Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 46 страниц)

– Книги не предают, Клара. Они не кричат, не плачут и не просят пощады. Они просто хранят то, что им доверили. Да, я люблю их.

– У нас есть… – она замялась, словно предлагая самое дорогое, что у нее было. – У нас есть Тит Ливий. «История Рима». Неполная копия, только первые декады. Но дедушка говорит, это список двенадцатого века. Хотите посмотреть?

Виктор почувствовал, как что-то сжалось в груди. Тит Ливий. Он помнил Рим таким, каким его описывал Ливий. Мраморным, жестоким, великим.

– Я бы счел это за честь, – ответил он.

Клара просияла. Она метнулась к дальнему стеллажу, встала на цыпочки, пытаясь достать толстый том с верхней полки.

Виктор шагнул к ней.

– Позвольте.

Он поднял руку. Легко, без усилий снял тяжелую книгу, которая для Клары была неподъемной ношей.

Он держал фолиант в ладони, чувствуя вес мудрости. Кожа переплета была теплой, шершавой.

Клара стояла рядом, задрав голову. Она оказалась в ловушке между стеллажом и его огромным телом. Но она не отступила.

– Вы… вы можете читать здесь, – прошептала она. – У окна. Там светлее. А я заварю еще кофе.

Виктор смотрел на неё. На её ресницы, отбрасывающие тень на щеки. На жилку, бьющуюся на тонкой шее.

Здесь, в этом пыльном чердаке, под шум дождя, происходило что-то странное. Магия, не описанная ни в одном гримуаре Ордена.

– Спасибо, Клара, – его голос упал до шепота, но в этом шепоте было больше силы, чем в крике.

Юрген за столом что-то бормотал, скрипя пером. Дождь стучал по крыше. Мир снаружи был холодным и враждебным.

Но здесь, среди запаха трав и старых слов, чудовище вдруг почувствовало, что его заколдованный замок начинает рушиться. Не от ударов тарана. А от того, что кто-то просто предложил ему почитать книгу.

Утро следующего дня встретило их тишиной. Буря, бушевавшая двое суток, выдохлась, оставив после себя мир, укутанный в белое пуховое одеяло. Небо очистилось, став пронзительно-синим, таким ярким, что глазам было больно смотреть. Солнце, отражаясь от снежных шапок, заливало двор ослепительным светом, превращая каждый сугроб в россыпь алмазов.

Виктор стоял посреди двора. В руках у него был топор – тяжелый колун с длинной рукоятью, который он нашел в сарае.

Работа была простой. Понятной. Здесь не нужно было думать о политике, о ядах или о том, как спрятать тело. Здесь была только физика. Удар – и полено разлетается на две ровные половинки. Еще удар – и четвертинки летят в растущую кучу.

Он работал уже час. Мороз кусал кожу, но Виктор его не чувствовал. Внутри него работала огромная печь метаболизма.

Он снял тулуп еще на третьем полене. Потом рубаху. Теперь он стоял по пояс голый, и от его спины, плеч и рук в морозный воздух поднимался густой пар.

Мышцы перекатывались под кожей, как живые существа. Шрамы от римских ожогов уже превратились в бледные, едва заметные пятна, теряющиеся среди старых отметин – следов от мечей, когтей и стрел, накопленных за тысячу лет.

Вжих. Хрясь.

Звук топора был единственным звуком в долине. Ритмичным, как сердцебиение.

Виктор поднял тяжелый чурбан. Сучковатый дуб, твердый, как камень. Юрген жаловался, что не может его расколоть уже год.

Замах. Топор взлетел вверх, блеснув на солнце. Золотистая щетина на голове Виктора горела ореолом.

Удар.

Чурбан не просто раскололся – он взорвался щепой. Лезвие вошло в колоду-подставку по самую обух.

Виктор выдохнул, опершись на рукоять. Пот стекал по вискам, щипал глаза. Это было хорошо. Это было правильно. Тело, созданное для войны, радовалось мирному труду.

Скрипнула дверь крыльца.

Виктор не обернулся сразу. Он знал, кто это. Он слышал её шаги – легкие, быстрые, совсем не такие, как шарканье Юргена.

– Вы с ума сошли, Виктор!

Он обернулся.

