Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 46 страниц)

Рябой тянется через бочку. Его рука, широкая и грязная, хватает Жана за воротник. Ткань трещит. Жан пищит, дрыгая ногами, но вырваться не может.

– Верни монеты, крысеныш, или я выдавлю тебе глаза и заставлю их сожрать.

Вокруг смеются. Никто не вмешивается. Драка – это развлечение. Скука в казарме страшнее смерти, и любая кровь веселит.

Виктор в углу медленно поворачивает голову.

Хруст.

Звук позвонков перекрывает гомон. Смех стихает. Один за другим солдаты поворачиваются к темному углу. Свеча едва добивает туда светом, выхватывая лишь бледное пятно лица и ледяной блеск глаз.

Виктор смотрит на Рябого. Не моргает. Не хмурится. Взгляд пустой, сканирующий. Он смотрит не в глаза, а на точку на горле, чуть выше кадыка. Туда, куда входит палец, чтобы сломать хрящ.

Рябой чувствует этот взгляд. Кожа на затылке холодеет. Хватка на воротнике Жана ослабевает. Животный инстинкт, древний страх перед хищником, шепчет: «Не трогай».

– Черт с тобой, – бурчит Рябой, отталкивая Жана. – Подавись. Но в следующий раз буду следить за твоими пальцами, мелкая дрянь.

Жан падает на солому, поправляя одежду. Его глаза быстро стреляют в сторону темного угла. Кивок. Едва заметный, благодарный.

Виктор отворачивается. Интерес потерян. Угроза миновала. Статика возвращается.

Утро приходит не с солнцем, а с пинком.

Дверь барака распахивается ударом ноги. Сержант Бертран стоит в проеме, силуэт на фоне серого, дождливого неба. В руках – палка.

– Подъем, мясо! – рев сержанта будит лучше трубы. – Хватит пердеть в солому! Король не платит за сон!

Солдаты вскакивают, сонные, злые, чешущиеся. Суматоха. Поиск сапог, ругань, толчки.

Виктор встает плавно. Он уже одет. Он не раздевался. Гамбезон стал частью тела. На ногах – сапоги, добытые Жаном. Старые, с чужой ноги, но крепкие.

Бертран идет вдоль строя, тыкая палкой в грудь солдатам.

– Ты – к пикинерам. Ты – на кухню, картошку чистить, рожа слишком тупая для меча. Ты… – палка упирается в грудь Виктора.

Сержант поднимает голову. Ему приходится задирать ее высоко. Виктор смотрит вниз, бесстрастно.

– А ты, оглобля… – Бертран жует губу. – Лука у тебя нет. Мечом махать в строю – своих порубишь. Сила есть, ума не надо. К лучникам. Будешь носильщиком.

Смешок в строю. Носильщик – должность для мулов или калек. Таскать связки стрел, запасные тетивы, колья для защиты от конницы. Работа тяглового скота.

Виктор не реагирует. Гордость – человеческое понятие. Работа есть работа.

Двор казармы. Дождь, как всегда. Грязь чавкает под ногами.

У телег суетятся интенданты. Грузят припасы. Лучники, элита в кожаных куртках, проверяют тисовые луки, смазывая их жиром от влаги.

– Эй, ты! – кричит капрал лучников, жилистый валлиец с отсутствующим ухом. – Сюда!

Перед телегой лежат связки кольев. Дубовые бревна, заостренные с двух концов, окованные железом. Ими огораживаются от рыцарской конницы. Тяжелые. Обычный солдат берет два, кряхтя и сгибаясь.

– Грузи на телегу, – командует капрал.

Виктор подходит. Наклоняется.

Рука хватает связку – пять кольев, стянутых веревкой. Вес – около ста фунтов.

Рывок.

Связка взлетает в воздух, как пучок соломы. Виктор кладет ее на плечо. Не сгибается. Позвоночник прямой, как мачта.

Вторая рука берет вторую связку. Еще сто фунтов.

