Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 46 страниц)
Глава 9
17 марта 1194 года. Полночь. «Усталая Нимфа», «Красный альков».
Дверь захлопнулась, отсекая шум борделя, но не его дух. Внутри «Красного алькова» тишина казалась ватной, липкой, готовой в любой момент взорваться. Свечи, расставленные по углам (одна из них нарочито коптила), выхватывали из полумрака лица гостей.
Три фигуры. Три мира, столкнувшихся в одной грязной точке вселенной.
Кардинал Раньери был похож на жабу, которую нарядили в бархат. Он сбросил плащ, оставшись в темно-фиолетовой сутане, ткань которой натянулась на его обширном брюхе. Его лицо, рыхлое и влажное, блестело от пота и алчности. Глаза бегали, ощупывая комнату, но не с отвращением, а с жадным любопытством вуайериста, дорвавшегося до замочной скважины.
Брат Доминик был его противоположностью. Черный монолит. Он остался в плаще, капюшон был откинут, открывая выбритое тонзурой темя и лицо, высеченное из могильного камня. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и сканировал пространство. Его ноздри раздувались, втягивая запах греха, словно ищейка, почуявшая серу. Он ненавидел это место. Он ненавидел «торговца». И, судя по всему, он презирал своего спутника, но долг есть долг.
Послушник Тома жался к стене, стараясь слиться с обоями. Он выполнил свою роль и теперь хотел исчезнуть.
– Где товар? – голос Кардинала дрожал. Он не мог ждать. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно перебирали четки, но молитва явно не шла ему на ум.
Сидеть в глубоком кресле, скрывая лицо в тени капюшона, было удобно. Поза хозяина положения. На столе перед «торговцем» лежал свиток, перевязанный шнурком из верблюжьей шерсти. Рядом – пузатая бутыль с «особым» вином и четыре кубка.
– Товар перед вами, Ваше Высокопреосвященство, – голос прозвучал с сильным восточным акцентом, хрипло и подобострастно. – Но сначала… не желаете ли промочить горло? Путь через трущобы утомителен, а воздух здесь… густой.
Рука в грязной перчатке потянулась к бутыли.
– Мы не пить пришли, – отрезал Доминик. Его голос был сухим щелчком хлыста. – Покажи свиток. Мы проверим подлинность, заплатим и уйдем. Это место… оскверняет.
– Как угодно, святой отец. Как угодно.
Пальцы медленно развязали шнурок. Пергамент с тихим шуршанием развернулся.
В слабом свете свечей древние коптские буквы казались живыми пауками. Текст был виден отчетливо. Фрагменты, склеенные временем и песком.
«…Иуда сказал Ему: „Я знаю, кто Ты и откуда Ты пришел. Ты не от людей…“»
Раньери подался вперед. Он буквально навалился на стол, едва не опрокинув кубки. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым.
– Deus meus… – прошептал он, пожирая текст глазами. – Это оно. Кодекс. Подлинник. Видишь, Доминик? Видишь структуру волокон? Чернила… они выцвели в охру, а не в серый, как подделки. Это второй век. Или третий.
Доминик приблизился. Он смотрел на пергамент не с вожделением, а с ненавистью. Для него это была не реликвия, а яд. Ересь, застывшая в коже.
– Это текст предателя, – процедил Инквизитор. – Он должен быть сожжен. Зачем он тебе, Кардинал?
– Чтобы знать! – огрызнулся Раньери, не отрывая взгляда. – Врага надо знать в лицо, брат. Это… это оружие веры.
Он протянул руку, желая коснуться пергамента.
– Осторожно! – «торговец» накрыл свиток ладонью. – Сначала золото. И… тост. За успешную сделку. У нас на Востоке не принято делать дела на сухую глотку. Это дурной знак. Шайтан может попутать.
– Я заплачу! – Раньери махнул Томе. Послушник, дрожа, выложил на стол тяжелый мешок.
Звон золота наполнил комнату. Звук, который меняет судьбы.
– Прекрасно.
Рука «торговца» ловко разлила вино по кубкам. Темная, густая жидкость плеснулась в металл. Аромат миндаля и муската поплыл по комнате, смешиваясь с вонью дешевых духов.
– За истину, – провозгласил Виктор, поднимая свой кубок (в котором вина было на донышке, и пить он его не собирался). – И за тех, кто не боится смотреть в бездну.
