Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 46 страниц)
Глава 4
Змеи в пурпуре
Февраль 1194 года. Большой Императорский Дворец, Хрисотриклиний (Золотая Палата).
Стоять истуканом – это искусство. Гораздо более сложное и мучительное, чем рубить головы. В бою тело живет, кровь кипит, мышцы поют, реагируя на каждый шорох. В бою ты – бог, танцующий на лезвии бритвы. А здесь, в Хрисотриклинии, ты – мебель. Дорогая, опасная, закованная в железо мебель, чья единственная задача – пугать послов своим видом и не дышать слишком громко, чтобы не заглушить звон императорской посуды.
Спина под кольчугой и парадным ламелляром уже давно превратилась в сплошной комок ноющей боли. Пот, не находя выхода под слоями льна и кожи, стекал по позвоночнику липкими струйками, скапливаясь где-то в районе поясницы, вызывая нестерпимый зуд. Почесаться? Нельзя. Шевельнуться? Нельзя. Моргнуть лишний раз? Нежелательно.
Варяжская стража – это фасад Империи. А фасад не чешется.
Взгляд из-под края золоченого шлема (парадная дрянь, тяжелая и неудобная, ограничивающая обзор) скользил по залу. Золотая Палата оправдывала свое название. Золото было везде. На стенах, выложенных мозаикой, где святые с осуждением смотрели на грешников внизу. На потолке, теряющемся в полумраке купола. На одежде придворных, напоминающих стаю павлинов, объевшихся прокисшим зерном.
Воздух в зале можно было рубить топором и продавать кусками как отраву для крыс. Густой, сладковатый дурман ладана (им пытались скрыть вонь, но тщетно), смешанный с запахом жареного мяса, чесночного соуса, пролитого вина и – самое главное – запахом немытых тел. Византийская знать, кичащаяся своей культурой перед «варварами», мылась не чаще, чем эти самые варвары меняли портки. Под слоями шелка и парчи прели телеса, источая ароматы старого сыра и лука.
В центре этого великолепия, на возвышении, под сенью механических птиц, которые время от времени начинали щебетать, приводясь в движение скрытыми мехами, восседал Он.
Исаак II Ангел.
Если бы лень и обжорство могли принять человеческий облик, они выглядели бы именно так. Император расплылся в кресле, словно тесто, вылезшее из квашни. Его лицо лоснилось от жира, пальцы, унизанные перстнями, лениво перебирали виноград. В глазах Басилевса читалась смертельная, вселенская скука. Ему было плевать на посла из Венгрии, который уже битый час распинался о вечной дружбе. Ему было плевать на долги казны. Ему хотелось, чтобы все исчезли, оставив его наедине с кувшином вина и молодым фаворитом.
Стоя по правую руку от трона, у основания ступеней, приходилось наблюдать этот спектакль в сотый раз за месяц.
«Империя, – лениво перекатывалась мысль в голове, пока тело каменело в стойке „смирно“. – Ты умираешь, старушка. У тебя гангрена. Ты гниешь с головы, и этот жирный кусок сала на троне – твой некроз».
Сколько их было? Императоров, королей, халифов, султанов. Лица меняются, суть остается. Все они думают, что будут править вечно. Все они заканчивают одинаково: ядом в кубке, кинжалом в спине или шелковой удавкой на шее. И этот не станет исключением. Вон тот евнух с бегающими глазками, что подливает вино, уже наверняка прикидывает, сколько ему заплатят за открытую дверь в спальню монарха. А вон тот стратиг, что так усердно кланяется, уже продал западные гарнизоны болгарам.
Скучно. Безумно, зубодробительно скучно.
Желудок предательски сжался. Завтрак был давно – миска каши и кусок соленой рыбы. Сейчас, глядя, как слуги разносят блюда с фазанами в медовом соусе, жареными поросятами и горами фруктов, голод проснулся зверем. Ноздри жадно втягивали аромат специй – шафран, корица, гвоздика. Они дразнили, издевались.
В пяти шагах впереди, спиной к страже, стояла группа придворных. «Золотая молодежь». Сыновья логофетов и племянники епископов. Они пили, громко смеялись, обсуждая достоинства танцовщиц и недостатки лошадей.
