Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 46 страниц)
Том II
Глава 1
Волчий билет в золотую клетку
24 января 1194 года. Предгорья Фракии.
Холод не просто кусал – он, сука, грыз. Вгрызался в мясо, пробирался под задубевшую от пота и грязи кожу, искал старые переломы, чтобы выкручивать их с особым, садистским наслаждением. Каждый вдох обжигал легкие, словно глотал не воздух, а толченое стекло пополам с ледяной крошкой. Ноги, обмотанные тряпками поверх прохудившихся сапог, проваливались в наст по колено. Снег здесь, в проклятых горах Фракии, был тяжелым, мокрым, липким, как скисшее тесто.
Шаг. Еще шаг. Хруст наста под весом тела звучал в тишине зимнего леса подобно пушечному выстрелу.
Остановиться хотелось до зуда в поджилках. Просто упасть в сугроб, свернуться калачиком и позволить этому белому безмолвию забрать остатки тепла. Смерть от холода – ласковая, говорят. Сначала больно, потом тепло, потом видишь ангелов. Или демонов. Смотря, в какой кабак чаще ходил при жизни. Но останавливаться нельзя. За спиной, где-то в полумиле, слышался лай. Не волчий – собачий. Гончие. И люди, которые хуже любых зверей.
Псы Господни. Инквизиция.
Уже неделю они висели на хвосте. Упорные ублюдки. Надо отдать им должное – платили им, видимо, золотом, раз они поперлись в такую глушь, в такую погоду, да еще и за одним единственным бродягой. Хотя, конечно, они считали, что гонятся за исчадием Ада. Ирония щекотала пересохшее горло: если бы они знали, насколько близки к истине, бежали бы в другую сторону, теряя портки.
Дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара, оседая инеем на неопрятной бороде. Желудок свело спазмом – последний кусок вяленой конины был съеден позавчера. Сейчас внутри была лишь желчь и злость. Злость грела лучше вина.
Взгляд скользнул по окружающему пейзажу. Черные стволы деревьев, похожие на обгорелые кости великанов, торчали из снега. Серое, низкое небо давило на макушку, обещая к вечеру новый буран. Отличное место, чтобы сдохнуть. Но еще лучшее – чтобы убить.
Нужно менять правила игры. Беготня надоела. Мышцы забились, старая рана в боку, полученная еще под Акрой, ныла, предвещая снегопад. Хватит быть дичью. Пора вспомнить, каково это – быть охотником.
Впереди показался овраг. Узкий, заваленный буреломом. Идеальное бутылочное горлышко. Губы сами собой растянулись в кривой ухмылке, от которой треснула обветренная кожа на нижней губе. Вкус соленой крови на языке показался деликатесом.
Движения стали экономными, текучими. Усталость никуда не делась, но она отступила на второй план, уступая место инстинктам, отточенным столетиями выживания. Рука скользнула за пояс, нащупывая рукоять кинжала. Сталь была ледяной, обжигающей пальцы даже сквозь грубую шерсть перчаток.
Нужно подготовить сцену.
Спуск в овраг занял пару минут. Скользить на заднице, цепляясь за корни, было унизительно, но быстро. Внизу, под защитой нависающих сугробов, ветра почти не было. Тишина. Мертвая, ватная тишина.
Взгляд зацепился за молодой орешник, склонившийся под тяжестью снежной шапки. Гибкий. Упругий. Живой. Идеальный инструмент. Срезать его не пришлось – достаточно было согнуть, уперев верхушку в выпирающий корень старой сосны. Тетива, запасенная в рукаве (всегда имей при себе кусок хорошей струны, правило номер один), натянулась, готовая спружинить.
Это не была ловушка на медведя. Это была шутка. Жестокая, грязная шутка. На уровне колена натянута струна, а на конце отпружинивающей ветки – не кол, а тяжелый, обледенелый камень, подобранный тут же, на дне ручья. Расчет прост: первый спотыкается, второй получает камнем в рыло. Примитивно? Да. Эффективно? Безусловно. Инквизиторы привыкли видеть козни дьявола в сложных ритуалах, а не в камне, прилетающем в лоб.
Теперь – затаиться.
Тело вжалось в нишу между корнями поваленного дерева. Сверху набросать веток, присыпать снегом. Холод мгновенно пропитал одежду, добрался до тела, заставляя зубы выбивать дробь. Пришлось прикусить язык, чтобы не выдать себя звуком. Боль помогла сосредоточиться.
