Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 46 страниц)
Глава 9
Затишье
Тишина давила тяжелее, чем грохот требушетов. Недели непрерывного гула, скрипа натяжных механизмов, свиста камней и треска ломающихся стен сменились вязким, липким безмолвием. Война, казалось, взяла паузу, чтобы перевести дух, но воздух от этого не стал чище. Наоборот. Пока летели камни и лилась горячая кровь, смрад смерти заглушался адреналином. Теперь же, когда пушки молчали, Акра и осадный лагерь вокруг нее превратились в одну гигантскую, гноящуюся под июльским солнцем рану.
Зной стоял такой, что горизонт дрожал, плавился, превращая далекие шатры сарацин в зыбкие миражи. Небо выцвело до белизны, потеряв глубину, и нависало раскаленной крышкой котла. Ни ветерка. Флаги – иерусалимские кресты, львы Плантагенетов, лилии Капетингов – висели мертвыми тряпками, покрытыми слоем желтой пыли.
В траншее, вырытой еще месяц назад и теперь служившей чем-то вроде полевой казармы для отряда Бертрана, пахло мочой, прогорклым маслом и старым потом. Земля, спекшаяся в камень, отдавала жар даже в тени натянутых парусиновых навесов.
Виктор сидел, привалившись спиной к земляной стене. Неподвижный. Массивный. Глыба, которую забыли убрать с дороги. Тело не шевелилось. Грудная клетка поднималась редко, ритм дыхания замедлился до предела, словно организм перешел в режим спячки, экономя влагу. Пот не катился градом, как у остальных, лишь легкая испарина покрывала широкий лоб и коротко остриженные, жесткие, как проволока, волосы.
В руках – фальшион. Тяжелый кусок стали, зазубренный в последних стычках на стене. Сейчас лезвие блестело, отчищенное песком и смазанное жиром. В широкой ладони лежал точильный камень. Медленные, ритмичные движения. Вжик. Вжик. Вжик. Звук монотонный, гипнотический, раздражающий тех, у кого нервы были слабее.
– Хватит шкрябать, Бессмертный, – прохрипел кто-то из угла, где в тени сбились в кучу трое арбалетчиков. – У меня от этого зубы ноют.
Виктор не ответил. Даже не моргнул. Движение руки не сбилось ни на долю секунды. Камень скользил по кромке, выравнивая сталь, превращая грубый инструмент убийства в бритву. Взгляд голубых, выцветших глаз был направлен в никуда – сквозь бруствер, сквозь шатры, сквозь дрожащее марево, туда, где за стенами Акры решалась судьба города.
Там шли переговоры. Короли и султаны делили жизни тысяч людей, торгуясь за золото и куски Истинного Креста. Здесь, внизу, оставалось только ждать и кормить вшей.
– Ставлю сапоги! – взвизгнул Жан «Крыса».
Оруженосец сидел на корточках в центре круга, расчищенного от мусора. Лицо красное, облупленное солнцепеком, жидкая бороденка слиплась от пота. Глаза лихорадочно блестели. На расстеленном плаще лежали горки монет – медяки, стертые серебряные дирхемы, какие-то пуговицы. Рядом стояла пара стоптанных, но еще крепких сапог из дубленой кожи – трофей с убитого мамлюка.
Напротив Жана сидел генуэзец – жилистый наемник с перевязанной грязной тряпкой головой. Он скалился, показывая гнилые зубы, и перебирал пальцами костяные кубики.
– Твои говнодавы и даром не нужны, крысеныш, – сплюнул генуэзец. Плевок упал в пыль, тут же облепленный мухами. – Ставь кинжал. Тот, с костяной ручкой.
Жан дернулся, рука непроизвольно метнулась к поясу. Там, в ножнах, висел стилет – тонкий, злой, явно украденный у кого-то из рыцарей.
– Не жирно будет? – огрызнулся парень, нервно облизывая потрескавшиеся губы. – Сапоги почти новые.
– Кинжал, или катись к дьяволу.
Жан затравленно оглянулся. Взгляд метнулся к Виктору, но тот продолжал точить меч, словно происходящее его не касалось. Поддержки не будет. «Крыса» шумно выдохнул, пальцы дрогнули, отвязывая ножны.
– Ладно. Но если ты жульничаешь, Паоло…
– Кидай, – оборвал генуэзец.