Клара стояла на крыльце, кутаясь в шерстяную шаль. В руках она держала дымящуюся кружку. Её щеки разрумянились от мороза, а глаза были широко раскрыты.

Она смотрела на него. Не на лицо. На тело. На широкую грудь, покрытую испариной, на мощные руки, способные гнуть подковы. Она видела мужчин в деревне – кузнеца, лесорубов. Но это… это было другое. Это была не просто сила. Это была совершенная, пугающая, хищная гармония.

Виктор почувствовал странное смущение. Ему, кто стоял нагишом перед армиями врагов, вдруг захотелось прикрыться. Не потому что он стеснялся. А потому что её взгляд обжигал сильнее, чем «Дыхание Дракона».

– Мне не холодно, Клара, – сказал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

– На улице минус десять! Даже медведи спят в шубах! – она спустилась с крыльца, осторожно ступая по расчищенной им дорожке. Снег хрустел под её ботинками.

Она подошла близко. Пар от его тела окутал её, смешиваясь с запахом мороза и свежей древесины.

– Выпейте, – она протянула кружку. – Это сбитень. Горячий.

Виктор взял кружку. Его пальцы коснулись её пальцев. Контраст был разительным: её рука – маленькая, прохладная, и его – огромная, горячая, как печной камень.

Он сделал глоток. Мед, пряности, жар.

Клара не уходила. Она стояла рядом, глядя на его плечо. Там, где ключица переходила в дельтовидную мышцу, белел старый, длинный шрам. След от сарацинской сабли под Дамаском.

– Столько боли… – прошептала она.

Виктор опустил кружку.

– Это просто память, Клара. Кожа помнит лучше, чем голова.

– А это? – она подняла руку.

Виктор замер. Он перестал дышать.

Её пальцы, затянутые в вязаную митенку, потянулись к его шее.

Он мог бы отстраниться. Мог бы перехватить руку. Рефлексы кричали: «Опасность! Ближний контакт!»

Но он стоял неподвижно, как та самая дубовая колода.

Клара осторожно коснулась его шеи, чуть ниже уха. И сняла маленькую, острую щепку, прилипшую к влажной коже.

– Занозите, – сказала она просто.

Её прикосновение длилось секунду. Но для Виктора оно растянулось в вечность. Он чувствовал тепло её дыхания на своей груди. Видел, как дрожат её ресницы. Чувствовал запах её волос – лаванда и чистота.

Она была так близко, что он мог бы обнять её одной рукой и спрятать от всего мира. Или раздавить.

Эта мысль испугала его. Он сделал шаг назад.

– Спасибо, – голос прозвучал хрипло, глухо.

Клара опустила руку. Она тоже смутилась, осознав, насколько интимным был этот жест. Румянец на её щеках стал ярче.

– Дедушка просил сказать… – она запнулась, глядя на свои ботинки. – Что обед готов. И что если вы переколете все дрова, нам нечего будет делать следующей зимой.

Виктор усмехнулся. Напряжение, висевшее в воздухе натянутой струной, немного ослабло.

– Скажи мастеру Юргену, что я просто плачу за ночлег.

– Вы уже заплатили, Виктор. Вы перевели рецепт. Староста уже прислал нам окорок в благодарность.

Она подняла на него глаза. В них снова плескалось то самое выражение. Восхищение, смешанное с чем-то еще. С чем-то теплым, женским, обещающим.

– Оденьтесь, пожалуйста, – тихо попросила она. – Не потому что холодно. А потому что…

Она не договорила. Развернулась, взметнув юбкой снежную пыль, и быстро пошла к дому.

Виктор смотрел ей вслед. На то, как она взбегает на крыльцо, как скрывается за тяжелой дверью.

Он остался один посреди двора. Солнце слепило. Пар валил от него еще сильнее.

Молча посмотрел на топор. На кучу дров.

В груди, там, где раньше была пустота или холодная ярость, теперь ворочалось что-то странное. Живое. Болезненно-сладкое.

Тут же допил сбитень залпом. Горячая жидкость обожгла горло.

Виктор подхватил рубаху, валявшуюся на поленнице. Натянул её на мокрое тело. Ткань прилипла к спине.

Ему нужно было уйти. Уйти сейчас, пока перевал открыт, пока дорога чиста. Уйти от этих глаз, от этого запаха, от этой опасной, смертельной нежности.