Лай стал громче. Приближались.
Сначала появился запах. Ветер дул в лицо, неся с собой вонь псины, пота и, что самое обидное, жареного мяса. Они, суки, ели перед выходом. Желудок отозвался гневным урчанием. Ничего. Скоро поедим.
На край оврага выбралась первая собака. Огромный волкодав с шипастым ошейником. Зверь опустил морду, нюхая след, глухо зарычал. Шерсть на загривке встала дыбом. Умная тварь. Чует, что дичь не ушла, а ждет. Но собака – раб человека.
– След ведет вниз! – хриплый голос, сорванный на морозе. Латынь, исковерканная немецким акцентом.
– Спускай псов, брат Гюнтер. Пусть рвут еретика.
Фигуры на краю оврага. Трое. В тяжелых плащах с крестами, под которыми угадывались кольчуги. Арбалеты на взводе. Серьезные ребята. Не местные ополченцы, а профессионалы. Те, кто сжигал деревни катар во Франции не моргнув глазом.
Собаки, получив команду, ринулись вниз, поднимая тучи снежной пыли.
Вжавшись глубже в корни, пришлось контролировать сердцебиение. Не загонять его, как зайца, а замедлить. Тук… тук… тук. Собаки пронеслись мимо. Они искали бегущего человека, запах пота и страха. А здесь пахло только сырой землей и холодной злостью. Трюк с натиранием одежды еловой хвоей и валянием в сугробе сработал. Звери проскочили ловушку, устремившись дальше по оврагу, где были оставлены ложные следы.
Теперь люди.
– Осторожнее. Здесь скользко, – проворчал первый, начиная спуск.
Сапоги с железными набойками лязгнули о камень. Они шли след в след. Дисциплинированные. Скучные.
Первый прошел мимо струны. Повезло. Или нет? Второй зацепил ногой тонкую, незаметную в сумерках нить.
Щелчок ветки прозвучал как лопнувшая струна лютни. Свист рассекаемого воздуха. Глухой, влажный удар.
– HERRGOTT! – вопль, полный боли и изумления, разорвал тишину.
Камень, весом с добрую тыкву, прилетел второму аккурат в лицо. Хруст ломаемых костей – носа, скул, зубов – был музыкой. Тело отбросило назад, сбив с ног идущего третьим. Куча мала. Крики, маты, стоны.
Пора.
Рывок из укрытия был взрывом. Снег разлетелся в стороны. Дистанция – пять шагов. Два прыжка.
Первый, тот, что прошел ловушку, начал разворачиваться, вскидывая арбалет. Медленно. Слишком медленно для того, кто живет войной. В его глазах мелькнул не страх, а удивление: сугроб вдруг ожил и превратился в смерть.
Удар сапогом под колено. Хруст сустава. Наемник рухнул на одно колено, открывая горло. Кинжал вошел мягко, под край шлема, перебивая артерию и гортань. Горячая кровь брызнула фонтаном, заливая лицо, попадая в рот. Соленая, металлическая, густая.
Не задерживаться. Движение должно течь.
Выдернуть клинок, перешагнуть через хрипящее, булькающее тело. Второй, тот, что получил камнем, уже не боец. Он валялся в снегу, закрывая лицо руками, сквозь пальцы сочилась темная жижа. Он выл. Жалобно, тонко. Скучно.
Третий пытался встать, барахтаясь в тяжелом плаще, запутавшись в ногах товарища. Он успел выхватить меч. Короткий, широкий фальшион.
– Die bestie! – взвизгнул он, рубя воздух перед собой.
Уклониться было легко. Просто шагнуть влево, пропуская клинок в сантиметре от плеча. Инерция – страшная сила. Наемник провалился вперед, теряя равновесие на скользком склоне.
Удар не кинжалом. Нет. Удар открытой ладонью в затылок, добавляя ускорения. Человек влетел лицом в ствол той самой сосны, что держала ловушку. Звук был глухим, как удар молота по мешку с зерном. Тело обмякло и сползло в сугроб, оставляя на коре красный след.
Тишина вернулась. Только хрипы умирающего первого и скулеж второго. Собаки где-то внизу оврага, потеряв след и услышав шум, начали лаять, разворачиваясь. Но им понадобится время, чтобы подняться по крутому склону. Времени было достаточно.