Кубики застучали в кожаном стаканчике. Звук сухой, костяной. Жан выбросил. Две шестерки и пятерка. Хороший расклад. Парень выдохнул, плечи расслабились.
– Попробуй побить, лягушатник, – ухмыльнулся он, вытирая потные ладони о штаны.
Генуэзец лениво взял стаканчик. Встряхнул всего раз. Бросил. Кубики покатились по плащу, подпрыгивая на неровностях. Шесть. Шесть. Шесть.
Тишина в траншее стала осязаемой. Жан застыл, глядя на кости, словно на ядовитых змей.
– Ты… – голос сорвался на визг. – У тебя заряженные! Я видел, как ты крутил пальцами!
– Следи за языком, щенок, – генуэзец медленно потянулся к кинжалу Жана, уже лежащему на кону. – Или я отрежу его тебе этим же ножом.
– Верни! – Жан рванулся вперед, пытаясь накрыть кинжал рукой.
Паоло был быстрее. Удар кулаком в лицо – короткий, без замаха. Хруст носа. Жан отлетел назад, в облаке пыли, опрокинув баклагу с теплой водой. Генуэзец уже стоял на ногах, в руке блеснуло лезвие – не выигранного стилета, а собственного широкого ножа.
– Ну давай, крыса, – прошипел он. – Дай мне повод.
Остальные солдаты, до этого вяло наблюдавшие за игрой, оживились. Драка – хоть какое-то развлечение в этом аду. Никто не спешил разнимать.
Жан, сплевывая кровь, пополз назад, шаря рукой по земле в поисках камня. В глазах – страх пополам с яростью загнанного зверька.
Звук точильного камня прекратился.
Это произошло мгновенно. Виктор не встал – он просто перестал быть частью пейзажа. Тяжелая голова медленно повернулась. Хруст позвонков прозвучал громко, сухо, как выстрел арбалета. Ледяные глаза, лишенные всякого выражения, сфокусировались на генуэзце.
Паоло замер. Нож в руке дрогнул. Он был опытным бойцом, прошел Италию и византийские войны, но взгляд этого гиганта заставлял внутренности сжиматься. Это был не взгляд человека, оценивающего противника. Так мясник смотрит на тушу, выбирая место для удара топором.
Виктор не сказал ни слова. Просто положил точильный камень на землю. Медленно. Аккуратно. Затем взял фальшион за рукоять и поднялся. Тень накрыла траншею. Огромный, в пробитом и залатанном гамбезоне, он казался скалой, выросшей из земли.
– Это мое дело, Бессмертный, – неуверенно буркнул генуэзец, делая шаг назад. – Он проиграл. Честно.
Виктор сделал шаг. Один. Тяжелый сапог вдавил пыль. Расстояние сократилось вдвое. Фальшион в руке висел свободно, острием вниз, но расслабленность эта была обманчива – как у сжатой пружины катапульты.
Генуэзец сглотнул, кадык дернулся.
– Забирай кинжал, – быстро сказал он, пиная стилет в сторону Жана. – Подавись. Ненормальные…
Он сплюнул, пытаясь сохранить остатки достоинства, и, подхватив свои монеты, боком попятился к выходу из траншеи, к своим землякам.
Виктор смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом бруствера. Только тогда напряжение в широких плечах спало. Едва заметно.
Жан, утирая разбитый нос рукавом, подхватил свой кинжал и прижал к груди, как святыню.
– Он жульничал, Виктор, клянусь, – затараторил он, голос гундосил. – У него кости с ртутью, я слышал, как они стучат не так… Спасибо. Я думал, он мне глотку перережет.
Ответа не последовало. Виктор уже вернулся на свое место. Снова сел, привалившись к стене. Взял камень. Вжик. Вжик.
– Воды бы, – Жан грустно посмотрел на опрокинутую баклагу. Лужа быстро впитывалась в сухую землю, оставляя темное пятно. – Последнюю разлили. Теперь до вечера ждать водовозов. А там опять драка будет у бочки…
Жара продолжала давить. Мухи, привлеченные запахом свежей крови из носа Жана, роились тучей. Виктор ленивым движением поймал одну на лету. Сжал кулак. Разжал. Черная точка упала в пыль.
Со стороны города донесся странный звук. Не крик, не лязг оружия. Гудение. Словно огромный улей растревожили. Звук нарастал, перекатываясь через стены.
В траншею спрыгнул сержант Бертран. Лицо багровое, лысина блестит от пота, шрам на черепе налился кровью. Во рту – неизменная щепка, которую он перекатывал из угла в угол.