Но вместо этого он наклонился, поднял следующее полено и поставил его на колоду.

Еще один день. Он останется еще на один день. Только чтобы закончить работу.

Вжих. Хрясь.

Эхо удара покатилось по горам, распугивая ворон. Но Виктор его уже не слышал. Он слышал только стук собственного сердца, которое, кажется, впервые за тысячу лет начало биться не ради перекачки крови, а ради чего-то иного.

Мир сжался до размеров пятна света от камина. За толстыми, в два бревенчатых наката стенами выла вьюга, швыряя в ставни пригоршни снега, пытаясь нащупать щель, прорвать оборону тепла. Но дом держался. Дом стоял насмерть, храня внутри запах сосновой смолы, старых книг и покоя.

Старик Юрген спал в глубоком кресле, укрыв ноги клетчатым пледом. Храп аптекаря был мерным, уютным, похожим на мурлыканье большого, старого кота. Книга, выпавшая из ослабевших рук, балансировала на коленях, готовая упасть, но пока держалась.

Клара сидела на шкуре у самого очага. Пламя отбрасывало на лицо золотые блики, путалось в ресницах. Голос звучал тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить деда, но отчетливо:

– «…и говорят, что шпили собора Святого Стефана пронзают облака, а крыша выложена цветной черепицей, сияющей, как чешуя дракона. Вена – это музыка, застывшая в камне…»

Она оторвалась от страницы, мечтательно глядя на огонь.

– Вы видели Вену, Виктор?

Виктор сидел рядом, на низкой скамеечке. В огромных руках маленький брусок кедра казался спичкой. Нож – острый, охотничий, способный свежевать туши – двигался с невероятной деликатностью. Срезал стружку тонкую, прозрачную, закручивающуюся в спираль.

– Видел.

В памяти всплыли не музыка и не черепица. Грязь сточных канав, запах немытых тел в переполненных кварталах, виселицы за городскими стенами и интриги при дворе герцога.

Но разрушать сказку не хотелось. Жестокость правды здесь была неуместна.

– Она красивая?

– Громкая. Яркая. Там много камня и много людей. Но шпиль действительно высокий.

Клара вздохнула, обхватив колени руками. Книга закрылась.

– Я хочу увидеть мир. Париж, Вену, Рим. Хочу увидеть море. Дедушка говорит, оно пахнет солью и бесконечностью. А я видела только горы. Горы красивые, но они… стены. Они запирают нас здесь.

Нож замер. Лезвие блеснуло в свете огня.

Виктор знал этот взгляд. Взгляд птицы, смотрящей сквозь прутья клетки. Но знал и то, что мир за этими стенами – не сад, а бойня. Море пахнет гниющими водорослями и рыбой, Рим – кровью и гарью, Париж – нечистотами.

Но сейчас, глядя в эти карие, полные надежды глаза, видеть грязь не получалось. Через её мечту мир казался чище. Словно его отмыли.

– Стены защищают, Клара. Там, снаружи, дует ветер. И не всегда попутный.

– А я не боюсь ветра. Если рядом есть кто-то сильный.

Тишина стала густой. Сладкой, как мед.

Виктор вернулся к работе. Последние штрихи. Дерево поддавалось, раскрывая секреты. Из простого бруска рождался цветок. Эдельвейс. Лепестки, вырезанные с анатомической точностью, бархатистая серединка, созданная мелкими насечками.

Клара придвинулась ближе. Любопытство победило грусть.

– Что это?

Виктор сдул опилки. Протянул фигурку на раскрытой ладони.

– Заколка. У старой сломался зубчик.

Она взяла деревянный цветок. Бережно, двумя пальцами. Поднесла к глазам, поворачивая так и этак. Тени от пламени плясали на лепестках, заставляя их казаться живыми.

– Это… это чудо. Как можно такими руками… – взгляд упал на широкие ладони, покрытые шрамами, – … делать такое? Эдельвейс. Цветок мужества.

– Цветок, который растет на камнях. Там, где холодно. Но он живой.

Клара подняла глаза. В них стояли слезы. Не от горя. От избытка чувств, которые не помещались в груди.

– Спасибо, Виктор. Я… я никогда не получала таких подарков. Золото можно купить. А время и тепло рук – нет.