Взгляд упал на «лицо» второго. Точнее, на то, что от него осталось. Человек был еще жив, сознание плавало в море боли. Он пытался отползти, суча ногами по снегу.
Присев рядом на корточки, пришлось вытереть кинжал о его плащ. Чистоплотность – залог здоровья, даже если руки по локоть в крови.
– Ну и зачем? – вопрос прозвучал хрипло, голос отвык от речи за дни молчания. – Сидели бы дома. Пили пиво. Щупали девок. Нет, поперлись в горы. Романтики захотелось?
Наемник что-то булькнул в ответ.
– Не трудись отвечать. Это риторический вопрос.
Быстрый, точный удар в основание черепа оборвал мучения. Милосердие? Нет. Прагматизм. Не хватало еще, чтобы его вопли привлекли кого-то еще.
Теперь мародерка. Быстро, пока руки не замерзли окончательно. Снять с пояса первого кошель. Тяжелый. Золото или серебро? Плевать, в Константинополе примут все. У третьего нашлась фляга. Вино? Нет, шнапс. Жгучий, крепкий. Глоток прошел по пищеводу огненной волной, заставляя желудок сжаться, а потом расслабиться в блаженной неге. Тепло разлилось по жилам, прогоняя озноб.
Сапоги. У первого были отличные сапоги. Подбитые мехом, на толстой подошве. Свои уже давно просили каши. Переобуваться на морозе – то еще удовольствие, пальцы не слушались, пуговицы и шнурки казались сделанными из камня. Но когда ноги погрузились в еще теплое, сухое нутро чужой обуви, мир стал чуточку лучше.
Снизу донесся лай. Псы возвращались.
Времени разделывать туши не было. Но был арбалет. И болты.
Взяв оружие первого наемника, пришлось проверить механизм. Взведен, но не заряжен. Ворот скрипел, но работал. Болт лег в желоб как влитой.
– Иди к папочке, – шепот сорвался с губ вместе с облачком пара.
Первая собачья голова показалась из-за поворота оврага. Щелчок спускового крючка. Болт пробил грудь зверя навылет. Пес даже не взвизгнул, просто кувыркнулся и затих. Остальные две собаки замерли, поджав хвосты. Они были умнее людей. Поняли, что вожак сменился. Что теперь здесь правит не человек с крестом, а тот, кто пахнет смертью сильнее, чем они сами.
– Брысь! – короткий рык.
Псы, скуля, попятились и бросились наутек. Предатели. Как и все в этом мире.
Поднявшись на ноги, тело ощутило новую тяжесть. Доспехи, оружие, чужие жизни – все это давило на плечи. Но это была приятная тяжесть. Тяжесть победителя.
Выбравшись из оврага, взгляд снова устремился на восток. Метель усиливалась. Снег валил хлопьями, скрывая следы, скрывая трупы, скрывая грехи. Там, за пеленой белого шума, лежал город городов. Константинополь. Золотая клоака, полная вина, интриг и тепла.
Рука нащупала в кармане чужого плаща кусок твердого сыра. Находка, достойная королей. Зубы вгрызлись в еду, пока ноги, обутые в новые сапоги, месили снег.
Жизнь продолжалась. Дерьмовая, холодная, жестокая, но жизнь. И в ней все еще были смешные моменты. Например, лицо того ублюдка, когда в него прилетел камень. Вспомнив это, грудь сотряс короткий, лающий смешок, больше похожий на кашель.
До Второго Рима оставалось полдня пути. А инквизиторы… что ж, пусть присылают еще. Зима долгая, а волки в лесу голодные. Им тоже нужно что-то жрать.
Ветер ударил в спину, подталкивая вперед, словно сама природа хотела поскорее выплюнуть этого странника из своих владений.
– Иду я, иду, – пробормотал голос в пустоту. – Ставь чайник, Император. Гости на пороге.
Фигура растворилась в белой мгле, оставив за собой лишь быстро заносимые снегом следы и три остывающих тела в овраге, которые скоро станут частью этой земли. Земли, которой было глубоко плевать на правых и виноватых.
24 января 1194 года. Стены Константинополя.
Стены Феодосия вырастали из зимнего тумана подобно хребту доисторического чудовища, сдохшего здесь тысячу лет назад, но так и не соизволившего разложиться. Камень, когда-то белый и гордый, теперь покрывали потеки сажи, плесени и птичьего дерьма. Величие? Нет. Это была декорация. Громадная, дорогая ширма, призванная скрыть тот факт, что за ней, в чреве «Города, Хранимого Богом», кишки уже давно прогнили, а кровь превратилась в разбавленное уксусом вино.
