Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 46 страниц)
Никосия. Столица. Значит, Исаак Комнин бежал туда.
Виктор кивает.
– Разденься.
– Что?
– Снимай доспех. И сапоги.
Пленный поспешно расстегивает ремни. Чешуйчатый панцирь падает на землю. Сапоги.
Виктор примеряет панцирь. Мал. Не сойдется на груди.
Бросает Бертрану, который выполз из укрытия.
– Надень. Лучше, чем тряпки.
Сержант, кряхтя, натягивает броню. Она скрывает грязные бинты.
Пленного Виктор не убивает. Он просто вырубает его ударом рукояти меча в висок. Пусть полежит. Если очнется – его удача. Если съедят шакалы – судьба.
Трофеи: три лошади (остальные убежали), пять мечей, два лука, три бурдюка с водой, мешок с сухарями и вяленым мясом.
Царский улов.
Они едят. Молча, жадно. Сухари размачивают в воде. Мясо глотают кусками.
Силы возвращаются.
Виктор подходит к краю обрыва.
Вид отсюда открывается на много миль. Море. Скалы. И бухта Лимассола.
Он щурится.
Горизонт изменился.
Там, где утром было пустое море, теперь лес. Лес мачт.
Сотни парусов. Красные кресты. Золотые львы.
Флот Ричарда.
Корабли заходят в бухту. Галеры высаживают десант прямо на пляжи. Видны крошечные фигурки рыцарей, блеск стали. Катапульты на палубах уже работают, швыряя камни в стены города.
Битва началась.
– Король пришел, – говорит Бертран, жуя сухарь. В его голосе – торжество. – Теперь этот павлин в пурпуре узнает, что такое гнев Божий.
Виктор смотрит на высадку.
Это не спасение. Это работа.
Ричард возьмет Лимассол к вечеру. Потом двинется на Никосию. Туда, где Император. Туда, где основные силы.
Значит, нужно идти на север. Наперерез. Встретить авангард по пути.
Или…
Виктор смотрит на лошадей. Византийские скакуны. Быстрые. Легкие.
– Мы не пойдем к Ричарду, – говорит он.
Жан давится водой.
– Что⁈ Почему? Там свои! Там врачи! Там еда!
– Мы пойдем в Никосию, – Виктор поворачивается к ним. В его глазах – холодный расчет. – Мы будем там раньше армии.
– Зачем? – не понимает Бертран. – Нас там трое калек!
– Разведка, – отвечает Виктор. – Ричарду нужны глаза. Если мы принесем ему голову Императора или откроем ворота… цена нашей шкуры вырастет в сто раз.
Он подходит к лошади. Хватается за гриву.
Рывок – и он в седле. Стремена коротки, колени высоко, но это не важно.
– Садитесь.
Жан скулит, но лезет на коня, держась за луку седла здоровой рукой. Бертран с трудом взбирается на третьего.
Виктор разворачивает коня на север.
Жара спадает. Тени становятся длиннее. Цикады замолкают, уступая место вечерней прохладе.
Зверь нашел транспорт. Зверь нашел оружие. Теперь зверь идет резать глотку добыче в ее собственном логове.
Отряд из трех мертвецов уходит вглубь острова, исчезая в аромате кипарисов и пыли.
Никосия не была крепостью. Это был сад, окруженный стенами из сырцового кирпича и пальмовыми рощами. Город не готовился к войне. Он готовился к зною, к торговле, к ленивому течению времени под сенью кипарисов.
Но война пришла.
Равнина перед городом превратилась в бойню.
Пыль стояла столбом. Рыжая, густая пыль, поднятая тысячами копыт. Она забивала легкие, скрипела на зубах, превращала людей в одноцветные глиняные статуи. Солнце, висящее в зените, пробивалось сквозь эту завесу мутным, кровавым пятном.
Грохот.
Не лязг рыцарских турниров. Звук был глухим, мясным. Удары железа о плоть. Треск ломающихся копий. Вопли умирающих лошадей. И над всем этим – ритмичный, механический бой барабанов английской армии, наступающей широким фронтом.
Виктор был в центре.
Он не стоял в строю. Строй рассыпался полчаса назад, когда византийская кавалерия попыталась контратаковать, но увязла в пехоте. Теперь это была свалка. Хаос. Идеальная среда для хищника.