Кардинал схватил кубок. Жажда – физическая и духовная – мучила его. Он выпил залпом, пролив несколько капель на сутану.
– Ex veritas! – выдохнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Хорошее вино. Крепкое. Сладкое.
Доминик стоял неподвижно. Он не притронулся к чаше.
– Пейте, брат Доминик, – Раньери уже потянулся к свитту, пряча его за пазуху. – Не обижайте хозяина. Мы уходим. Сделка совершена.
Инквизитор колебался. Ему хотелось уйти немедленно. Отказ выпить мог спровоцировать конфликт с этим странным, опасным типом. А конфликт в борделе…
Он взял кубок. Поднес к губам. Понюхал. Пахло вином. Хорошим церковным вином.
Сделал глоток. Маленький. Чисто символический. Чтобы соблюсти этикет и увести этого идиота-кардинала отсюда.
Этого было достаточно.
Исаак-аптекарь знал свое дело. «Дыхание Асмодея» всасывалось через слизистую мгновенно. К тому же, в тесной, натопленной комнате, где воздух не двигался, пары зелья уже начали работать, проникая в легкие с каждым вдохом.
– Теперь уходите, – «торговец» спрятал золото. – Но… кажется, дверь заело.
Тома дернул ручку. Дверь не поддалась.
– Заперто! – пискнул он.
– Странно. Видимо, Мадам решила, что мы хотим уединения. Подождите. Сейчас откроют.
Это была ложь. Дверь была открыта. Но паника – лучший катализатор для яда.
Первым повело Кардинала.
Он вдруг схватился за ворот сутаны.
– Жарко… – прохрипел он. Его лицо начало наливаться пунцовым цветом. Глаза заблестели лихорадочным, безумным огнем. – Почему здесь так жарко? Как в печи… Как в Геенне…
Он рванул ворот. Пуговицы отлетели, покатившись по полу.
Доминик покачнулся. Он схватился рукой за край стола, чтобы не упасть. Мир вокруг него дрогнул. Стены «Красного алькова», обитые гнилым бархатом, вдруг начали дышать. Ткань шевелилась, словно живая плоть, сочащаяся кровью.
– Что… что ты нам дал? – голос Инквизитора прозвучал глухо, словно из бочки. Язык стал тяжелым, непослушным.
– Вино истины, святой отец. Оно показывает то, что скрыто внутри.
В этот момент из-за ширмы (где они прятались по приказу Виктора) вышли «девочки». Луция и Мара.
Они не были красавицами. У Луции не хватало переднего зуба, а Мара была слишком тощей. Они были одеты в полупрозрачные, драные тряпки, которые скорее подчеркивали убожество их тел, чем скрывали его.
Но для Кардинала, чей мозг уже плавился в химическом огне афродизиака и белены, они преобразились.
Он увидел не шлюх. Он увидел вавилонских блудниц, сияющих неземной, порочной красотой. Их кожа светилась, их глаза обещали райское наслаждение.
– О… – выдохнул Раньери, и слюна потекла с его губ. – Ангелы… Падшие ангелы… Идите к папочке… Папочка отпустит вам грехи… Все грехи…
Он шагнул к ним, раскинув руки. Свиток «Евангелия Иуды» выпал из-за пазухи и покатился по грязному ковру.
– Нет! – рявкнул Доминик, пытаясь перехватить Кардинала. – Раньери! Остановись! Это демоны! Это морок!
Но Инквизитор сам едва стоял на ногах. В его глазах Луция превратилась в суккуба с рогами и хвостом. Она скалилась, ее рот был полон острых зубов.
– Изыди! – заорал Доминик, выхватывая из-под рясы длинный, узкий стилет. – Именем Господа, изыди, тварь!
Хаос начался.
Кардинал, полностью потеряв человеческий облик, набросился на Мару. Он не был агрессивен, он был похотлив, как мартовский кот. Он хватал ее грязными руками, пытаясь задрать тунику, бормоча непристойности вперемешку с молитвами.
– Плоть… сладкая плоть… Иуда знал… Иуда любил…
Мара взвизгнула – не от страха (она видела и не такое), а от неожиданности. Она толкнула жирного прелата, и тот рухнул на кровать, увлекая ее за собой. Пружины взвыли.
Доминик, видя это, окончательно утратил связь с реальностью. Ему казалось, что Кардинала пожирает демон. Он бросился вперед с ножом, чтобы «спасти» душу брата, вырезав ее из грешного тела.