Один из них выделялся особо. Одутловатое лицо, редкая бороденка, которую он считал верхом мужественности, и голос – визгливый, противный, как скрежет железа по стеклу. На нем был далматик из зеленого шелка, стоивший, наверное, как годовое жалование всей гвардии.
Он был пьян. В стельку, в лоскуты, до состояния, когда море по колено.
– … и тогда я сказал ей: «Моя дорогая, твои прелести стоят меньше, чем подкова моего жеребца!» – вещал он, брызгая слюной. Собутыльники подобострастно гоготали.
Слуга, старый грек с подносом, полным кубков с вином, попытался протиснуться мимо этой компании. Он был невидимкой. Тенью.
Зеленый Шелк (так прозвали его про себя, имя запоминать было лень) резко развернулся, задев локтем поднос. Кубки звякнули, пара капель вина упала на рукав вельможи.
– Ты! Скот! – взвизгнул придворный. – Ты ослеп, старая собака⁈ Ты испортил шелк из самого Дамаска!
Удар был быстрым и жестоким. Тыльная сторона ладони, унизанная тяжелыми кольцами, врезалась в лицо старика. Слуга не удержал равновесие и рухнул на колени. Поднос перевернулся. Вино растеклось по мрамору красной лужей, похожей на кровь. Осколки стекла брызнули во все стороны.
Музыка в зале на секунду запнулась, но тут же продолжилась. Никто не обратил внимания. Подумаешь, слуга. Расходный материал.
Зеленый Шелк не унимался.
– Лизать! – заорал он, пнув старика носком сапога. – Слизывай вино с пола, животное! Пока я не приказал выпороть тебя на конюшне!
Старик, трясясь от страха, склонился к полу.
Внутри что-то щелкнуло. Не жалость. Нет. Жалость – чувство для слабых. Это было раздражение. Глубокое, холодное раздражение профессионала, вынужденного наблюдать за любительским спектаклем. Этот визгливый ублюдок нарушал гармонию. Он был слишком громким. Слишком мерзким. И он стоял слишком близко.
Император на троне даже не повернул головы. Ему было все равно.
Рука на древке парадной алебарды (бесполезная, украшенная кистями палка, но тяжелая) осталась неподвижной. Лицо под шлемом сохранило выражение каменного идола.
Но глаза… Глаза сузились.
Зеленый Шелк, наслаждаясь властью, сделал шаг назад, чтобы картинно размахнуться для нового удара или пинка. Он не смотрел под ноги. Он смотрел на свою жертву сверху вниз, чувствуя себя властелином мира.
Это была ошибка. В бою за такую ошибку вырезают кишки. Здесь за нее платят унижением.
Правая нога в тяжелом, окованном железом сапоге, стояла в позиции «вольно». Чуть выдвинута вперед. Незаметно. Естественно.
Когда вельможа сделал этот роковой шаг назад, пятка его мягкого, расшитого золотом туфли встретилась не с мрамором пола. Она встретилась с носком гвардейского сапога. Жестким, как скала.
Движения, по сути, не было. Просто нога осталась на месте, став непреодолимым препятствием.
Физика – бессердечная наука. Центр тяжести сместился. Пьяное тело, потеряв опору, продолжило движение назад, но ноги остались на месте.
Взмах рук был великолепным. Словно птица, пытающаяся взлететь с подбитым крылом. Глаза Зеленого Шелка округлились, в них плеснулся первобытный ужас падения. Рот открылся для крика, но звук застрял в горле.
Он падал долго. Целую вечность.
По траектории падения, как назло (или на счастье), находился сервировочный столик на колесиках, на котором возвышалась гора из запеченных лебедей, соусниц и блюд с желе.
ГРОХОТ.
Звук падения тела, помноженный на звон металла и чавканье еды, перекрыл даже рев механических львов у трона.
Зеленый Шелк врезался в стол спиной, опрокидывая его на себя. Лебеди взмыли в воздух в последний раз, чтобы обрушиться на своего обидчика дождем из жира и мяса. Соусница с брусничной подливкой (ярко-красной, густой) приземлилась аккурат на голову вельможи, превращая его лицо в маску кровавого клоуна. Желе задрожало на его груди, словно живое существо.