Второй Рим. Пуп Земли. Золотая Клетка.
Ноги, обутые в трофейные сапоги, месили грязь предместий. Здесь, у Золотых Ворот, снег уже не был белым. Он превратился в серое, хлюпающее месиво, перемешанное с навозом, помоями и соломой. Вонь стояла такая, что хоть топор вешай. Пахло не просто немытым человечеством – пахло отчаянием. Густым, липким, оседающим на нёбе привкусом железа и тухлой рыбы.
Очередь к воротам растянулась на версту. Пестрая, гудящая змея. Крестьяне с телегами, груженными мороженой репой; паломники в лохмотьях, сжимающие дешевые деревянные крестики так, словно те могли защитить от вшей или голода; наемники, шлюхи, беглые монахи. Вся накипь мира стекалась сюда в надежде урвать крошку с имперского стола.
Стоять в очереди? Для скота. Но и лезть напролом – глупость.
Взгляд из-под надвинутого капюшона сканировал пространство у самой арки ворот. Стража. Варяги? Нет, местные. Греки в помятых кольчугах и шлемах, которые явно видели лучшие времена. Они двигались лениво, с той особой, тягучей наглостью, какая бывает только у мелких чиновников, получивших крупицу власти. Досмотр был фикцией. Кого-то шмонали до исподнего, вытряхивая медяки, кого-то пропускали за звонкую монету.
Но было кое-что похуже коррупции.
В тени барбакана, чуть в стороне от основного потока, стояли двое. Не стражники. Обычные серые плащи, неприметные лица. Но глаза… Глаза шарили по толпе с цепкостью рыночных карманников. Только искали они не кошельки, а души. Один держал в руке свиток, сверяясь с каким-то описанием, другой теребил на груди серебряный медальон.
Ищейки. Не те псы, что остались в лесу, а городские крысы. Агенты тайной канцелярии или, что вероятнее, глаза Церкви. Они искали одиночек. Искали шрамы. Искали взгляд, в котором слишком много стали для простого бродяги.
Пройти мимо них просто так не выйдет. Документов нет. Подорожной нет. А трофейный меч под плащом и лицо, которое помнит правление Комнинов (и не только их), вызовут слишком много вопросов. Если остановят – конец. Драться с гарнизоном у ворот – это не героический эпос, а короткий путь на кол.
Нужен хаос. Нужен спектакль.
Люди любят зрелища. Хлеба вечно не хватает, а вот зрелища отвлекают от урчащего живота.
Взгляд скользнул по очереди, выбирая жертву. Вон тот тощий монах? Бесполезно, с него нечего взять, да и крику будет мало. Группа наемников-итальянцев? Опасно, эти схватятся за ножи раньше, чем успеешь моргнуть.
А вот это уже интереснее.
В десяти шагах впереди, расталкивая локтями баб с корзинами, пробивался купец. Жирный, как рождественский гусь. Парча, подбитая соболем (побитым молью, но все же), на пальцах перстни, лицо красное от натуги и собственной важности. Он орал на погонщика своего мула, брызгая слюной.
– Дорогу! Расступись, чернь! Я везу шелк для самого логофета! Если этот тюк промокнет, я с вас шкуру спущу!
Идеально. Спесь, глупость и деньги. Святая троица.
Двигаться сквозь толпу пришлось аккуратно. Тело стало текучим, бескостным. Не толкать, а обтекать. Использовать чужие движения. Кто-то качнулся – занять освободившееся место. Кто-то споткнулся – скользнуть в зазор. В толпе нужно быть водой, а не камнем.
Расстояние сокращалось. Пять шагов. Три. Один.
Теперь запах купца бил в нос сильнее городской вони. Розовая вода, чеснок и застарелый пот. Отвратительный букет.
Нужно создать контакт. Тесный, интимный, но так, чтобы клиент ничего не понял.
– Куда прешь, оборванец⁈ – взвизгнул купец, когда плечо в грубом сукне «случайно» задело его драгоценный рукав.
– Простите, господин, толпа… – голос прозвучал забито, жалко. Голова втянута в плечи. Поза покорности.