В руке – тот самый трофейный меч офицера. Дамасская сталь, рукоять инкрустирована перламутром. Красивая игрушка.
Виктор ненавидел его.
Клинок был слишком легким. Слишком гибким. Он порхал в руке, не чувствуя сопротивления воздуха. Для фехтовальщика – мечта. Для Виктора – зубочистка.
Впереди выросла фигура.
Наемник. Армянин или грузин, из тех, кого Исаак Комнин нанял защищать свою шкуру. В кольчуге, поверх которой надет стеганый халат. В руках – круглый щит и кривая сабля.
Удар саблей. Быстрый, диагональный, нацеленный в шею.
Виктор не стал парировать. Парирование – это трата времени.
Шаг вперед. Встречное движение.
Трофейный меч описал дугу.
Удар пришелся по щиту наемника.
Обычный клинок отскочил бы. Или застрял в дереве, окованном железом.
Но за этим ударом стояла инерция ста тридцати килограммов мышц, разогнанных до предела.
ДЗЫНЬ.
Звук был высоким, жалобным.
Дамасская сталь не выдержала. Клинок, не предназначенный для рубки дубовых щитов, лопнул посередине. Осколок металла, сверкнув на солнце, улетел в пыль.
В руке осталась только рукоять и огрызок лезвия длиной в ладонь.
Наемник за щитом ухмыльнулся, увидев безоружного врага. Замахнулся для добивающего удара.
Ошибка.
Виктор не остановился. Инерция тела продолжала движение.
Левая рука – пустая, но тяжелая как кувалда – ударила в край щита.
Рывок в сторону. Щит открыл корпус врага.
Правая рука с зажатым в ней огрызком меча ударила.
Не как мечом. Как кастетом. Как ножом.
Обломок вошел в горло наемника. Прямо под подбородок, пробивая кольчужный бармицу.
Фонтан крови. Горячей, липкой. Она ударила в лицо Виктору, заливая глаза.
Он не моргнул.
Толчок ногой в живот. Наемник отлетел, хрипя и булькая.
Виктор отбросил сломанную рукоять. Бесполезный мусор. Ему нужно оружие. Настоящее.
Вокруг кипел бой.
Английские рыцари врубились в левый фланг византийцев. Кони топтали пехоту. Французские наемники Ричарда давили центр. Греки бежали. Они не привыкли к такой ярости. Они привыкли к маневрам, к перестрелкам. А северяне шли напролом, как стадо кабанов.
Виктор стоял посреди потока бегущих и догоняющих.
Взгляд искал.
Копье? Слишком длинное, ломается.
Топор? Хорошо, но нет поблизости.
Меч? Снова ломать?
Взгляд упал на тело.
Огромный нубиец, один из личной гвардии Императора. Лежал в пыли, пронзенный стрелой. Рядом с ним, вжатая в землю сапогами бегущих, лежала она.
Булава.
Не шестопер. Не моргенштерн с цепью. Простая, грубая булава. Железная рукоять длиной в локоть, обмотанная кожей. На конце – литой шар размером с грейпфрут, утыканный тупыми пирамидальными шипами.
Никакого баланса. Только вес. Только масса.
Виктор наклонился.
Свист над головой. Стрела. Прошла в дюйме от затылка.
Рука сомкнулась на рукояти.
Тяжесть.
Приятная, уверенная тяжесть. Фунтов пятнадцать железа. Оружие, которое не просит фехтования. Оружие, которое просит импульса.
Он выпрямился.
На него неслась группа отступающих греков. Пятеро. Увидев одинокую фигуру в лохмотьях, они решили прорваться через него.
– С дороги, варвар!
Первый замахнулся копьем.
Виктор сделал шаг навстречу.
Замах. Широкий, от плеча.
Удар.
Булава встретилась с древком копья.
ХРУСЬ.
Дерево разлетелось в щепки. Шар продолжил движение.
Удар в плечо грека.
Кольчуга не помогла. Кольца вмялись в плоть. Ключица, лопатка, ребра – все превратилось в костяную муку за долю секунды. Солдата крутануло в воздухе, как тряпичную куклу, и швырнуло под ноги остальным.
Второй грек затормозил.