– Подъем, мясо, – голос сержанта был тихим, но в вязком воздухе прозвучал как гром. – Хватит задницы греть.
Солдаты зашевелились, неохотно поднимаясь.
– Что, сарацины на прорыв пошли? – спросил кто-то с надеждой. Лучше бой, чем это ожидание.
Бертран сплюнул щепку. Усмешка исказила его сломанное лицо, обнажая желтые зубы.
– Лучше. Или хуже. Смотря как посмотреть.
Он махнул рукой в сторону Акры.
– Белый флаг. Гарнизон сдается. Саладин не придет.
Тишина повисла на секунду, а затем взорвалась. Где-то вдалеке, у королевских шатров, уже ревели трубы. Крик «Победа!» катился по лагерю, набирая силу, как лавина. Солдаты в траншее переглядывались, не веря. Два года. Два года грязи, крови, дизентерии и смерти. И все кончилось? Вот так просто?
– Значит… домой? – Жан шмыгнул носом, размазывая кровь по лицу. Глаза его расширились. – Мы победили?
Виктор перестал точить меч. Он поднял голову, прислушиваясь к нарастающему реву толпы. В этом крике радости ему слышалась фальшь. Зверь внутри ворочался, недовольный. Война не кончилась. Она просто сменила маску.
Бертран подошел к Виктору, пнул его сапог носком своего.
– Не расслабляйся, здоровяк. В городе полно вина, баб и золота. И столько же злых сарацин, которых нам придется охранять, пока короли не поделят выкуп. Самое веселое только начинается. Вставай. Ричард хочет видеть гвардию у ворот, когда будут выносить ключи.
Виктор медленно поднялся, убирая точильный камень в поясной мешок. Он посмотрел на свои руки. Грязь въелась в кожу так глубоко, что казалась татуировкой, переплетаясь с древними рунами.
– И умойся, ради всего святого, – буркнул Бертран, оглядывая его. – Выглядишь как упырь, только что вылезший из могилы.
Виктор провел ладонью по лицу. Жесткая щетина царапнула кожу. Взгляд скользнул в сторону, туда, где за линией оцепления, в руинах сожженной деревни, ждала Елена.
Победа.
Слово было пустым. Значение имело только одно: сегодня ночью не нужно будет убивать. Сегодня ночью можно будет уйти.
Он вложил фальшион в ножны. Щелчок гарды утонул в общем шуме. Движения оставались экономными, ни одного лишнего жеста. Поднял с земли шлем – простой, железный, без украшений. Надел. Мир сузился до узкой смотровой щели.
– Идем, Жан, – голос Виктора прозвучал впервые за день. Глухой, низкий, похожий на скрежет камней на дне реки.
«Крыса» подскочил, радостно кивая, позвякивая амулетами на шее.
– Идем! Господи, идем! В Акру! Я найду там шелк, настоящий шелк…
Они вышли из траншеи под палящее солнце. Лагерь бурлил. Люди обнимались, кто-то плакал, кто-то уже откупоривал бочонки. Но Виктор шел сквозь толпу как ледокол, не задевая никого, но и не уступая дороги. Взгляд из-под шлема сканировал пространство. Привычка. Даже когда объявляют мир, спина ждет удара.
Впереди, над стенами проклятого города, поднимались стяги крестоносцев. Белое полотно с крестом медленно разворачивалось на горячем ветру, который наконец подул с моря.
Запах гари сменился запахом соли. И чабреца. Фантомным запахом, который жил только в голове Виктора, но был реальнее всей этой войны.
Ждать оставалось недолго.
Шум празднующего лагеря остался далеко внизу, превратившись в невнятный гул, похожий на рокот прибоя. Здесь, на вершине старого холма, поросшего жестким кустарником и развалинами какой-то древней кладки, воздух был другим. Чистым. Соленым. Ветер с моря сдувал пыль, выдувал из легких смрад траншей, уносил прочь крики пьяной радости и стоны раненых.
Солнце клонилось к закату. Огромный красный диск касался воды, превращая Средиземное море в расплавленную медь. Дорожка света бежала по волнам, упираясь прямо в берег, словно мост в другой мир.
Фигура на краю обрыва казалась крошечной на фоне этого пылающего неба.