– Я очищу тебя! Огнем и сталью!
Это был момент для вмешательства. Нельзя допустить, чтобы они убили друг друга сейчас. Спектакль должен продолжаться.
Виктор встал. Он взял со стола тяжелый оловянный кувшин.
Удар по запястью Доминика был точным и жестоким. ХРУСТ. Инквизитор взвыл, роняя стилет. Оружие со звоном упало на пол.
– Не шали, святоша, – голос Виктора был спокоен, как могила. – Ножи – детям не игрушка.
Доминик обернулся к нему. Его глаза были черными провалами, расширенными зрачками, в которых плескался первобытный ужас.
– Ты… – прохрипел он. – Ты Дьявол! Я вижу рога! Я вижу пламя!
– Я хуже. Я – твой кошмар.
В этот момент Виктор схватил свечу и махнул ею перед окном. Раз. Два. Три.
Сигнал подан.
Снаружи, в переулке, послышался топот и грубая ругань.
Удар в дверь. Мощный, с разбега.
Подпиленный засов не выдержал. Дверь распахнулась с треском, вырывая петли «с мясом».
В комнату ворвались «бандиты». Трое. Грязные, вонючие, с дубинами и ножами. Щербатый и Бельмо, плюс еще один наемник с портовых доков.
– Всем стоять! – заорал Щербатый, размахивая ржавым тесаком. – Деньги на бочку, или кишки выпустим!
Кардинал на кровати даже не заметил вторжения. Он был занят попытками расстегнуть свои панталоны, путаясь в ткани и собственных ногах. Мара пыталась вырваться из-под его туши, царапая ему лицо.
Доминик, контуженный наркотиком и болью в руке, попытался принять боевую стойку. Инстинкты воина боролись с химией.
– Стража! – попытался крикнуть он, но из горла вырвалось лишь жалкое мычание.
– Вали черного! – скомандовал Виктор, отступая в тень. – Он опасен!
Бандиты, видя перед собой пьяного попа, потеряли страх. Они бросились на Доминика.
Удар дубиной пришелся Инквизитору в плечо. Он пошатнулся, но устоял. Ударил в ответ – кулаком в челюсть нападавшему. Сильно. Зубы бандита клацнули.
Но их было трое. А Доминик был один и под наркотиком.
Второй удар сбил его с ног. Его повалили, начали пинать ногами. Тяжелые сапоги врезались в ребра, в живот.
– Где золото, сука⁈
Тем временем Щербатый добрался до стола. Он сгреб мешок с монетами, оставленный Томой (послушник уже давно забился под стол и выл от ужаса).
– Есть! Уходим!
– Нет, – голос из тени остановил их. – Еще не все.
Виктор вышел на свет. Он скинул капюшон. Грим «араба» потек от жары, но глаза… Глаза узнал бы любой, кто видел его на плацу.
Доминик, лежащий на полу, сплевывающий кровь, поднял голову. Он увидел.
– Ты… – прошептал он. – Варяг…
– Привет, Доминик. Как вечеринка? Вижу, тебе весело.
Виктор подошел к Инквизитору. Тот пытался отползти, но ноги не слушались. Галлюцинации превращали лицо варяга в морду чудовища, но разум, пробиваясь сквозь бред, кричал об опасности.
В углу комнаты стояла большая деревянная лохань. В ней Мадам держала воду для омовения (которую меняли раз в неделю) и помои. Жидкость в ней была темной, вонючей, плавали какие-то корки и тряпки.
Виктор схватил Доминика за шиворот. Поднял, как щенка.
– Ты хотел очищения, брат? – голос звучал ласково, смертельно ласково. – Ты хотел крещения? Получай.
Рывок.
Голова Инквизитора погрузилась в лохань.
Бульк.
Доминик задергался. Его руки скребли по полу, пытаясь найти опору. Он пытался кричать, но рот наполнился зловонной жижей. Помои заливали нос, глаза, уши.
Виктор держал крепко. Он не топил насмерть. Он давал прочувствовать. Секунда. Пять. Десять.
Достаточно.
Рывок вверх.
Доминик жадно хватал воздух, кашляя и отплевываясь. С его лица стекала грязь, на голове висела кожура от лимона. Он выглядел жалко. Униженно. Раздавленно.
– Вот теперь ты похож на настоящего христианина, – усмехнулся Виктор. – Смиренного и грязного.