Зал замер. Музыка оборвалась. Тишина стала звенящей, абсолютной. Слышно было только, как капает соус на мрамор: кап… кап… кап.
Вельможа лежал в куче еды, раскинув руки, похожий на выброшенного на берег кита. Он моргал, пытаясь понять, что произошло. С его бороды капал жир. Зеленый шелк далматика был безнадежно испорчен.
Взгляды всех присутствующих – послов, стратигов, евнухов – сошлись в одной точке.
И тут раздался звук. Не гневный окрик. Не приказ страже.
Смех.
Тонкий, булькающий, переходящий в хрюканье смех.
Смеялся Император.
Исаак II Ангел трясся на троне, держась за живот. Виноград выпадал из его рук. Сцена унижения собственного придворного показалась ему самой смешной шуткой за весь вечер.
– О, Господи! – выдавил Басилевс сквозь слезы. – Взгляните на него! Он похож на свинью в яблоках!
Это послужило сигналом. Двор, чуткий к настроению владыки, взорвался хохотом. Смеялись все. Послы, еще минуту назад обсуждавшие границы, теперь тыкали пальцами. Дамы прикрывали рты веерами, скрывая злорадные улыбки. Даже слуги, жавшиеся к стенам, позволили себе робкие ухмылки.
Зеленый Шелк, пунцовый от стыда и ярости, барахтался в соусе, пытаясь встать. Но пол был скользким. Он снова упал, вызвав новый приступ хохота. Его честь была уничтожена. Его гордость растоптана. И кем? Собственной неуклюжестью.
Никто не посмотрел на гвардейца. Никто не заметил того микроскопического движения сапогом. Для всех это был несчастный случай. Перст Судьбы.
Виктор стоял неподвижно. Его лицо под шлемом не дрогнуло. Ни мускул не выдал внутреннего удовлетворения. Только в уголках глаз застыла холодная, злая ирония.
«Лизать, говоришь? – мысленно обратился он к барахтающемуся вельможе. – Ну вот и лижи теперь пол сам. Приятного аппетита».
Император, наконец отсмеявшись, махнул рукой.
– Уберите это… блюдо. Он портит мне аппетит.
Два дюжих нубийца подхватили опозоренного чиновника под руки и поволокли к выходу. Он что-то мычал, пытаясь отряхнуться, но выглядел жалко. Старый слуга, которого он ударил, уже исчез, растворился в тенях, унося свою маленькую, неожиданную победу.
Прием продолжался. Словно ничего не случилось. Музыканты снова заиграли, вино снова полилось рекой.
Но скука отступила. В воздухе запахло не только едой, но и хаосом. Маленьким, управляемым хаосом.
Наблюдать за тем, как быстро меняются маски, было забавно. Те самые люди, что пили с Зеленым Шелком, теперь громче всех смеялись над ним, стараясь угодить Императору. Стая шакалов.
Смена караула через час. Спина горела огнем, ноги гудели, но на душе стало чуть легче.
Взгляд скользнул по залу, отмечая новые детали.
Вон там, в тени колонны, стоял человек. Не придворный. Одет скромно, но ткань дорогая. Евнух. Он не смеялся. Он смотрел. И смотрел он не на клоуна в соусе. Он смотрел на гвардейца.
Его взгляд был цепким, изучающим. Он видел. Он понял.
Уголок рта под усами дернулся.
«Интересно, – подумалось спокойно. – Зритель. Значит, я не просто мебель. Значит, за мебелью тоже наблюдают».
Евнух чуть заметно кивнул и растворился в толпе, словно змея, скользнувшая в высокую траву.
Игра становилась сложнее. И это было хорошо. Сложные игры приносят большие выигрыши. Или быструю смерть. И то, и другое лучше, чем стоять здесь и считать мух на потолке.
Механический лев у трона снова зарычал, открывая пасть. Железо и позолота. Пустота внутри.
– Ррр, – беззвучно передразнили губы. – Я тоже умею кусаться, киска. И у меня зубы настоящие.
Час тянулся как патока. Но теперь в этой патоке появился привкус железа. Привкус крови, которая скоро прольется.
Февраль 1194 года. Внутренний двор казарм Варяжской стражи.