Елена сидела на поваленной мраморной колонне, поджав ноги. Темные волосы выбились из-под платка, ветер трепал их, бросая в лицо. Руки, огрубевшие от стирки и работы с травами, покоились на коленях. Спокойствие. Никакой суеты. Только взгляд, устремленный за горизонт.
Виктор остановился в десяти шагах. Подошвы сапог бесшумно вмяли сухой мох. Зверь внутри, привыкший сканировать угрозы, затих, свернулся клубком. Здесь угроз не было.
Запах ударил раньше, чем удалось подойти ближе. Тимьян. Дешевое оливковое мыло. Запах дома, которого никогда не было, но который память тела узнавала безошибочно. Этот аромат перебивал всё: и железо доспехов, и застарелый пот, и въевшуюся в поры гарь.
Тень упала на женщину. Елена не вздрогнула, не обернулась резко. Просто подняла голову.
Темные, цвета гречишного меда глаза встретились с ледяной синевой. В ее взгляде не было страха – того липкого ужаса, который испытывали остальные, глядя на «Бессмертного». Только тепло. И усталость.
– Шумно, – тихо произнесла она. Смесь арабских слов и ломаного франкского наречия звучала мягко, гортанно.
Виктор подошел ближе. Громадина в грязном гамбезоне рядом с хрупкой женской фигуркой выглядела нелепо, пугающе. Медведь и птица.
– Акра пала, – голос проскрежетал, как жернова. Горло отвыкло от долгих фраз.
Елена кивнула. Тонкие пальцы поправили прядь волос.
– Я слышала колокола. И крики. Значит… конец?
– Пауза.
Виктор опустился на землю рядом с колонной. Движение вышло тяжелым, доспехи глухо звякнули. Ноги гудели после дня стояния в строю. Он снял шлем, положил на траву. Ветер тут же коснулся мокрых волос, холодя кожу. Приятно.
Елена протянула руку. Ладонь коснулась широкого плеча, обтянутого стеганой тканью. Легкое касание, почти невесомое, но оно прошило тело током сильнее, чем удар булавой. Мышцы, каменные от напряжения последних месяцев, дрогнули и расслабились.
– Пауза – это хорошо, – сказала она, глядя на профиль гиганта. Грубый, рубленый, со шрамом на скуле, который уже почти затянулся, оставив лишь светлую полосу. – Пауза – это время дышать.
Виктор повернул голову. Смотрел не на море, а на нее. На смуглую кожу, на сетку мелких морщинок у глаз, на обкусанные губы. В этом лице было больше жизни, чем во всем золоте Ричарда.
Он медленно поднял свою руку. Огромная ладонь, покрытая коркой запекшейся грязи и старыми мозолями, зависла в воздухе, не решаясь коснуться. Слишком грубая. Слишком опасная. Способная ломать хребты и давить черепа.
Елена сама подалась вперед, прижалась щекой к этой страшной ладони. Закрыла глаза.
– Теплая, – шепнула она.
Виктор замер. Дыхание перехватило. Он чувствовал биение жилки на ее виске. Тук-тук-тук. Хрупкая жизнь, доверчиво прильнувшая к инструменту смерти.
– Аль-бахр, – вдруг сказала Елена, открывая глаза и указывая на море.
Виктор нахмурился, не понимая.
– Море, – пояснила она, снова переходя на франкский, а потом повторила на своем языке, медленно, по слогам: – Аль-бахр. Скажи.
– Аль… бахр, – язык с трудом повернулся, выговаривая гортанный звук.
– Хорошо, – уголки ее губ дрогнули в улыбке. – А это… – она указала на небо, где загорались первые звезды. – Сама.
– Сама.
– А это… – палец коснулся груди Виктора, прямо там, где под слоями ткани и плоти билось сердце. – Кальб. Сердце.
– Кальб, – повторил он. Слово звучало коротко, жестко, как удар.
– Кальб… хаджар, – она покачала головой, глядя ему в глаза. – Каменное сердце. Так говорят солдаты. Но они врут.
Елена взяла его руку, лежащую на ее щеке, и перенесла на свою грудь. Под грубой тканью платья тоже стучало. Быстрее, тревожнее.
– Здесь страх, – сказала она просто. – Всегда страх. Что ты не придешь. Что «пауза» кончится. Что Зверь заберет человека.
Виктор молчал. Слова застревали в горле. Он хотел сказать, что Зверь на цепи. Что пока она рядом, цепь крепка. Но слов не было. Было только ощущение тепла ее тела и запаха чабреца, заполняющего легкие.