Он отпустил Инквизитора, и тот мешком рухнул на пол, в собственную рвоту.
На кровати Кардинал Раньери наконец отключился, переусердствовав в своих попытках. Он лежал полуголый, его сутана была задрана, открывая бледные, рыхлые ноги и грязное белье. Рядом валялась Мара, поправляя прическу и сплевывая на пол.
– Свинья, – констатировала она.
Сцена была завершена. Картина маслом: «Падение Рима».
– Уходим, – скомандовал Виктор бандитам. – Оставьте их. Пусть проспятся.
– А девки? – спросил Щербатый, глядя на Луцию.
– Девок не трогать. Они свидетели. Они расскажут страже, как святые отцы перепились, устроили оргию и подрались из-за денег.
Бандиты загоготали и ринулись к выходу, унося золото.
Виктор задержался на секунду.
Он подошел к лежащему на полу свитку «Евангелия Иуды». Поднял его. Пергамент был залит вином и затоптан сапогами. Бесценная реликвия превратилась в мусор.
– Врага надо знать в лицо, Раньери, – процитировал он слова Кардинала, бросая свиток ему на грудь. – Теперь ты знаешь.
Взгляд на Доминика. Инквизитор был в сознании, но его разум плавал в тумане. Он смотрел на Виктора с животным ужасом. Он запомнит это. Запомнит этот запах, этот вкус помоев во рту и эти глаза. Но кто ему поверит? Пьяный бред опозоренного фанатика.
– Сладких снов, святоша. Завтра будет тяжелое утро.
Виктор развернулся и вышел в переулок.
Свежий ночной воздух ударил в лицо. Дождь кончился. Небо очистилось, и звезды смотрели вниз с холодным безразличием.
Он глубоко вдохнул, очищая легкие от смрада борделя.
Руки не дрожали. Совесть молчала. Это была не просто месть. Это была хирургия. Гнойник вскрыт. Теперь он должен вытечь, пачкая все вокруг.
Где-то вдалеке послышался свисток ночного дозора. Мадам, умная женщина, уже послала кого-то за стражей. Скоро здесь будет людно. Скоро весь город узнает, как отдыхают посланники Папы.
Виктор натянул капюшон и быстрой, уверенной походкой направился в сторону казарм. Ему нужно было успеть вернуться до рассвета, смыть грим и занять свое место в строю.
Самое сложное позади. Осталось только наблюдать, как рушится карточный домик чужого величия.
И, черт возьми, это было приятное зрелище.
18 марта 1194 года. Рыночная площадь Меса, Константинополь.
Утро ударило по городу как похмелье – резко, ярко и безжалостно. Солнце, выкатившееся из-за Босфора, не грело, а слепило, словно прожектор следователя, направленный в лицо преступнику. Оно высвечивало каждую трещину на мостовой, каждую кучу мусора и каждое, даже самое мелкое пятно на репутации.
Константинополь не спал. Он гудел.
Обычно в этот час на Месе – главной артерии города – слышны лишь крики торговцев, расхваливающих рыбу, да ругань погонщиков мулов. Но сегодня воздух вибрировал от другого звука.
Смех.
Злой, лающий, злорадный смех толпы. Он перекатывался от лавки к лавке, от таверны к церкви, набирая силу, как снежный ком, пущенный с горы.
Стоять в карауле у перекрестка, опираясь на алебарду, было скучно, но познавательно. Парадный шлем снова давил на виски, но под ним губы кривила едва заметная ухмылка.
Слухи в этом городе быстрее чумы.
– … и говорят, он был голый! Совсем! Только крест на пузе болтался! – вещал толстый мясник, размахивая тесаком перед носом у покупательницы.
– Да брешешь ты! – ахала та, прижимая руки к груди. – Кардинал? В Зевгме?
– Истинный крест! Мой зять в страже служит, он их выносил. Говорит, от них несло как из винной бочки. А тот, черный, инквизитор который… он вообще в лохани с помоями плавал! Головой вниз!
Толпа вокруг загоготала.
– Крещение в помоях! Новая литургия!
– А девки? Девки были?
– Говорят, две. И он их принял за ангелов! Орал: «Летите ко мне, херувимы!»
Виктор слушал. Каждое слово было музыкой. Симфонией разрушения.
Официальная версия Церкви, которую пытались протолкнуть с утра, рассыпалась в прах, не успев родиться. Глашатаи патриархата пытались объявить, что «благочестивые отцы стали жертвами разбойного нападения и отравления языческими ядами во время миссионерской деятельности в трущобах».