Она попыталась заколоть волосы. Неловкое движение – тяжелый узел рассыпался, каштановая волна упала на плечи, закрыла лицо.

Виктор, повинуясь порыву, который нельзя было контролировать, протянул руку. Убрал прядь с её лица. Пальцы коснулись щеки. Кожа была горячей, нежной.

Она не отстранилась. Наоборот. Чуть склонила голову, прижимаясь щекой к его ладони. Как котенок, ищущий ласки.

– Вы не уйдете завтра? – шепот был едва слышен за треском поленьев. – Даже если буря кончится?

– Крыша в сарае еще течет. И дрова не все переколоты.

– А потом?

– А потом будет видно.

Клара улыбнулась. Усталость брала свое. Напряжение дня, чтение, тепло огня – все это навалилось тяжелой, мягкой волной.

Глаза начали слипаться.

– Почитайте мне? – попросила она, протягивая книгу. – У вас голос… как гул земли. Успокаивает.

Виктор взял книгу. «Путешествие к Святой Земле». Старый текст, полный небылиц про людей с песьими головами.

Он начал читать. Тихо, размеренно. Слова падали, как тяжелые капли дождя, смывая тревогу.

Через минуту голова Клары качнулась. Еще через минуту она медленно, доверчиво опустилась ему на плечо.

Виктор замер.

Дыхание перехватило.

Она спала. Прижавшись к нему. К убийце. К монстру, чье имя пугало кардиналов. Её рука лежала на его колене. Волосы щекотали шею. Тепло её тела просачивалось сквозь рубаху, согревая там, где, казалось, давно был лед.

Пошевелиться было нельзя. Разбудить – преступление.

Юрген всхрапнул во сне, перевернулся на другой бок. Книга с его колен наконец упала на пол с глухим стуком.

Клара вздрогнула, но не проснулась. Только устроилась удобнее, уткнувшись носом в плечо Виктора, что-то пробормотав во сне.

Виктор отложил книгу.

Смотреть на огонь. Слушать дыхание. Чувствовать тяжесть чужого доверия на плече.

Это было тяжелее любого доспеха. И важнее любой победы.

Время остановилось. Буря снаружи могла выть хоть вечность. Здесь, в круге света, было лето.

Зверь внутри окончательно уснул. Остался сторож. Неподвижный, сильный, охраняющий сон той, что не побоялась подойти к огню.

Рука Виктора осторожно накрыла её ладонь. Просто чтобы согреть.

Так они и сидели. Чудовище и красавица, в доме, затерянном среди снегов, пока догорали угли в очаге.

Утро ударило по глазам ослепительной синевой. Буря, истощив силы за две ночи, ушла на восток, оставив после себя мир, вымытый до хруста, заваленный снегом по самые крыши. Тишина стояла такая, что звон сосульки, упавшей с карниза, прозвучал как выстрел.

Дорожный мешок собран. Вещей немного: смена белья, бритва, огниво. Кинжал спрятан глубоко, подальше от глаз. Плащ, вычищенный и заштопанный заботливыми руками, лежал на лавке тяжелым серым пятном.

Пора.

Перевал открыт. Тропа, петляющая меж сосен, уже видна под солнцем – белая, девственно чистая лента, ведущая в большой мир. В мир, где ждут войны, чума и бесконечная дорога.

Затянуть ремень. Проверить пряжки на сапогах. Кожа скрипит, но держит. Ноги в тепле – шерстяные носки греют лучше любой итальянской выделки.

На кухне пахло свежим хлебом и печалью. Той особой, густой печалью расставания, которая висит в воздухе пылью, мешая дышать.

Юрген стоял у окна, делая вид, что протирает склянку. Стекло уже скрипело от усердия. Старик не оборачивался.

– Уходишь, значит? – вопрос прозвучал глухо, в стекло.

– Дорога чиста, мастер.

– Чиста… Ну да. Снег глубокий, но наст крепкий. Дойдешь до Инсбрука за три дня, если волки не съедят.

На стол легла монета. Золотой солид. Слишком много за постой и лечение, но слишком мало за тепло.

Юрген покосился на золото. Хмыкнул. Смахнул монету в ящик стола небрежным движением, словно муху.

– Хлеба я тебе положил. И сыра. И мазь возьми. В Инсбруке аптекари – жулики, продадут свиной жир по цене амбры.

– Спасибо.