Виктор не ждал.
Обратный мах.
Удар снизу вверх. Прямо в челюсть.
Голова врага запрокинулась неестественно далеко. Шея сломалась. Шлем слетел, звеня.
Это было оно. Идеальное оружие. Оно не застревало в костях. Не тупилось. Не ломалось. Оно просто передавало энергию разрушения.
Третий, четвертый, пятый.
Они попытались обойти. Ударить со спины.
Виктор крутился.
Тяжелая булава гудела в воздухе, создавая вокруг него мертвую зону.
Удар в колено. Хруст. Вопль.
Удар в грудь. Вмятина в кирасе глубиной с кулак. Остановка сердца.
Удар по шлему. Металл сплющился, череп под ним – тоже.
Пять секунд. Пять трупов.
Виктор стоял, тяжело дыша. Булава в опущенной руке капала кровью и мозгом.
Жара.
Гамбезон (точнее, то, что от него осталось – лохмотья на византийском панцире, снятом с патрульного) превратился в парник. Пот заливал глаза, щипал раны. Но Виктор не чувствовал усталости.
Он чувствовал ритм.
Бум. Бум. Бум.
Сердце билось в такт ударам булавы.
Справа послышался знакомый голос.
– Бей их! Бей, сучье племя! За Англию! За мою ногу!
Сержант Бертран.
Старик сидел верхом на захваченной лошади. Его больная нога была привязана к седлу веревкой. В руке – тот самый византийский меч. Он рубил бегущих греков с седла, ругаясь как портовый грузчик.
За ним, держась за хвост коня, бежал Жан.
Оруженосец был бледен. Сломанная рука прижата к груди. В здоровой – кинжал. Он добивал тех, кого свалил Бертран. Жалость отсутствовала. Страх превратил Крысу в маленького, злобного зверька, загнанного в угол.
Они увидели Виктора.
Фигура гиганта возвышалась над полем битвы. Вокруг него образовалось пустое пространство – круг из тел.
– Виктор! – крик Жана. – Они бегут! Император бежит!
Жан указал кинжалом на холм.
Там, в окружении знамен, скакала группа всадников. Золотые доспехи. Пурпурный плащ. Исаак Комнин бросил свою армию и уходил в горы, к замку Кантара.
Виктор посмотрел на беглецов.
Слишком далеко. Лошади нет (его коня убили в начале свалки). Не догнать.
Но город – вот он.
Ворота Никосии были открыты. В них вливалась толпа беженцев. И в них же, на плечах отступающих, врывались передовые отряды Ричарда.
Виктор развернулся к городу.
– Внутрь! – скомандовал он, махнув булавой Бертрану.
Они двинулись к стенам.
Вход в город был похож на воронку ада.
Давка. Люди давили друг друга, лошади топтали упавших. Крики женщин, плач детей, рев солдат.
Виктор вошел в этот поток.
Он не толкался. Он просто шел. Люди отлетали от него, как вода от носа корабля. Булава работала короткими тычками, расчищая путь.
Улица.
Узкая, мощеная белым камнем. Дома с плоскими крышами. Балконы, увитые виноградом.
Здесь бой рассыпался на сотни дуэлей.
Из окон стреляли. С крыш кидали камни.
Виктор увидел отряд наемников, пытающихся закрыть проход к площади. Они перевернули телегу, создав баррикаду.
Сзади подбежали английские рыцари. Пешие.
– Ломай! – крикнул один из них, указывая на телегу.
Виктор подошел к баррикаде.
Над телегой торчали копья.
Он не стал лезть на рожон.
Он подошел к стене дома, к которому примыкала телега. Ударил булавой по кладке.
Сырцовый кирпич. Высушенная глина.
БАМ.
Кусок стены вывалился. Пыль.
БАМ. БАМ.
Три удара. Дыра достаточная, чтобы пролезть.
Виктор нырнул в пролом. Оказался внутри дома. Темнота. Прохлада. Запах хлеба и чеснока.
Семья греков жалась в углу. Виктор прошел мимо, не глядя. Они не угроза.
Выход на улицу – за спинами защитников баррикады.
Он вышел из двери позади строя наемников.
Они смотрели вперед, на рыцарей. Они не видели смерть за спиной.