Но народ не обманешь. Народ знает: миссионеры не ходят в бордели с мешками золота и без охраны. И уж точно не устраивают там оргии.
Мимо строя гвардейцев проехала телега. В ней сидели скоморохи. Один, наряженный в пародию на кардинальскую шапку (сделанную из красных панталон), изображал пьяного, пытаясь оседлать свинью.
– Покайся, грешница! – орал шут, шлепая свинью по заду. – Ибо плоть слаба, а дух хочет вина!
Стражники, которые должны были разогнать это безобразие, отворачивались, пряча улыбки в усы. Авторитет Рима, который Доминик выстраивал страхом и кострами, был уничтожен за одну ночь. Страх исчез. Осталась брезгливость и насмешка. А смешной инквизитор уже не может жечь людей – спички из рук валятся.
Внезапно толпа расступилась.
Из переулка, ведущего от дворца, вынырнула фигура. Не священник. Не стражник.
Нарсес.
Евнух шел пешком, без носилок, кутаясь в скромный плащ. Его лицо было серым, губы сжаты в нитку. Он выглядел как человек, который заказал грозу, чтобы полить сад, а получил ураган, снесший дом.
Он подошел к посту гвардии. Остановился рядом с Виктором, делая вид, что разглядывает товары на лотке ювелира.
– Ты перестарался, варяг, – прошипел он, не глядя на собеседника.
– Я выполнил заказ. Клиент доволен?
– Клиент… в шоке. Весь дворец в шоке. Патриарх требует расследования. Император смеется так, что у него колики. А Кардинал Раньери…
Нарсес сделал паузу, нервно теребя край плаща.
– … Раньери и Доминик покидают город. Сегодня же. Империя объявила их «персонами нон грата» ради их же безопасности. Толпа может разорвать их, если увидит. Или закидать навозом.
– Значит, воздух станет чище.
– Ты уничтожил их, – евнух наконец повернул голову. В его глазах читался страх. – Ты не просто убил. Ты растоптал. Доминик… говорят, он сошел с ума. Он твердит о демонах, о рогатом варяге, который топил его в грехах.
– У страха глаза велики. Может, ему просто приснилось?
– Ты опасный человек, Виктор. Я думал, ты цепной пес. А ты… ты пожар.
– Огонь греет, если не совать в него руки, Нарсес. Скажи Алексею (брату императора), что путь свободен. Инквизиция больше не будет мешать его планам. По крайней мере, эта смена.
Евнух сглотнул. Он понял. Этот наемник знал больше, чем положено. Намного больше.
– Твое золото у меня. Но я не отдам его здесь. Слишком много глаз.
– Оставь себе. На чай. Или на свечи за здравие Кардинала. Мне не нужно золото за эту ночь. Я получил удовольствие бесплатно.
Нарсес отшатнулся, словно от прокаженного. Отказ от денег пугал его больше, чем угрозы. Человек, который работает не за деньги, непредсказуем.
– Береги спину, варяг. Церковь не прощает таких унижений. У них долгая память.
– У меня память длиннее. Иди, Нарсес. Не мозоль глаза. Люди могут подумать, что мы сговариваемся ограбить казну. А мы ведь честные слуги престола.
Евнух исчез в толпе, растворился, как дурной сон.
Виктор остался стоять.
Солнце поднялось выше. Стало теплее.
В конце улицы показалась процессия. Не торжественная. Позорная.
Две кареты с наглухо задернутыми шторами, окруженные усиленным отрядом городской стражи. Никаких знамен. Никаких крестов. Они уезжали тайком, как воры.
Толпа замолчала, провожая кортеж тяжелыми взглядами.
– Вон они! – крикнул кто-то.
– Иуды!
– Блудники!
Полетел камень. Ударился о борт кареты с глухим стуком. Стража сомкнула ряды, ускоряя шаг.
Внутри одной из карет, наверное, сидел Доминик. Смыл ли он запах помоев? Вряд ли. Этот запах въелся в душу. Он будет преследовать его в Риме, в кошмарах, в молитвах. Он проиграл. Не дьяволу. А человеку, который просто знал, на какие кнопки нажимать.
Виктор смотрел им вслед.
Его алиби было железным. Всю ночь он провел в казарме (официально), а свидетели – две шлюхи и три бандита – исчезли из города с полными карманами, чтобы начать новую жизнь где-нибудь в Никее. Никто ничего не докажет.