Взгляд метнулся к лестнице. Пусто. Дверь наверху закрыта.

– Она не выйдет, – буркнул старик, наконец повернувшись. Глаза под кустистыми бровями блестели подозрительно влажно. – Не любит прощаться. Говорит, прощание – это маленькая смерть. А она лекарь, ей смерти не нужны.

Кивнуть. Так лучше. Без слез. Без обещаний, которые нельзя выполнить.

Плащ на плечи. Фибулу застегнуть. Капюшон пока не надевать – солнце греет.

Тяжелая дубовая дверь открылась легко, петли смазаны. Морозный воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом трав.

Шаг через порог.

Снег хрустнул под сапогом. Яркий, режущий глаза свет.

Двор расчищен. Дрова, наколотые вчера, сложены в аккуратную поленницу – стена из дуба, которой хватит на всю зиму. Работа сделана. Долги уплачены.

Идти к воротам. Не оглядываться. Оглянешься – окаменеешь, как жена Лота. Только здесь превратишься не в соляной столб, а в ледяную статую тоски.

Скрип калитки.

Вот и дорога. Широкая, белая, пустая. Она звала. Она всегда звала. Обещала новые города, новые лица, новые тайны. Свободу.

Сделать десять шагов. Двадцать.

Деревня осталась за спиной. Трубы курились дымком, поднимающимся вертикально вверх в безветренном небе.

Остановиться.

Почему ноги налились свинцом? Почему сердце, ровно бившееся в боях с тысячами врагов, сейчас сбивается с ритма, словно испуганная птица?

Взгляд вперед. На горизонт. Там, за пиками – Италия, Германия, Франция. Огромный мир.

Холодный мир.

Там никто не спросит, болят ли ноги. Там никто не подарит деревянный цветок. Там никто не уснет на плече, доверяя свою жизнь без остатка.

Там – одиночество. Вечное, гордое, ледяное одиночество бессмертного.

А здесь…

Медленно, преодолевая сопротивление собственной привычки бежать, повернуться.

Дом аптекаря стоял на окраине. Крепкий, приземистый, похожий на гриб под снежной шапкой.

В окне второго этажа, за мутноватым стеклом, виднелся силуэт. Рука прижата к стеклу.

Клара.

Она не плакала. Просто смотрела. Смотрела, как уходит её сказка. Как принц снова превращается в бродягу.

В груди что-то щелкнуло. Словно лопнул обруч, стягивавший ребра сотни лет.

К черту Рим. К черту память. К черту «Tabula Rasa».

Зачем начинать с чистого листа, если на нем нечего писать?

Рывок.

Дорожный мешок соскользнул с плеча. Упал в снег. Тяжелый, набитый прошлым. Пусть лежит.

Разворот.

Шаги назад. Сначала медленные, потом быстрее. Широкие, уверенные шаги хозяина, возвращающегося домой.

Калитка распахнулась от удара руки.

Пройти через двор. Взлететь на крыльцо в два прыжка.

Дверь распахнулась.

Юрген, стоявший посреди кухни с кружкой кофе, поперхнулся, выронив ложку.

– Ты… Забыл чего?

Виктор стянул плащ. Бросил его на лавку. Туда, где он лежал эти дни.

– Крыша, – бас заполнил комнату, отражаясь от балок. – В сарае крыша течет, мастер. Снег начнет таять – зальет сено. Надо перекрывать.

Старик замер. Рот открылся, потом закрылся. Кустистые брови поползли вверх, а в глазах заплясали веселые бесята.

– Ну… раз надо… – Юрген крякнул, пряча улыбку в усы. – Инструмент в кладовой. Гвоздей мало, придется ковать.

Стук пяток по лестнице. Быстрый, летящий.

Клара стояла на нижней ступени. Запыхавшаяся. С растрепанными волосами. Глаза сияли ярче, чем солнце за окном.

Она не бросилась на шею. Замерла, боясь поверить.

Виктор посмотрел на неё. Голубые глаза потеплели, став цвета летнего неба.

– Я остаюсь, Клара. Зима будет долгой.

Улыбка осветила её лицо.

– Да, – выдохнула она. – Очень долгой.

Запах кофе, трав и счастья.

Чудовище закрыло дверь с той стороны. Снаружи остался холодный мир. Внутри началась жизнь.