Это расслабляет. Хищник не боится жертву, которая скулит. Купец фыркнул, отворачиваясь к своему мулу, чтобы проверить тюки.
Момент истины.
Правая рука, скрытая длинным рукавом плаща, жила своей жизнью. Она не принадлежала разуму, она была инструментом. Лезвие маленького, острого как бритва ножа (не боевого, а рабочего, для таких вот деликатных дел) скользнуло меж складок купеческого халата.
Ткань разошлась беззвучно. Тяжелый кожаный кошель, висевший на поясе под верхней одеждой, мягко упал в подставленную ладонь. Вес приятный. Золото. Много золота. Жаль расставаться, но свобода стоит дороже.
Теперь вторая часть марлезонского балета. Самая сложная.
Сделать шаг в сторону, к воротам. Стражник – десятник с мятой рожей и бегающими глазками – как раз закончил потрошить телегу с углем и лениво ковырял в зубах, высматривая новую жертву.
Нужно подойти вплотную. Почти столкнуться.
– Посторонись! – рыкнул страж, заметив движение.
– Виноват, командир, – бормотание, быстрый поклон.
В этот момент, под прикрытием поклона, рука с кошелем скользнула к поясу стражника. Не украсть, а подарить. Ловкость рук, и ничего магии. Кошель, срезанный у купца, теперь болтался на ремне десятника, едва прикрытый краем его кольчуги. Завязки были нарочито ослаблены, чтобы золото блеснуло при первом же резком движении.
Отход. Два шага назад, растворяясь в людском месиве.
Теперь – искра.
Из толпы полетел комок грязи. Метко. Прямо в затылок купцу. Детская шалость? Нет, точный расчет. Рука, бросившая грязь, тут же исчезла в складках плаща.
– Ах ты ж!.. – купец взревел, оборачиваясь. Его лицо налилось дурной кровью. Он искал виноватого. И взгляд его, естественно, упал на ближайшего человека, который выглядел подозрительно. На того самого бродягу, что минуту назад извинялся.
Но бродяга уже смотрел не на него. Палец в драной перчатке указывал на стражника.
– Глядите! – крик, полный праведного возмущения, перекрыл гул толпы. – У него кошель господина! Вон, золото торчит!
Толпа замерла. Это был спусковой крючок. Ненависть к страже, копившаяся годами, искала выхода.
Купец, ошалевший от такой наглости, перевел взгляд на десятника. Тот, ничего не понимая, дернулся. Кошель на поясе качнулся, и из него, словно подтверждая обвинение, выпал золотой солид. Монета звякнула о булыжник мостовой чисто, звонко.
Звук, который слышен даже в аду.
– Мои деньги! – взвизгнул купец. Жадность победила страх перед властью. Он бросился на стражника, вцепившись тому в грудки. – Вор! Грабитель! Среди бела дня!
– Ты что, спятил, жирная свинья⁈ – заорал десятник, пытаясь отпихнуть толстяка.
Но было поздно. Толпа заревела.
– Бей их!
– Воры!
– Кровь пьют!
Началась свалка. Сначала полетели гнилые овощи, потом камни. Другие стражники бросились на помощь командиру, обнажая дубинки. Мулы шарахнулись, опрокидывая корзины. Кто-то упал, кого-то затоптали. Пыль, крики, хруст дерева и костей.
Идеальный шторм.
Те двое в серых плащах, ищейки инквизиции, дернулись к месту драки, пытаясь навести порядок или хотя бы понять, что происходит. Их внимание было приковано к эпицентру скандала. Они забыли про ворота. Они забыли про свои списки и ориентировки.
Это был коридор. Узкий, временный, но коридор.
Не бежать. Ни в коем случае не бежать. Бегущий человек привлекает внимание. Идти. Спокойно, уверенно, как человек, который просто хочет убраться подальше от драки. Спину держать прямо, но голову опустить.
Шаг под темную арку ворот. Камень здесь давил, нависал тысячетонной массой. Эхо внутри тоннеля усиливало звуки побоища, оставшегося за спиной, превращая их в демонический хохот.
Мимо пронеслась группа подкрепления – стражники с алебардами бежали наружу, к месту бунта. Никто не смотрел на одинокую фигуру, идущую навстречу потоку. Для них это была просто тень.
Выход из тоннеля.
Свет. Тусклый, зимний, но все же свет Внутреннего Города.