Ночь опустилась на Константинополь тяжелым, мокрым одеялом. Если днем город напоминал шлюху в дешевых румянах, то в темноте он превращался в старуху, прячущую язвы под вуалью тумана. Ветер с Босфора продирал до костей, неся с собой запах соли, гнилых водорослей и дыма от тысяч очагов, где люди пытались согреть свои никчемные жизни.
Внутренний двор казарм у ворот Святого Романа был пуст, если не считать пары крыс, деловито шуршащих в куче мусора у конюшен. Основная масса гвардейцев либо храпела на нарах, наполняя спальные помещения ароматами перегара и кишечных газов, либо просаживала жалование в борделях Галаты.
Тишина. Благословенная, звенящая тишина после целого дня, проведенного в гудящем улье дворца.
Сидеть на перевернутой бочке из-под солонины, прислонившись спиной к холодной каменной кладке стены, было высшим наслаждением. Парадный доспех – эта золоченая клетка весом в два пуда – наконец-то был снят и брошен в угол. Тело, освобожденное от тисков металла и кожи, дышало. Каждая пора на коже жадно впитывала ледяной воздух. Мышцы спины и шеи, забитые многочасовым стоянием в позе истукана, медленно отходили, напоминая о себе тупой, ноющей болью.
В руке покоилась глиняная кружка с вином. Не тем пойлом, что подавали в «Хромом Греке», а казенным, из офицерских запасов. Кислое, терпкое, отдающее дубовой бочкой и железом. Глоток обжигал горло, проваливался внутрь и растекался по жилам теплым ядом, смывая привкус дворцовой сладости и лжи.
Взгляд лениво следил за облаками, бегущими на фоне бледной, ущербной луны.
«Хорошая ночь для убийства, – мелькнула мысль, спокойная и будничная, как список покупок. – Темно, ветрено, стража мерзнет и смотрит не туда».
Но сегодня убивать никого не хотелось. Хотелось сидеть, пить и слушать, как город за стенами живет своей тайной, ночной жизнью. Где-то далеко пролаяла собака. Скрипнула телега ассенизатора. Прозвучал пьяный крик и тут же оборвался – видимо, кто-то нашел свой конец в подворотне. Обычная симфония мегаполиса.
Внезапно в эту симфонию вплелась чужеродная нота.
Запах.
Среди привычной вони конского навоза, сырости и мокрой шерсти просочилась тонкая, сладковатая струйка аромата. Розовое масло. Сандал. Мускус. Запах, который стоил дороже, чем жизнь любого солдата в этой казарме. Запах, которому здесь не место.
Инстинкты, дремавшие под парами вина, мгновенно проснулись. Рука, лежавшая на колене, незаметно скользнула к голенищу сапога, где жил верный засапожный нож. Тело не шелохнулось, поза осталась расслабленной, но внутри натянулась стальная пружина.
Шагов не было слышно. Гость умел ходить тихо. Или носил туфли на мягкой подошве, сшитые из кожи нерожденных ягнят.
Тень отделилась от стены у входа в арку. Сгусток мрака приобрел очертания человеческой фигуры. Невысокий, плотный, закутанный в темный плащ с глубоким капюшоном.
– Не спится, варяг? – голос был мягким, вкрадчивым, лишенным мужской грубости, но и женской звонкости. Голос существа, застрявшего между мирами.
Евнух. Тот самый, из тронного зала. Наблюдатель.
Пружина внутри чуть ослабла, но нож остался под рукой. С этими придворными кастратами нужно держать ухо востро. У них нет яиц, зато яда хватит на десятерых кобр.
– Совесть мучает, – ответ прозвучал хрипло, с насмешкой. – Вспоминаю грехи молодости. А ты что забыл в казармах, святой человек? Ищешь крепкой мужской любви? Ошибся дверью, конюшня дальше.
Фигура хихикнула. Звук был сухим, как шорох песка.
– Остроумие – редкий дар для наемника. Обычно вы умеете только рыгать и махать топором.
Евнух подошел ближе, вступая в круг тусклого света, падавшего от единственного факела над дверью караулки. Капюшон чуть сдвинулся, открывая лицо. Гладкое, пухлое, лишенное возраста. Глаза – темные маслины, в которых плескался ум и холодный расчет.