Вместо ответа он сделал то, чего не делал… никогда? Или просто не помнил.
Лицевые мышцы, привыкшие к каменной маске безразличия или оскалу ярости, дрогнули. Шрамы натянулись. Это было больно. Непривычно. Кожу словно ломало изнутри.
Губы растянулись. Не в ухмылке, не в гримасе. В улыбке. Кривой, тяжелой, неумелой, но настоящей.
Елена замерла, глядя на это чудо. Впервые ледяные глаза не светились холодом, а потеплели, став похожими на весеннее небо, а не на зимний лед. Тапетум, кошачий отблеск на дне зрачка, погас.
– Не камень, – прохрипел Виктор, и голос его сорвался. – Не камень.
Она засмеялась. Тихий, серебристый смех, похожий на звон ручья. Этот звук, казалось, мог остановить любую армию.
– Нет, – она погладила его по жесткой щетине. – Не камень. Ты улыбаешься. Страшно, конечно, будто гора трескается, но… красиво.
Виктор выдохнул. Глубоко, до дна. Напряжение, державшее позвоночник месяцами, ушло в землю. Он наклонился и уткнулся лбом в ее плечо. Вдохнул запах. Спрятался. Спрятался от войны, от Ричарда, от Одина, от крови на руках.
Здесь, на обрыве, над морем, окрашенным закатом в цвет крови, мир сузился до двух человек.
– Завтра войдем в город, – глухо сказал он куда-то в складки ее платья. – Найду дом. Крепкий. С толстыми стенами. Никто не тронет.
– Дом, – эхом отозвалась Елена. – Бейт. Хорошее слово.
– Бейт, – повторил Виктор.
Солнце окончательно утонуло в море. Небо стало фиолетовым, густым. На горизонте, над захваченной Акрой, поднимался дым – уже не от войны, а от костров и очагов. Но здесь, наверху, было тихо.
Виктор сидел, закрыв глаза, и слушал, как бьется ее сердце. Тук-тук-тук. Ритм жизни. Якорь, удерживающий его в этом мире.
В этот момент он поверил. Поверил в ложь, которую сам себе придумал. Что война может кончиться. Что солдаты могут стать строителями. Что Зверь может уснуть навсегда.
Рука Елены перебирала жесткие, короткие волосы на его затылке.
– Спи, – шепнула она. – Я посторожу.
И Скала, Бессмертный, Убийца – уснул. Впервые за долгие месяцы без сновидений о горящих людях и отрубленных головах. Просто темнота. Теплая и пахнущая травами.
Торговые ряды возникли стихийно, как грибы на навозной куче, едва разнеслась весть о перемирии. Пространство между лагерем крестоносцев и стенами Акры, еще вчера простреливаемое лучниками, теперь бурлило. Сюда стеклись маркитанты, еврейские менялы, армянские купцы, умудрявшиеся торговать даже в аду, и просто ушлые солдаты, сбывающие трофеи.
Гум. Гвалт. Смесь языков – латынь, французский, английский, арабская вязь проклятий и греческая скороговорка. В воздухе висела густая взвесь пыли, запаха жареной баранины, специй и немытых тел.
Виктор двигался сквозь толпу как ледокол через шугу. Плечи раздвигали людской поток. Взгляды, натыкаясь на массивную фигуру в латаном гамбезоне и с тяжелым тесаком на поясе, отскакивали. Дорогу уступали не из вежливости – из инстинкта самосохранения.
Жан «Крыса» семенил рядом, едва поспевая, ныряя под локти прохожих, уворачиваясь от копыт мулов. Глаза парня бегали, сканируя прилавки – грубо сколоченные доски или просто расстеленные на земле ковры.
– Вина бы, Виктор, – канючил оруженосец, дергая носом. – Тут кипрское продают, сладкое, как кровь девственницы. Или меда. У меня еще остались монеты…
Молчание. Широкий шаг не замедлялся. Цель была не в вине.
Взгляд голубых глаз игнорировал лотки с оружием – ржавые сарацинские сабли, погнутые шлемы, связки стрел. Игнорировал горы тряпья. Игнорировал клетки с тощими курицами.
Нужно было другое. Что-то, чему не место на войне.
– Эй, здоровяк! – беззубый торговец тряс перед лицом связкой сушеной рыбы. – Треска! С севера! Почти свежая!
Рука Виктора мягко, но непреклонно отодвинула рыбу вместе с торговцем.
