Продолжал поить парня с лихорадкой.
– Пусть вешают. Веревка порвется.
– Гордыня, – покачал головой Томас. Но в голосе не было осуждения. – Ты спасаешь тела, Виктор. Но что с душами?
– Душе легче лететь на небо, когда горло не горит от жажды.
Томас посмотрел в ведро. Зачерпнул ладонью воду. Умыл лицо.
– Чистая… – вздохнул он. – Знаешь, я молился о дожде. А Господь прислал громилу с ведрами. Пути Его неисповедимы.
Он посмотрел на Виктора пристально.
– Ты не болеешь. Почему? Я вижу, ты дышишь этим воздухом. Ты трогаешь их язвы. И ты чист.
– У меня кровь плохая. Зараза не берет.
– Или слишком хорошая?
Священник наклонился к уху Виктора.
– Ты ходишь ночами в холмы. Я знаю. Я следил. Не до конца… старые ноги не успевают. Но я видел направление.
Виктор замер. Рука с кружкой остановилась.
– Там ничего нет. Руины.
– Там есть жизнь. Я чувствую. Ты возвращаешься оттуда другим. Светлее. Мягче.
Томас положил руку на плечо Виктора.
– Береги это, сын мой. Что бы там ни было. Женщина, клад, или сам Дьявол. Если это делает тебя человеком – береги. Потому что здесь, – он обвел рукой гниющий лагерь, – человеческого осталось мало.
Виктор встал. Он был на голову выше священника.
– Я не человек, падре. Вы сами сказали.
– Я ошибался. Звери не носят воду умирающим. Звери выживают сами. А ты… ты заботишься. Значит, душа есть. Даже если она черная и в шрамах.
Виктор взял пустые ведра.
– Мне нужно еще. Воды мало.
Он пошел к выходу.
Томас смотрел ему вслед. Перекрестил спину гиганта.
– Credo quia absurdum, – прошептал священник. – Верую, ибо абсурдно. Ангел с лицом убийцы. Спаси нас всех, Господи, от такой милости.