Рука полезла в поясную сумку. Нащупала там яблоко. Обычное, зеленое, кислое яблоко, купленное утром у торговки.
ХРУСТ.
Сочный звук укуса. Кислый сок брызнул на язык, смывая привкус казарменной каши.
– Вкусно, – пробормотал Виктор.
Мир вокруг продолжал вращаться. Империя гнила, интриги плелись, люди рождались и умирали. Но сегодня, в это конкретное утро, на душе было спокойно.
Он снова выжил. Он снова победил. И он снова остался один.
Взгляд скользнул по золотому куполу Святой Софии.
«Бог, если ты там есть, – подумал он без злости, просто констатируя факт. – Тебе стоит тщательнее подбирать персонал. Твои менеджеры воруют и трахают все, что движется. Но не волнуйся. Я присмотрю за лавкой».
Он доел яблоко, швырнул огрызок в сточную канаву и поправил перевязь.
– Смена караула! – раздался крик десятника.
Пора. Служба не ждет. Золотая клетка требует присутствия своего самого опасного узника.
Виктор Крид развернулся и зашагал к воротам дворца. Тяжелые сапоги уверенно печатали шаг по брусчатке вечного города.
Партия сыграна. Фигуры сметены с доски.
Но игра… Игра бесконечна.
Глава 10
Шелк и Пот
Конец марта 1194 года. Термы Зевксиппа, Константинополь.
Пар здесь был не просто воздухом – он был живым существом. Густой, молочно-белый, пахнущий эвкалиптом, разваренным дубовым веником и мужским потом, он заполнял огромное пространство терм, облизывая мраморные колонны влажным, горячим языком. Звуки в этом тумане умирали, превращаясь в вязкое эхо: плеск воды, глухие удары массажистов по жирным телесам, сдавленные стоны удовольствия и ленивый гул разговоров.
Термы Зевксиппа. Место, где Империя смывала с себя грязь, чтобы назавтра испачкаться снова.
Вода, падающая из бронзовой пасти льва в мраморную чашу, била по плечам тяжелым, горячим молотом. Струи хлестали по коже, смывая пыль плаца, оружейное масло и чужие взгляды. Мышцы, забитые многочасовым спаррингом с новичками (мясо, просто свежее мясо), жадно впитывали тепло.
Тело ныло. Приятно, тягуче. Старые шрамы – карта боли, нарисованная на коже за столетия войн – налились кровью, став пунцовыми на фоне бледного от пара торса. Рубец от ятагана под ребрами. След от арбалетного болта на плече. Рваная метка от когтей оборотня на бедре (история, которую лучше не рассказывать священникам).
Рука, жесткая как коряга, зачерпнула горсть песка из миски, стоявшей на бортике. Скраб. Грубый, простой, эффективный. Песчинки царапали кожу, сдирая омертвевший слой вместе с воспоминаниями о прошедшем дне.
Здесь, внизу, в мужском зале, царила первобытная простота. Голые тела, пар, вода. Никаких чинов. Голый стратиг ничем не отличается от голого наемника, разве что дряблостью задницы.
Но спина почувствовала это.
Взгляд.
Не тот ленивый, оценивающий взгляд сослуживцев, меряющихся шрамами и размерами. Другой. Липкий. Тяжелый. Ощутимый физически, словно прикосновение мокрого шелка к оголенным нервам. Взгляд, от которого волосы на загривке начинают шевелиться, а в паху просыпается тяжелая, темная пульсация.
Взгляд хищника? Нет. Взгляд гурмана, выбирающего кусок мяса на рынке.
Голова медленно, чтобы не спугнуть ощущение, запрокинулась назад. Вода залила лицо, заставляя зажмуриться, но сквозь пелену пара и ресниц глаза выхватили движение наверху.
Там, над основным бассейном, проходила галерея. Закрытая, затененная резными мраморными решетками. «Женская тропа». Путь, по которому благородные дамы свиты Императрицы проходили в свои, отдельные покои. Им не полагалось смотреть вниз. Но запретный плод сладок, особенно если этот плод мускулист, покрыт шрамами и стоит под струей воды, не стесняясь своей наготы.
За мраморным кружевом угадывались силуэты. Шелест шелка. Тихий, возбужденный шепот, похожий на змеиное шипение. Блеск глаз в темноте.
– … смотри, Евдокия. Вон тот.