Впереди, под полосатым навесом, сидел старый сириец. Перед ним на бархатной тряпке, удивительно чистой для этого гадюшника, лежали безделушки. Серебро. Немного золота. Вещи, снятые с трупов или вынесенные из города тайком.
Виктор остановился. Тень накрыла прилавок.
Сириец поднял голову. Глаза умные, темные, обрамленные сетью морщин. Торговец не испугался, лишь слегка поклонился.
– Ищет воин? – спросил он на ломаном лингва франка. – Клинок? Кинжал?
Виктор покачал головой. Медленно опустился на одно колено, чтобы быть ближе к товару. Огромная ладонь зависла над бархатом.
Пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или горло врага, казались здесь чужеродными инструментами. Грубые, в шрамах, с въевшейся под ногти чернотой.
Взгляд скользил по предметам. Серебряное кольцо с бирюзой. Слишком маленькое. Бронзовый браслет. Грубо. Серьги. У Елены не проколоты уши… или проколоты? Память не давала картинку.
Внимание зацепилось за блеск.
Гребень. Серебряный, потемневший от времени, но изящный. Тонкая работа. На спинке выгравированы птицы, сплетающиеся крыльями. Вещь хрупкая, почти невесомая.
Виктор взял гребень. Металл холодил кожу. На фоне мозолистой ладони вещица смотрелась как игрушка.
– Хороший выбор, – кивнул сириец, цокнув языком. – Дамасская работа. Старая. Серебро чистое, не чернеет от яда. Для королевы… или для той, кто дороже королевы.
Жан заглянул через плечо, присвистнул.
– Ты чего удумал, командир? Это ж бабская цацка. Стоит как добрая кольчуга.
Виктор не слушал. Он видел другое. Темные, густые волосы, пахнущие дымом и травами. Как этот гребень проходит сквозь них, распутывая колтуны. Как рука Елены касается серебряных птиц.
– Сколько? – голос прозвучал глухо, как из бочки.
Сириец прищурился, оценивая покупателя. Увидел отсутствие гербов, старый гамбезон, но и спокойную уверенность хищника.
– Десять динаров. Или две золотые монеты франков.
– Грабеж! – взвизгнул Жан, выскакивая вперед. – Ты на солнце перегрелся, старик? За кусок железяки? Да я за два золотых куплю коня! Ну, осла точно!
Торговец развел руками, не меняясь в лице.
– Вещь редкая. Красота стоит дорого. Война кончится, красота останется.
Жан набрал воздуха для новой тирады, загибая пальцы, готовясь торговаться до хрипоты.
Виктор молча полез в кошель на поясе. Звякнуло. На бархат упали три тяжелые золотые монеты. Византийские солиды, трофеи с Кипра. Больше, чем просил торговец. Намного больше.
Жан поперхнулся воздухом. Сириец замер, глядя на золото, потом быстро накрыл монеты ладонью, словно боясь, что гигант передумает.
– Цена… достойная, – торговец склонил голову ниже. – Пусть она принесет радость, господин.
Виктор уже поднимался. Гребень исчез в широком рукаве, спрятанный ближе к телу, к теплу.
– Идем, – бросил он Жану.
– Ты… ты сумасшедший! – прошептал оруженосец, семеня следом и оглядываясь на довольного сирийца. – Три солида! Мы могли бы неделю пить! Мы могли бы купить… да что угодно! Зачем⁈
Виктор не ответил. Он шел к выходу из рынка. Солнце садилось, окрашивая пыль в багровые тона. Внутри, под грубой тканью, серебряные птицы касались кожи предплечья.
Подарок.
Слово было новым. Странным. Раньше руки только брали – жизни, еду, трофеи. Теперь они хотели отдать.
Сумерки сгущались быстро, как всегда на юге. Синие тени выползали из расщелин, заливая каменистую пустошь, отделяющую лагерь от руин старой деревни. Здесь, вдали от костров армии, было тихо. Лишь цикады трещали, надрываясь, да где-то выл шакал.
Тропинка вилась между остатками каменных стен, поросших колючкой. Виктор знал каждый камень здесь. Ноги ступали мягко, перекатом, не создавая шума. Привычка разведчика, въевшаяся в подкорку. Жан отстал еще у границы лагеря, увлеченный игрой в кости у какого-то костра.
Одиночество не тяготило. Наоборот. Впервые за долгое время в груди росло нетерпение. Не жажда крови, а желание увидеть глаза. Увидеть улыбку. Показать серебряных птиц.