Валлиец давится яблоком, которое жевал.

Виктор идет к телеге. Ноги глубоко уходят в грязь, но шаг не замедляется. Он несет груз, под которым сломался бы мул, с пугающей легкостью. Дыхание ровное. Лицо каменное.

– Еще, – говорит он, сгрузив колья.

Капрал моргает.

– Еще… да. Бери вон тот ящик. Стрелы.

Ящик с оперенными стрелами. Громоздкий, неудобный. Двое солдат тащат такой за ручки, матерясь на каждом шагу.

Виктор подхватывает ящик. Прижимает к груди, как ребенка. Идет.

Вокруг начинают собираться зрители. Солдаты толкают друг друга локтями, указывая на гиганта.

– Смотри, как прет.

– Жилы лопнут.

– Не, это не человек. Это голем. Жид его сделал из глины, говорю вам.

Виктор не слышит. Он вошел в ритм. Взять. Поднять. Нести. Положить. Цикл. Простое, понятное действие. Мышцы наливаются горячей кровью, приятно гудят. Руны под рукавами гамбезона теплеют. Труд глушит мысли. Труд убивает время.

К нему подбегает Жан. В руках у него какой-то мешок, явно украденный.

– Ты даешь, здоровяк! – шепчет Крыса, семеня рядом. – Сержант уже поставил на тебя два шиллинга в споре с кузнецом. Говорит, ты поднимешь наковальню.

Виктор ставит очередной ящик. Поворачивается к Жану.

– Вода.

Жан кивает, мгновенно исчезает и появляется через минуту с бурдюком. Виктор пьет, не касаясь губами горлышка. Вода теплая, затхлая, но жажда утолена.

– Мы отплываем завтра, – говорит Жан, глядя на сборы. Его лицо на миг теряет плутоватое выражение, становится старым и усталым. – В Дувр. А там – море. Я боюсь моря, Виктор. Там негде спрятаться.

Виктор вытирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит на серые тучи, ползущие с востока.

– Море – это просто вода, – произносит он. – Вода и глубина.

Он берет следующую связку кольев.

Сзади, у ворот, слышится шум. Пьяные крики. Драка. Обычное дело перед походом. Страх выливается в агрессию.

Виктор замирает на секунду, прислушиваясь. Звук удара кулака по лицу. Звук падающего тела.

Его это не касается. Пока.

Он продолжает работать. Машина для переноски тяжестей. Спящий Бог Войны, работающий грузчиком, пока история готовит для него настоящую сцену.

Ночь опускается на Йорк. Завтра – дорога. Завтра – начало конца привычного мира.

Таверна «Слепой Мельник» у самых доков – не место для отдыха. Это преддверие чистилища.

Дверь, обитая железом, распахивается от удара плечом. Внутрь врывается клуб пара и ледяного ветра, смешиваясь с густым, табачным чадом зала. Шум ударяет по ушам стеной: рев сотни глоток, стук кружек, визг служанок, фальшивая трель лютни, которую никто не слушает.

Виктор входит.

Пригибается, чтобы не задеть притолоку. Гамбезон промок насквозь. Ткань потяжелела, впитала влагу йоркширского дождя, пахнет псиной. Холод пробрался внутрь, остужая мышцы, делая движения тягучими. Телу нужно тепло.

Взгляд сканирует помещение.

Полумрак, разрезанный лучами от сальных факелов. Столы забиты телами. Солдаты, матросы, портовые шлюхи. Красные, потные лица. Рты, разинутые в крике или смехе. Зубы гнилые, глаза шальные. Здесь пьют, как в последний раз. Для многих это правда. Завтра – море. Послезавтра – война.

В дальнем конце зала – очаг.

Огромный, каменный зев, в котором ревет огонь. Пламя лижет черные от сажи стены. Жар чувствуется даже у порога. Это цель.

Но путь прегражден.