– Варвар?
– Убийца Инквизитора. Говорят, он может ломать хребты одной рукой…
– … а второй рукой?
– … интересно, он такой же дикий в постели?
Слова тонули в шуме воды, но смысл долетал отчетливо. Они не прятались. Они хотели, чтобы их видели. Или, точнее, чтобы их чувствовали.
Губы сами собой растянулись в ухмылке. Вода текла в рот, соленая от пота.
«Хотите шоу, суки? – мысль была ленивой, но злой. – Вы привыкли к евнухам и напомаженным мальчикам. Вы забыли, как выглядит самец, который может перегрызть глотку».
Вместо того чтобы прикрыться полотенцем, как того требовал этикет (и здравый смысл), тело сделало шаг из-под струи. На свет. В центр зала, где пар был жиже.
Вода стекала по груди, по животу, сбегая ручейками по бедрам. Мышцы напряглись, играя под кожей. Демонстрация. Откровенная, наглая, животная. Поза не статуи, а зверя, вышедшего из реки.
Наверху, за решеткой, воцарилась тишина. Шепот смолк. Слышно было только, как кто-то судорожно вдохнул воздух.
А потом…
Сверху что-то спланировало. Медленно, кружась в потоках горячего воздуха, как белый лепесток.
Платок.
Не случайность. Не «ой, уронила». Бросок. Вызов.
Квадрат белого, тончайшего дамасского шелка, расшитого золотом, опустился прямо на мокрые плиты, в шаге от босых ног.
Запах ударил в ноздри даже сквозь пар. Не эвкалипт. Жасмин. Сандал. И мускус. Густой, тяжелый запах женского возбуждения, замаскированный дорогими духами. Запах самки, у которой течка.
Вокруг бассейна затихли другие купальщики. Варяги, греки – все смотрели на этот белый квадрат на грязном полу. Кто-то присвистнул.
Наклоняться? Поднимать, как слуга, чтобы потом бежать наверх и, кланяясь, возвращать госпоже?
Черта с два.
Нога – тяжелая, мокрая ступня – наступила на шелк. Вдавила его в мокрый камень, в грязь и мыльную пену.
Сверху послышался возмущенный (или восхищенный?) вздох.
Затем пальцы ноги, ловкие, как у обезьяны, подцепили грязную тряпку. Рывок – и платок взлетел в воздух, пойманный широкой ладонью.
Теперь он был испорчен. Мокрый, серый от грязи.
Рука поднесла ткань к лицу. Грубо. Жестко. Шелк прошелся по щеке, по лбу, стирая воду, смешиваясь с грубым запахом мужской кожи. Вдох. Глубокий, жадный вдох, втягивающий аромат хозяйки, смешивая его с собственным запахом.
Это был акт обладания. Символический, но понятный любой женщине, у которой есть инстинкты.
«Твой запах теперь мой. А мой пот – на твоем шелке».
Взгляд поднялся вверх. Прямо в темноту галереи. Туда, где за решеткой замерла фигура в пурпуре.
Размах.
Мокрый, грязный комок ткани полетел вверх. Сильно. Точно. Он пролетел сквозь отверстие в мраморном узоре и шлепнулся где-то там, в темноте, у ног невидимой наблюдательницы.
Шлепок мокрой ткани прозвучал как пощечина.
– Постираешь, – голос прозвучал тихо, но акустика терм разнесла его, как рык. – И придешь за добавкой.
Тишина наверху взорвалась смешками. Но не той, кто бросил. Та молчала. Она поняла. Игра началась. И в этой игре правила будет диктовать не она.
Развернувшись спиной к галерее (еще одна демонстрация пренебрежения), тело скользнуло обратно в воду. Горячая ванна приняла в свои объятия.
Внутри разгорался огонь. Не тот, что сжигает города, а тот, что плавит волю.
Они ищут игрушку? Они ищут варвара, чтобы разбавить свою золотую скуку?
«Ну что ж, дамы, – мысль была холодной и острой, как бритва. – Вы открыли клетку. Теперь не жалуйтесь, если вас покусают. И, кстати… Графиня Евдокия. Я узнал этот запах. Жасмин с ноткой тления. Запах Черной Вдовы».
Вода сомкнулась над головой, отсекая звуки мира. Но даже под водой чувствовалось: крючок проглочен. Вместе с наживкой, леской и удилищем.