– Я видел твой… танец сегодня, – произнес гость, останавливаясь в трех шагах. Безопасная дистанция. Он знал правила. – В тронном зале. Очень изящное падение господина Враны. Исключительно… своевременное.
– Понятия не имею, о чем ты. Пол был скользким. Вельможа был пьян. Гравитация, друг мой, бессердечная сука.
– Разумеется, – евнух улыбнулся одними губами. – Гравитация. И, возможно, немного помощи от носка казенного сапога. Но я здесь не для того, чтобы обвинять. Я здесь, чтобы восхититься. Большинство твоих сослуживцев просто стояли бы и смотрели. Или, что хуже, попытались бы вмешаться открыто. Ты же… создал хаос, не пошевелив и пальцем. Это талант.
– Таланты нынче дешевы. Ближе к делу, скопец. У меня вино стынет.
Слово «скопец» должно было его задеть. Но лицо гостя осталось непроницаемым. Он привык.
– Меня зовут Нарсес. Я служу… интересам Империи. Истинным интересам, а не тем, что сейчас рыгают за столом и щупают мальчиков.
– Рад за тебя. А я служу тому, кто платит. Сейчас это толстяк на троне.
– Толстяк платит за твой топор, Виктор. За твое умение стоять в строю. А я хочу заплатить за твой ум. И за твою… гравитацию.
Нарсес сделал еще шаг. Запах розового масла стал почти удушающим, перебивая вонь казармы.
– Есть человек. Феофил. Логофет дромоса. Налоговый чиновник. Очень… усердный. Слишком усердный. Он сует свой нос в дела, которые касаются снабжения флота. И, что хуже, он имеет глупость докладывать о «недостачах» напрямую Императору.
– И Император его слушает?
– Император слушает всех, кто обещает наполнить казну. Феофил опасен. Не для меня, конечно. Для… стабильности. Он мешает уважаемым людям делать свою работу.
Виктор отпил вина, глядя на собеседника поверх края кружки. Схема была старой как мир. Один вор хочет убрать другого вора (или честного идиота), чтобы воровать спокойнее. Византия во всей красе.
– И ты хочешь, чтобы я его убрал. Прямо как того купца в лесу? Или как Бьорна на арене?
– Нет, – Нарсес поморщился, словно увидел грязное пятно на шелке. – Никакой крови на твоих руках. Никаких обвинений. Феофил – чиновник высокого ранга. Если его найдут с перерезанным горлом, поднимется шум. Инквизиция, стража, допросы… Это никому не нужно.
Евнух выдержал паузу, давая словам впитаться.
– С ним должно случиться… несчастье. Гнев народа. Нелепая случайность. Пожар, падение с лошади, отравление несвежей устрицей… Выбирай сам. Главное – чтобы это выглядело естественно. Как сегодня в тронном зале.
Интересно. Задача со звездочкой. Убить, не убивая. Создать ситуацию, в которой смерть станет неизбежной. Это уже не работа солдата. Это работа художника.
– Логофеты ходят с охраной, – заметил Виктор, ставя кружку на землю. – И они редко едят устриц в одиночестве.
– У Феофила есть слабость. Порок. Он любит смотреть на кровь. Не на ту, что льется на войне, а на ту, что льется в грязи. Собачьи бои, петушиные, человеческие… Он посещает определенные места в Венецианском квартале. Инкогнито, разумеется.
– Азартный игрок?
– Хуже. Вуайерист. Ему нравится запах страха.
Нарсес извлек из складок плаща небольшой, туго набитый кожаный мешочек. Звякнуло. Звук был глухим, тяжелым. Золото.
– Здесь пятьдесят иперпиров. Это аванс. Столько же получишь, когда Феофила будут отпевать в Святой Софии.
Сумма была внушительной. Годовое жалование простого наемника. Можно купить домик где-нибудь в Никее и разводить коз. Или пропить все за неделю в лучшем борделе.
Но деньги – это бумага (или металл). В городе, где каждый второй – шпион, валюта подороже золота – это информация.
Рука не потянулась к мешку. Виктор откинулся назад, скрестив руки на груди.