Виктор поднял булаву.
Удар по ближайшему шлему. Звук, похожий на удар колокола. Наемник осел без звука.
Второй обернулся. Увидел гиганта, покрытого пылью и кровью.
– Демон! – визг.
Виктор ударил его в грудь шипастым шаром. Ребра прогнулись внутрь.
Строй рассыпался. Рыцари с той стороны, увидев замешательство, ударили в лоб. Телега перевернулась. Баррикада пала.
Виктор стоял среди обломков.
К нему подошел рыцарь. Забрало поднято. Молодое, потное лицо.
– Кто ты? – спросил он, глядя на булаву Виктора, с которой капало что-то густое.
– Виктор.
– Чей ты человек?
– Короля.
Рыцарь кивнул.
– Хорошая работа, Виктор. Идем к дворцу. Там казна.
Казна. Опять золото.
Виктор покачал головой.
Он устал. Адреналин начинал спадать, уступая место тупой боли в мышцах. Регенерация требовала ресурсов, а он не ел с утра, кроме того куска сыра.
Ему нужно было сесть. И поесть.
Он отошел в тень арки.
Там, прислонившись к стене, стоял Бертран. Сержант слез с коня (или упал). Он держался за ногу. Повязка пропиталась свежей кровью.
Жан сидел рядом, обыскивая труп наемника.
– Нашел! – радостно пискнул Крыса, поднимая кошелек.
Виктор опустился на каменную скамью у стены. Положил булаву на колени.
Железо было горячим от работы.
Он посмотрел на свои руки. Костяшки сбиты. Ногти черные от спекшейся крови. Руны на предплечьях тускло пульсировали под слоем грязи.
Никосия пала.
Дым поднимался над городом, закрывая солнце. Крики победителей и побежденных сливались в единый гул.
Виктор закрыл глаза.
В темноте он видел не золото, не дворцы. Он видел лица тех, кого убил сегодня. Пять. Десять. Двадцать.
Он не помнил их черт. Только точки ударов. Горло. Висок. Колено. Грудь.
Анатомия смерти.
Он вздохнул. Воздух пах гарью и жасмином. Странное сочетание. Запах Кипра.
– Воды, – сказал он.
Жан тут же подскочил с флягой. Теплая, противная вода. Но она смыла вкус пыли во рту.
– Хорошая булава, – сказал Бертран, кивая на оружие. – Простая. Надежная. Как ты.
Виктор погладил шершавый шар металла.
Да. Это не меч. Меч – это символ. Булава – это аргумент.
Он оставит ее. Она пригодится в Акре. Там стены толще, а черепа сарацин, говорят, крепче.
Разминка закончилась.
Лимассол, 12 мая 1191 года. Часовня Святого Георгия и Королевский дворец.
Мир разделился на золото и грязь.
Внутри дворца, отбитого у Исаака Комнина, царит золото. Снаружи, за толстыми стенами, в пыли и на жаре, осталась грязь – армия, пленные, лошадиный навоз и смерть.
Пир.
Свадьба Короля. Ричард Львиное Сердце берет в жены Беренгарию Наваррскую. Война поставлена на паузу ради таинства и обжорства.
Виктор стоит у колонны в тронном зале.
Его роль – мебель. Устрашающая, живая мебель. Он не в парадном доспехе – на его гигантскую фигуру не нашлось ничего в королевских обозах. Он одет в трофейную кольчугу (снятую с того самого нубийца в Никосии, пришлось лишь немного расставить плечи молотком на наковальне), поверх – чистое сюрко с крестом. На поясе – тяжелая булава. Шлем снят, лежит у ног.
Абсолютная статика.
Зал огромен. Своды теряются в дыму от сотен факелов и жаровен. Воздух густой, как сироп. Смесь ароматов, от которой кружится голова: жареное мясо (оленина, кабаны, павлины в перьях), шафран, корица, разлитое вино и, главное, – духи. Розовая вода, мускус, амбра. Ими поливают пол, чтобы заглушить запах пота сотен разгоряченных тел.
Шум.
Музыка – лютни, виелы, флейты – тонет в гуле голосов. Рыцари, бароны, епископы орут, смеются, стучат кубками по столам. Победители делят добычу, запивая ее сладким кипрским вином «Коммандария».