Шаг ускорился.
Запах гари стал отчетливее. Не старой, въевшейся, а свежей. Дым костра.
Виктор замер. Ноздри раздулись, втягивая воздух. К запаху дыма примешивалось другое. Кислое вино. И мужской пот. Чужой.
В развалинах дома, где укрывалась Елена, горел огонь.
Зверь внутри, дремавший весь день, мгновенно открыл глаза. Шерсть на загривке встала дыбом. Сердце сбилось с ритма, переходя в боевой режим. Тук-тук. Медленно. Тяжело.
Движение вперед стало текучим, бесшумным. Тень среди теней.
Голоса. Громкий, лающий смех. Пьяный.
– … да не ломайся ты, черномазая!
– Гляди, какая дикая. Кусается!
Виктор вышел из-за полуразрушенной стены.
Картина врезалась в сознание, застыв на мгновение, как вспышка молнии.
Костер в центре двора. У огня – трое. Солдаты. Не рыцари, пехота. Грязные стеганки, на одной нашит красный крест, но сейчас он казался клеймом. На земле валяется разбитый кувшин.
Елена в углу, прижатая к каменной кладке. Платок сорван, черные волосы разметались. Платье порвано на плече. В руке она сжимает камень – жалкое оружие против троих мужчин. Глаза огромные, полные ужаса и решимости дорого продать жизнь.
Один из солдат, долговязый, с рыжей бородой, тянул к ней руки, пытаясь схватить за запястье. Двое других гоготали, подбадривая приятеля.
– Давай, Мишель! Покажи ей французскую любовь!
Мир сузился в точку. Исчезли звуки цикад. Исчезло небо. Осталась только красная пелена и пульсация в висках.
Хруст ветки под сапогом Виктора прозвучал как выстрел.
Трое обернулись. Пьяные ухмылки сползли с лиц не сразу. Мозг, затуманенный дешевым вином, с трудом обрабатывал информацию. Из темноты на свет выплыла гора. Не человек – оживший кошмар в доспехах.
Лицо Виктора было страшным. Не гневным – абсолютно пустым. Только глаза, вспыхнувшие в отсвете костра, светились нечеловеческим, фосфоресцирующим голубым светом. Tapetum lucidum. Глаза волка, смотрящего на добычу.
– О, еще один, – икнул один из зрителей, хватаясь за рукоять меча. – Вали отсюда, приятель. Мы перв…
Договорить он не успел.
Виктор не доставал фальшион. Меч – это оружие воина. Для врагов. Здесь были не враги. Здесь было мясо. Гниль.
Рывок. Скорость невозможная для такой массы. Воздух свистнул.
Удар кулаком. Сверху вниз. В темя говорившего.
Звук был влажным и хрустящим. Как будто лопнул спелый арбуз. Череп не выдержал. Солдат просто сложился, как тряпичная кукла, колени подогнулись, и он рухнул мешком, даже не вскрикнув.
Тишина. Секундная, звенящая тишина.
Двое оставшихся застыли. Хмель вылетел из голов мгновенно, сменившись животным ужасом.
– Дьявол! – взвизгнул рыжий, отшатываясь от Елены. Он выхватил нож.
Виктор шагнул к нему. Нож чиркнул по гамбезону, прорезал ткань, царапнул кожу на боку. Боль? Нет. Лишь раздражение.
Рука – огромная лапа – метнулась вперед. Пальцы сомкнулись на лице рыжего. Полностью накрыли его, вдавливая нос внутрь, закрывая рот.
Рывок. Тело солдата оторвалось от земли. Виктор поднял его одной рукой, как щенка. Ноги жертвы болтались в воздухе, руки бессильно царапали предплечье гиганта, пытаясь разжать стальной захват.
Виктор посмотрел на третьего. Тот пятился к стене, трясущимися руками пытаясь вытащить меч из ножен. Клинок застрял.
– Не надо… – прошептал он. – Господи, не надо…
Виктор с силой швырнул тело, которое держал, в стену. Глухой удар. Рыжий сполз по камням, оставляя кровавый след. Больше не двигался.
Остался последний. Он бросил меч и упал на колени, закрывая голову руками.
– Пощади! Бес попутал! Мы не знали!
Виктор подошел. Тень накрыла скулящего человека.
Внутри что-то требовало разорвать. Вцепиться зубами в глотку. Выпустить кишки. Показать, что бывает с теми, кто трогает Его.