– Золото – это хорошо, Нарсес. Но ты просишь меня рискнуть головой. Если меня поймают, Император сварит меня в масле.
– Я гарантирую, что тебя не…
– Твои гарантии стоят столько же, сколько девственность портовой шлюхи. Мне нужно кое-что другое.
Глаза евнуха сузились. Он не любил, когда с ним торговались.
– И что же нужно варягу, кроме золота и вина?
– Информация. О черных рясах. О Доминике и его псах.
Лицо Нарсеса на мгновение застыло. Упоминание инквизитора явно ему не понравилось. Эти ребята пугали даже таких змей, как он.
– Брат Доминик… Опасный человек. Он не подчиняется местной епархии. Он отчитывается напрямую Риму. И, говорят, он ищет… определенного рода ересь. Того, кто обманул смерть.
Евнух сделал паузу, многозначительно глядя на Виктора.
– Ты знаешь, кто я, – констатировал Виктор. Это был не вопрос.
– Я знаю, что в отчетах о стычке во Фракии говорилось о трех убитых наемниках Инквизиции. И я знаю, что рана на твоем боку, полученная на тренировке, зажила за два дня, хотя должна была гноиться месяц. Я умею складывать два и два, варяг.
– Тогда ты понимаешь, почему мне нужно знать, где он спит, с кем ест и какие у него планы.
Нарсес помолчал, взвешивая риски. Сдать инквизитора – опасно. Но убрать Феофила – необходимо. Чаша весов качнулась.
– Хорошо. Доминик остановился в монастыре Хора. Он редко покидает келью, но каждый вторник встречается с кардиналом, прибывшим из Венеции. Они готовят… список. Список тех, кого нужно проверить «огнем и железом». И, Виктор… – голос евнуха стал совсем тихим, похожим на шипение змеи. – … твое имя в этом списке на первой строчке.
– Ожидаемо.
– Я дам тебе доступ к переписке канцелярии епископа. Ты будешь знать, когда они планируют облавы. Но взамен – Феофил должен исчезнуть до конца недели. Скоро ревизия флота, и он не должен открыть рот.
Виктор протянул руку и взял мешочек. Тяжесть золота была приятной, успокаивающей.
– Считай, что он уже мертв. Просто еще не знает об этом.
– Договорились. – Нарсес отступил назад, в тень. – Детали о привычках Логофета и местах, которые он посещает, найдешь у портового менялы по имени Симон, в квартале Пиза. Пароль: «Шелк горит быстро».
– Оригинально.
– И, Виктор… – евнух остановился уже у самой арки. – Не пытайся играть со мной. Я могу быть полезным другом, но врагом я буду ужасным.
– Я не играю с едой, Нарсес. Я ее либо ем, либо выбрасываю.
Евнух исчез. Растворился в ночи так же бесшумно, как и появился. Остался только запах розового масла, медленно выветриваемый холодным ветром.
Виктор остался один. В руке – золото. В голове – план. В душе – привычная пустота.
Логофет Феофил. Человек, который любит смотреть на чужую боль. Что ж, скоро он станет главным участником представления.
Нужно подготовиться. Разведка. Наблюдение. Поиск уязвимостей. Венецианский квартал – это государство в государстве, там свои законы. Чужаков там не любят, но варягов боятся.
Виктор поднялся, разминая затекшие ноги. Вино в кружке было допито.
– «Несчастный случай», – пробормотал он, глядя на темные окна казарм. – Люблю несчастные случаи. В них столько… иронии.
Подбросив мешочек с золотом в воздухе, он поймал его на лету и спрятал за пазуху.
Утро вечера мудренее. Но завтрашний вечер обещал быть интересным. Крысиные бега начинаются. И на этот раз крысоловом будет он.
Ветер усилился, срывая с крыш черепицу. Константинополь стонал во сне, ворочаясь на своем ложе из истории и крови. Город ждал жертвоприношения. И Виктор Крид был готов его совершить. Не ради богов, не ради Империи. А просто потому, что это была единственная игра, в которую он умел выигрывать.
А Нарсес… Хитрый евнух думал, что купил цепного пса. Он еще не понял, что пустил в курятник волка.
Шаг в темноту коридора. Спать. Завтра охота.