В центре, на возвышении, сидит Ричард.
Король великолепен. На нем туника из розового бархата, расшитая золотыми полумесяцами (ирония, которую он носит с гордостью). Плащ подбит горностаем. Корона сияет на рыжих волосах.
Рядом – Беренгария.
Маленькая, хрупкая, темноволосая. В белом шелке она похожа на фарфоровую куклу, которую посадили рядом с медведем. Ее глаза испуганы. Она почти не ест, только касается губами кубка. Ричард же ест за троих.
Король отрывает ногу жареного гуся. Жир течет по его пальцам, унизанным перстнями. Он вгрызается в мясо с первобытной жадностью, смеется над шуткой сидящего рядом Ги де Лузиньяна, хлопает жену по руке (она вздрагивает).
Виктор смотрит на это сквозь полуприкрытые веки.
Ему не хочется есть. Зверь внутри сыт. Ему не хочется пить. Ему скучно.
Роскошь не вызывает зависти. Шелк рвется от удара ножа так же легко, как дерюга. Золотые кубки мнутся в кулаке. Бархат горит. Все это – декорации. Мишура, прикрывающая суть: эти люди – убийцы. Такие же, как он, только с лучшими портными.
Мимо проходит слуга с подносом. На блюде – гора засахаренных фруктов.
Слуга спотыкается. Вино на полу делает камни скользкими. Поднос кренится.
Рука Виктора выстреливает из статики.
Он ловит поднос за край. Фрукты даже не сдвинулись.
Слуга бледнеет, глядя на каменное лицо гиганта.
– С-спасибо, господин…
Виктор возвращается в исходное положение. Взгляд снова устремлен в пустоту. Слуга исчезает.
У соседней колонны, в тени гобелена, происходит движение.
Жан «Крыса».
Оруженосец просочился на пир. Не как гость, конечно. Как тень. Он одет в чью-то ливрею, великоватую в плечах, но достаточно чистую, чтобы не привлекать внимания стражи. В руках – кувшин. Он изображает виночерпия.
Жан работает.
Его глаза бегают по залу, сканируя столы. Недоеденный окорок. Забытый кубок. Серебряная ложка, упавшая в солому на полу.
Виктор наблюдает за ним краем глаза.
Жан приближается к столу наваррских рыцарей. Они пьяны, спорят о достоинствах местных лошадей. Один из них, толстый барон, размахивает куриной костью.
Жан подливает им вина. Его левая рука (та самая, с перебитыми пальцами, теперь туго забинтованная и спрятанная под длинным рукавом) прижата к телу. Правая действует ловко.
Взмах кувшином. Наклон.
В этот момент со стола исчезает золотая солонка. Массивная, в виде ладьи. Она просто растворяется в воздухе, скользнув в широкий рукав Жана.
Виртуозно.
Но барон замечает тень движения.
– Эй! – рык наваррца. – Ты! Стой! Где солонка?
Жан замирает. Делает невинное лицо.
– Мессир?
– Солонка! Она была здесь! Ты взял ее, крысеныш!
Барон хватает Жана за грудки. Трясет. Под ливреей звякает металл.
– Вор! Стража! Сюда!
Музыка смолкает в этом углу зала. Головы поворачиваются. Скандал на королевской свадьбе.
Стражники у дверей дергаются.
Но Виктор ближе.
Он отделяется от колонны. Два шага. Его тень накрывает стол, барона и Жана.
Барон поднимает голову. Видит гору в кольчуге. Видит лицо, лишенное эмоций, и глаза, в которых нет ничего человеческого.
Виктор кладет руку на плечо барона. Не сжимает. Просто кладет. Вес ладони – как могильная плита.
– Ошибка, – голос Виктора звучит тихо, но перекрывает шум пира в радиусе десяти метров. Бас, от которого вибрирует посуда.
– Что? – барон теряется. Хмель выветривается мгновенно.
– Он не брал. Упала.
Виктор носком сапога (незаметно для барона) поддевает край скатерти, свисающей до пола. Из складок ткани, куда Жан успел скинуть добычу секундой ранее, выкатывается солонка.
Золотая ладья звенит о камень.
– Вон, – указывает Виктор на пол.