Скоро начнется другая война. Война в спальнях. И там Виктор Крид собирался взять столько пленных, сколько сможет унести. Или сколько сможет удовлетворить.
Ухмылка превратилась в пузырьки воздуха, поднимающиеся к поверхности.
Начало апреля 1194 года. Частные покои графини Евдокии. Вилла «Гранатовый Сад».
Комната не дышала – она задыхалась. Задыхалась от аромата перезревшего жасмина, пролитого вина и женского нетерпения, сгустившегося до состояния патоки. Бархатные портьеры отрезали мир, оставляя лишь этот замкнутый кокон порока, где тени дрожали от пламени свечей.
Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Евдокия ждала. Королева пауков в центре своей паутины. Полупрозрачный хитон цвета запекшейся крови скорее подчеркивал, чем скрывал зрелое, налитое соком тело. В руке – стек из слоновой кости. В глазах – жажда власти.
– Ты заставил меня ждать, варвар. На колени.
Свист рассекаемого воздуха.
Реакция опередила мысль. Рука – жесткая, покрытая шрамами – перехватила трость в полете. Резкий рывок на себя.
Евдокия вскрикнула, потеряв равновесие, и влетела прямо в жесткие объятия.
ХРУСТ.
Слоновая кость лопнула в кулаке, осыпав ковер белыми осколками.
– Урок первый, – шепот обжег ее ухо, грубый, как наждак. – Хищник не встает на колени перед добычей.
Поцелуй был не лаской, а захватом территории. Зубы сомкнулись на ее нижней губе, прокусывая кожу до соленого привкуса крови. Вкус железа и дорогой помады смешался на языке.
Ее сопротивление длилось секунду. А потом плотина рухнула. Она вцепилась в плечи, царапая ткань туники, ее тело выгнулось, прижимаясь всем естеством к твердости, которую уже невозможно было скрыть.
Рывок – и дорогой византийский шелк затрещал, лопаясь по швам. Ткань упала к ногам, оставив графиню абсолютно нагой, белой и уязвимой в полумраке.
Руки подхватили ее под ягодицы. Легко, как тряпичную куклу.
Удар спиной о стену выбил из нее воздух.
Ноги Евдокии тут же обвили талию, пятки впились в почки. Она была мокрой. Она была готовой. Она была открытой раной, жаждущей, чтобы ее заполнили.
Вход был резким, безжалостным, до самого основания.
– А-а-а! Боже!
Крик графини потонул в поцелуе. Движения начались сразу – мощные, вбивающие ее в стену с каждым толчком. Штукатурка, казалось, сыпалась за обоями от ритма. Вверх-вниз. Трение кожи о кожу, жар, пот, звериное рычание, вырывающееся из груди.
Она кусалась, царапалась, ее голова моталась из стороны в сторону, ударяясь о стену, но она лишь сильнее сжимала бедра, требуя большего.
Но стены было мало. Этой ярости требовался простор.
Не прерывая ритма, не размыкая сцепки, шагнуть в центр комнаты. Евдокия висела на торсе, вцепившись как кошка, ее стоны перешли в нечленораздельный вой.
Низкий столик с фруктами и вином оказался на пути.
Резкое движение рукой – серебряное блюдо, кувшин, бокалы с грохотом полетели на пол. Вино разлилось по ковру кровавой лужей.
Опустить ее на столешницу. Грубо развернуть спиной. Лицом в разлитое вино и раздавленный виноград.
– Смотри, – рык над ее ухом. – Смотри на свое отражение в серебре. Кто ты сейчас, графиня?
– Сука… Твоя сука… – хрипела она, вжимаясь щекой в холодный металл подноса.
Взять ее сзади. За волосы, наматывая тяжелые черные пряди на кулак, заставляя прогнуть спину до хруста позвонков.
Угол вхождения изменился, став глубже, острее. Удары бедер о ее ягодицы звучали шлепками, эхом разлетаясь по комнате. Она скулила, ее пальцы царапали полированное дерево стола, ломая ногти.
Пот капал с лица на ее спину, смешиваясь с ее потом. Вся комната наполнилась тяжелым, мускусным духом животного секса.
– Глубже… Разорви меня…
Но удовольствие – это инструмент. А инструмент должен работать.
Наклониться к самому ее затылку, не сбавляя темпа, вколачивая каждое слово вместе с плотью.
– Адмирал Стрифнос. Где золото флота?
– Что?.. – ее сознание плыло в красном тумане.