Взгляд метнулся к Елене.
Она все еще стояла в углу, прижав камень к груди. Но смотрела не на мародеров. Смотрела на него. На Виктора. В глазах больше не было страха перед солдатами. В них был ужас перед тем, кто пришел ее спасать.
Она видела, как светятся его глаза. Видела, как быстро затягивается порез на боку. Видела Зверя.
Это отрезвило. Холодная волна прошла по спине.
Виктор выдохнул. Разжал кулаки.
Он наклонился к последнему мародеру, схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги. Приблизил лицо вплотную.
– Беги, – шепот, похожий на шелест песка в могиле.
Солдат не заставил себя ждать. Он рванул в темноту, спотыкаясь, падая, ползя на четвереньках, лишь бы дальше от этого места, от этих светящихся глаз.
Виктор остался стоять посреди двора. Два тела лежали неподвижно. Кровь впитывалась в сухую землю.
Он медленно повернулся к Елене.
Стыд. Жгучий, незнакомый стыд обжег внутренности. Он хотел принести ей праздник. Серебряных птиц. А принес смерть и кровь. Как всегда.
Руки, все еще дрожащие от адреналина, потянулись к рукаву. Пальцы нащупали холодный металл гребня.
Он достал его. Маленький кусочек чистого серебра посреди грязи и насилия.
Елена смотрела на него. Грудь ходила ходуном. Она медленно разжала пальцы, и камень упал на землю. Тук.
Она сделала шаг. Потом еще один. Обошла тела, стараясь не смотреть на них. Подошла к Виктору.
Он ждал, что она убежит. Или закричит.
Но она взяла его руку. Ту самую, которая только что раздробила череп. Повернула ладонью вверх. Положила свою щеку на грязную, залитую чужой кровью кожу.
– Спасибо, – тихо сказала она.
Виктор замер. Зрачки сузились, свет в глазах погас, возвращаясь к обычному голубому оттенку.
Он протянул ей гребень. Неуклюже. Молча.
Елена взяла подарок. Пальцы коснулись гравировки. Слеза скатилась по щеке, оставляя чистую дорожку на пыльном лице.
– Красиво, – прошептала она. – Птицы. Свободные.
Она подняла глаза на него.
– Ты не Зверь, Виктор. Звери убивают ради забавы. Ты защищал. Это… человеческое.
Виктор покачал головой. Он знал правду. Ему нравилось убивать. Секунду назад он наслаждался хрустом костей. И это пугало его больше всего.
Но он промолчал. Просто обнял ее, закрывая собой от вида трупов, от костра, от всего мира. Огромная рука легла на ее спину, создавая кокон.
– Уйдем, – хрипнул он. – Другое место. Здесь… грязь.
– Уйдем, – согласилась она, сжимая гребень так сильно, что птицы, казалось, отпечатаются на ладони.
Они уходили в темноту, оставляя за спиной догорающий костер и мертвецов. Серебряный гребень блестел в руке женщины, как маленькая звезда, упавшая в ад.
Мир был хрупок. Счастье висело на волоске. И Виктор поклялся себе, что перегрызет глотку любому, кто попытается этот волосок порвать.
Но он еще не знал, что Судьба уже занесла нож. И имя этому ножу было – Завтра.
Ворота Акры открывались со стоном. Огромные, окованные медью створки, которые два года держали удары таранов и камней, теперь подавались медленно, неохотно, словно старый зверь разжимал челюсти, выпуская добычу. Петли скрежетали, осыпая ржавчину.
Пыль столбом. Солнце в зените выжигало тени, делая мир плоским и контрастным.
Тишина. Никаких труб, никаких криков «Deus Vult». Момент был слишком тяжелым для триумфа.
Из черного провала ворот потекли люди. Гарнизон. Защитники. Те, кто держал город против объединенной мощи Европы.
Это были не воины. Тени. Скелеты, обтянутые пергаментной кожей. Глаза провалились в черепа, губы потрескались. Они шли, спотыкаясь, опираясь на копья как на посохи. Доспехи висели на них мешками. Запаха еды не было – от колонны несло ацетоном и болезнью. Голод.
Напротив, в сверкающем строю, стояли победители. Рыцари в полированных латах, сытые кони, яркие попоны, шелковые знамена, трепещущие на ветру. Контраст резал глаз. Золото против пыли. Жир против костей.