Барон смотрит вниз. Краснеет. Его обвинение рассыпалось. Он выглядит глупо.
– А… да… Проклятое вино… Глаза застит…
Он отпускает Жана.
– Пшел вон, дурак! Подними!
Жан падает на колени, хватает солонку, ставит на стол. Кланяется, пятясь задом. В его глазах – ужас и восторг. Он исчезает в толпе слуг быстрее таракана.
Виктор возвращается к колонне.
Снова статика.
Ричард видел это.
Король, сидевший в тридцати метрах, наблюдал за сценой поверх своего кубка. Он не вмешался. Он лишь чуть прищурил серые глаза и усмехнулся в бороду. Ему нравилось, как его «цепной пес» решает проблемы. Без крови (пока), но эффективно.
Пир продолжается.
Час сменяется часом. Епископ Николай, который проводил венчание, уже спит лицом в салате. Беренгария ушла в свои покои, сопровождаемая стайкой фрейлин.
Зал превращается в кабак.
Рыцари блюют в углы. Кто-то мочится в камин. Кто-то заснул под столом. Собаки грызутся за кости.
Виктор стоит.
Ноги не устали. Спина прямая.
Ему думается о другом.
О Кипре. Остров взят. Исаак Комнин в цепях (серебряных, как обещал Ричард – король слово держит своеобразно). Казна захвачена. Флот пополнен.
Но это лишь прелюдия. Разминка.
Настоящая война там, за морем. Там, где небо черное от дыма.
В открытое окно врывается ветер. Он пахнет морем и гарью.
Виктор вдыхает этот запах. Он перебивает вонь духов и жареного мяса.
К нему подходит Роберт де Сабле. Великий Магистр Тамплиеров (будущий, пока еще просто приближенный). Он трезв. Его лицо, похожее на лик хищной птицы, серьезно.
– Ты не пьешь, солдат? – спрашивает Роберт, останавливаясь рядом.
– Жажда другая.
Де Сабле кивает. Понимает.
– Завтра грузимся. Акра в осаде уже два года. Наши гниют в траншеях. Король Филипп уже там, но он ничего не делает. Ждет Ричарда.
Рыцарь смотрит на булаву Виктора.
– Тяжелая штука. Для стен подойдет. Ты готов убивать во имя Христа?
Виктор смотрит на магистра.
– Я готов убивать. Имя не важно.
Де Сабле хмурится. Ответ слишком честный. Слишком еретический. Но сейчас не время для теологии.
– Хорошо. Христос примет любые руки, если они держат меч против неверных.
Магистр уходит.
Виктор остается один.
Пир умирает. Свечи догорают, чадя черным дымом. Тени сгущаются.
Жан прокрадывается обратно. Теперь он без ливреи, в своих лохмотьях, но с мешком за пазухой.
– Я принес тебе, – шепчет Крыса, протягивая сверток в салфетке. – Перепелка. И пирог с угрем. Еще теплые.
Виктор берет сверток.
Перепелка маленькая, жирная, сладкая. Он съедает ее целиком, с костями. Хруст.
– Спасибо.
– Ты спас меня, – Жан садится на пол у ног гиганта. – Опять. Этот барон… он бы отрубил мне руку.
– Ты идиот, Жан.
– Знаю. Но золото… оно так блестело.
Виктор смотрит на догорающий факел.
– Золото не спасет от стали. Запомни это.
В зале становится тихо. Храп сотен глоток заменяет музыку.
Виктор чувствует, как пол под ногами едва заметно дрожит. Это не землетрясение. Это море бьется о стены замка. Море, которое завтра понесет их дальше.
Роскошь пира вызывает у него отвращение. Эти люди едят, пьют, спят на шелках, думая, что они хозяева мира. Но они – просто мясо. Мясо, одетое в бархат.
Когда придет Азраил (как назвала его та торговка), бархат не поможет. Поможет только реакция. И сила.
Виктор надевает шлем.
Пора на смену караула. Ночь снаружи ждет. Ночь честнее дворца.
Он выходит из зала, ступая по разбросанным цветам и костям. Булава на поясе качается в такт шагам. Маятник смерти, отсчитывающий время до настоящей войны.
Кипр позади.
Впереди – Врата Ада.
Порт Фамагусты кипит, как муравейник, в который залили расплавленный свинец.