Константинополь ударил по органам чувств наотмашь. Если снаружи воняло безнадегой, то здесь воняло деньгами и гнилью. Запах жареной рыбы, специй, ладана и канализации смешивался в тошнотворный коктейль. Улицы были вымощены камнем, но грязи на них было не меньше. Дома жались друг к другу, нависая балконами, словно пытаясь украсть друг у друга кусок неба.
Но главное – стены остались позади.
Сердце, до того бившееся ровно и глухо, пропустило удар. Не от страха. От облегчения. Вторая кожа – напряжение, в котором тело жило последние недели, – начала медленно сползать.
Остановившись у лотка уличного торговца, который с интересом наблюдал за дракой у ворот, вытягивая шею, рука спокойно взяла горячий пирожок с мясом.
– Эй! – торговец обернулся, но увидев взгляд – тяжелый, пустой, как колодец без дна – осекся.
На прилавок лег последний серебряный дирхем, оставшийся от тех мертвецов в лесу.
– Сдачи не надо. За представление.
Зубы вонзились в тесто. Горячий жир обжег язык. Вкус мяса (кошки? крысы? да какая разница) показался божественным амброзией. Желудок принял подношение с благодарным спазмом.
За спиной, у ворот, все еще бушевала толпа. Слышались вопли «Стража грабит!», звон металла и глухие удары. Купец, наверное, уже жалеет о своем кошельке, а десятник – о том, что встал сегодня с постели. Но это их проблемы.
Город принял нового жильца. Еще одного паразита в своем огромном, больном теле.
Впереди, над крышами, возвышался купол Святой Софии. Огромный, парящий, невозможный. Он смотрел на суету внизу с вечностью и безразличием бога, который давно устал от своих творений.
– Ну, здравствуй, старушка, – прошептали губы, вытирая жир с подбородка. – Ты постарела. Я тоже. Мы поладим.
Нужно двигаться дальше. Стоять на месте – значит дать шанс удаче отвернуться. Теперь цель – Галата. Район наемников, пьяниц и воров. Там можно раствориться. Там можно найти информацию. И там, если верить слухам, наливают вино, от которого слепнешь не сразу, а только на третий день.
Походка изменилась. Исчезла шаркающая поступь беженца. Вернулась пружинистая, хищная шаг-походка человека, который знает, куда идет. Сапоги уверенно ступали по брусчатке Месы – главной улицы мира.
Мимо проехала карета с занавешенными окнами, сопровождаемая всадниками в золоченых доспехах. Гвардия. Те самые варяги, к которым предстояло попасть. Они выглядели внушительно: высокие, широкоплечие, с боевыми топорами на плечах. Но в их глазах читалась та же скука, что и у всех здесь. Они были сытыми псами. Жирными.
«Ничего, – мелькнула мысль. – Скоро я покажу вам, чем отличается пес от волка. А пока…»
Пока нужно найти ночлег и выспаться. Впервые за месяц – под крышей, а не в сугробе. Мечта идиота.
Взгляд напоследок скользнул по воротам. Драка стихала. Стража, видимо, начала бить всерьез. Кого-то потащили в казематы. Инквизиторы все еще метались там, в суматохе, упустив тот момент, когда ересь прошла у них под носом, жуя пирожок.
Усмешка сама собой искривила рот. Вкус победы был слаще пирога. Это была не просто кража. Это был щелчок по носу самой Судьбе.
Мир – дурная шутка. И сейчас был самый смешной момент.
Глубже в лабиринт улиц. Прочь от света, в тень переулков, где жизнь проще, честнее и намного дешевле. Константинополь переварит всё. И это тоже.
Ноги гудели, требуя отдыха, но разум уже строил планы. Сценарий менялся на ходу. Стать гвардейцем – хороший план. Надежный. Но до этого нужно выжить в «Хромом Греке». Говорят, тамошнее пойло способно убить лошадь. Что ж, проверим, способно ли оно убить того, кто не умирает.
Тени удлинялись. Город зажигал огни. Начиналась ночь – время, когда маски срываются, а ножи достаются из ножен. Время Виктора Крида.
Снег, падающий на грязную брусчатку, таял мгновенно, превращаясь в слезы. Плакал город? Или плакали ангелы, глядя на то, что творится внизу?
Плевать. Главное, чтобы вино было красным, а постель – без клопов. Хотя, зная этот город, на второе рассчитывать не приходилось.
Вперед. В Галату. В брюхо зверя.