Отплытие.
Это слово звучит не как обещание путешествия. Оно звучит как приговор. Армия, расслабленная победами, вином и грабежом, снова загоняется в деревянные коробки кораблей. Сержанты срывают глотки. Плети гуляют по спинам, выбивая пыль и лень.
Жара стоит такая, что плавится смола в пазах палубы. Воздух дрожит, искажая горизонт. Но этот зной – ничто по сравнению с тем, что ждет впереди.
Виктор работает на погрузке.
Теперь его не ставят носить мешки с зерном. Теперь его ценят. Он грузит войну.
Осадные машины. Требушеты, баллисты, мангонели. Их разобрали на части. Гигантские бревна из ливанского кедра, окованные железом. Противовесы – свинцовые болванки весом в сотни фунтов. Лебедки, канаты толщиной с ногу.
Виктор берет брус – станину для камнемета. Четверо матросов пытались поднять ее и бросили, сорвав спины.
Присед. Захват.
Руки – стальные клещи – впиваются в дерево. Мышцы ног, скрытые под кольчужными шоссами (новый трофей), наливаются каменной твердостью.
Рывок.
Брус взлетает на плечо. Дерево скрипит. Позвоночник принимает нагрузку, сжимаясь, но не ломаясь.
Виктор идет по трапу. Доски прогибаются, угрожая треснуть. Шаг тяжелый, размеренный. Словно идет голем.
Матросы расступаются. В их глазах – суеверный ужас. Они видели этого человека в шторм. Видели в бою. Теперь он тащит на себе осадную башню по частям.
На палубе «Морского Вепря» (корабль починен, но шрамы от рифов остались на его бортах как память) Виктор сбрасывает груз.
БАМ.
Палуба содрогается.
– Аккуратнее, медведь! – орет боцман, но без злости. С уважением. – Проломишь днище – сам поплывешь!
Виктор вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. Смесь соли и дегтя размазывается по лицу боевой раскраской.
Рядом суетится Жан.
Крыса тащит мешок с провизией. Личный запас. Вяленая конина, сухари, украденные лимоны (от цинги, как сказал какой-то лекарь). Жан выглядит лучше. Он отъелся на Кипре. Щеки порозовели, хотя сломанная рука все еще на перевязи. Но в глазах – тревога.
– Ты видел небо? – шепчет Жан, бросая мешок в угол у мачты.
Виктор смотрит на восток.
Там, где море сходится с небосводом, нет привычной лазури. Там висит марево. Серо-бурая полоса, похожая на надвигающуюся грозу. Но это не тучи. Тучи движутся. Это стоит на месте.
Дым.
Дым от тысяч костров. От горящих осадных башен. От греческого огня. От трупов, которые сжигают, чтобы не плодить чуму.
Акра горит уже два года. И этот дым виден за сто миль.
– Это дыхание дракона, – бормочет Одо Одноглазый, проверяя наконечники стрел. Старик сидит на бухте каната, жуя неизменную лакрицу. – Мы плывем прямо в пасть.
Погрузка заканчивается.
Последние лошади заведены в трюм. Животные упираются, чувствуя беду. Их загоняют ударами палок. Ржание, стук копыт, запах навоза.
Трубы.
Сигнал флагмана. «Тренке-мер» поднимает паруса. Алые полотнища с золотыми львами надуваются ветром.
Флот приходит в движение. Двадцать пять тяжелых галер. Пятьдесят транспортников. Лес мачт, закрывающий солнце.
«Морской Вепрь» отваливает от причала. Вода бурлит под кормой.
Кипр – зеленый, цветущий, пахнущий вином и розами – начинает удаляться. Остров был сном. Курортом. Местом, где война была похожа на турнир.
Впереди – реальность.
Переход короткий. Всего день пути при попутном ветре.
Но этот день тянется как год.
На палубе тишина. Солдаты не играют в кости. Не травят байки. Они точат оружие.
Скрежет точильных камней – единственный звук, перекрывающий шум волн. Вжик-вжик. Песнь войны.
Виктор сидит у фальшборта.
В руках – булава. Оружие не требует заточки, но требует ухода. Он смазывает металл жиром, чтобы соль не разъедала железо. Кожаную рукоять натирает воском.
Бертран, хромая (рана на ноге заживает плохо, старик слабеет), садится рядом.
– Сержант, – кивает Виктор.
– Сэр Виктор, – усмехается Бертран. – Слышал, король хотел посвятить тебя в рыцари?
– Хотел. Я отказался.
– Почему? Шпоры, плащ, свое знамя… Любой бы удавился за это.
Виктор смотрит на горизонт. Дымная полоса становится шире, выше. Она пожирает небо.
– Рыцарь обязан соблюдать кодекс, – говорит Виктор. – Рыцарь берет пленных. Рыцарь молится перед боем.
– А ты?
– А я убиваю. Кодекс мешает эффективности.
Бертран хмыкает, сплевывая в море.
– Ты прав. Там, – кивок на восток, – кодекс не работает. Саладин – благородный волк, говорят. Но его мамлюки… они вырезают сердца и едят их сырыми. Там нет правил. Только мясорубка.
Ночь опускается на море.
Но темноты нет.
Восток светится.
Зарево. Багровое, пульсирующее, злое. Оно отражается в черной воде кровавой дорожкой. Акра не спит. Осада идет круглосуточно.
Ветер меняется.
Он приносит запах. Теперь это не соль. И не гарь.
Это запах разложения.
Сладковатый, приторный, вызывающий рвотный рефлекс. Запах гниющих заживо тысяч людей. Запах выгребных ям. Запах смерти, возведенной в абсолют.
Жан, стоящий у борта, зажимает нос рукавом.
– Боже… – давится он. – Чем это воняет?
– Историей, – отвечает Виктор.
Он встает. Подходит к носу корабля.
Впереди, в свете пожаров, проступают очертания.
Стены.
Гигантские, черные зубцы, уходящие в небо. Башни, похожие на пальцы мертвеца. Акра. Город-крепость, о который разбились волны двух крестовых походов.
А перед стенами – другое море. Море огней.
Лагерь осаждающих. Он тянется на мили. Город из тряпья, грязи и отчаяния. Он окружает крепость полумесяцем, прижимая ее к морю.
На воде – блокада.
Корабли пизанцев и генуэзцев стоят цепью, перекрывая вход в гавань. На их мачтах горят фонари. Между ними шныряют патрульные лодки.
Флот Ричарда подходит.
Трубы на «Тренке-мере» играют сигнал приветствия.
Ответный рев с берега и с кораблей блокады. Крики, бой барабанов, звон колоколов. Прибыло подкрепление. Прибыл Спаситель. Прибыло свежее мясо.
Виктор смотрит на это зрелище.
Его зрачки расширяются. Tapetum lucidum ловит отсветы далеких пожаров. Глаза загораются синим огнем, страшным в ночи.
Руны на руках, скрытые рукавами, начинают жечь кожу. Не просто тепло – боль. Они вибрируют, резонируя с энергией этого места.
Здесь концентрация смерти максимальна. Здесь истончилась грань между мирами. Вальхалла, Ад, Рай – все смешалось в одной точке географии.
Кровь в жилах Виктора разгоняется. Сердце начинает биться мощно, гулко. Тум-тум-тум.
Адреналин. Предвкушение.
Он кладет руку на рукоять булавы. Сжимает так, что кожа скрипит.
– Мы дома, – шепчет он.
Слова тонут в шуме ветра и криках приветствия.
Корабль входит в зону рейда. Вода вокруг кишит мусором. Обломки досок, пустые бочки… и тела. Раздутые, белые, плавающие лицом вниз. Их никто не вылавливает. Их слишком много.
«Морской Вепрь» замедляет ход. Паруса убирают.
Якорь падает в воду.
Всплеск.
Брызги, попавшие на лицо Виктора, теплые и липкие. Вода здесь грязная, жирная.
– Приготовиться к высадке! – команда боцмана звучит приглушенно, словно он сам боится нарушить величие этого кошмара.
Виктор надевает шлем.
Мир сужается до смотровой щели. Теперь нет моря. Нет неба. Есть только цель.
Спуститься в этот ад. Пройти его насквозь. И остаться живым.
Потому что он – Бессмертный. И это – его сцена.
Корабль замирает, качаясь на волнах смерти. Путь Зверя привел его к логову.