У самого огня, заняв лучший стол, сидит компания. Пятеро. Ландскнехты, судя по разномастным доспехам и широким шляпам с перьями. Наемники. Люди, продающие смерть за золото. Они громче всех. Жрут жареное мясо, бросая кости на пол. Лапают визжащую девку.

В центре – гигант. Не такой высокий, как Виктор, но шире в поясе. Гора жира и мяса, обтянутая бычьей кожей. Лицо – красный блин с маленькими, злобными глазками. Шрам через весь лоб.

Виктор начинает движение.

Он идет сквозь толпу, как баржа сквозь камыш. Люди отлетают в стороны. Кто-то пытается возмутиться, хватается за нож, но, увидев спину проходящего, умолкает. Инстинкт самосохранения в тавернах работает быстрее разума.

Шаг. Еще шаг.

Пространство перед очагом. Жар обжигает лицо, высушивая влагу на коже. Приятно. Мышцы расслабляются. Руны на руках наливаются теплом.

Наемники замечают чужака.

Разговоры за столом стихают. Красный гигант – его зовут Грут, или Грат, имя не важно, важна масса – медленно поворачивает голову. В руке – оловянная кружка размером с ведро.

– Ты заблудился, жердь? – голос Глaваря гулкий, булькающий жиром. – Места заняты. Проваливай к параше.

Смех. Свита поддерживает вожака. Девка на коленях хихикает, глядя на мокрого, мрачного пришельца.

Виктор не отвечает. Он смотрит на огонь. Ему нужно тепло. Стол мешает. Люди мешают.

Он делает шаг вперед. Рука тянется к пустой табуретке у края огня. Просто сесть. Просто высохнуть.

Удар.

Кружка летит в голову. Тяжелый оловянный снаряд, пущенный умелой рукой. Виктор чуть склоняет голову. Кружка пролетает в дюйме от уха, врезается в стену. Эль брызжет пеной.

Теперь тишина накрывает и соседние столы. Таверна замирает. Все любят драки. Особенно когда дерутся большие звери.

Главарь встает. Скамья с грохотом отлетает назад. Он огромен. Живот нависает над поясом, но руки толщиной с бревна. В правой руке появляется нож. Длинный, кривой забойный нож.

– Ты глухой? – рычит наемник. – Я сказал – пошел вон!

Виктор медленно переводит взгляд с огня на человека.

Глаза вспыхивают. На секунду в полумраке таверны голубая радужка становится белой. Зрачки исчезают.

– Место, – слово падает камнем.

Наемник звереет. Его авторитет под угрозой. Перед своими. Перед девкой.

– Я вырежу тебе печень, ублюдок!

Рывок. Наемник бросается вперед. Нож идет снизу вверх, в живот. Удар подлый, умелый. Рассчитан на то, чтобы выпустить кишки на пол.

Виктор не отступает. Не блокирует.

Шаг навстречу.

Левая рука перехватывает запястье с ножом. Жестко. Пальцы смыкаются стальным капканчиком. Слышен хруст. Негромкий, но отчетливый треск ломающихся костей запястья.

Наемник орет. Нож падает.

Но это только начало.

Правая рука Виктора хватает наемника за горло. Прямо под челюсть. Пальцы вдавливаются в жир, находя трахею.

Рывок вверх.

Законы физики перестают работать. Сто пятьдесят килограммов живого веса отрываются от пола. Наемник болтает ногами в воздухе. Его лицо синеет, глаза вылезают из орбит. Хрип.

Виктор держит его на вытянутой руке. Статика. Никакого напряжения на лице. Будто держит котенка.

Остальные четверо наемников вскакивают. Хватаются за мечи.

Виктор поворачивается. Вместе с грузом. Тело наемника служит щитом.

Взгляд Виктора упирается в стену. Там окно. Узкое, затянутое бычьим пузырем, с деревянными ставнями.

Движение корпуса. Разворот плеч.

Виктор швыряет тело.

Наемник летит через половину зала. Живой снаряд. Он врезается в оконный проем. Треск дерева. Звон лопающихся рам. Вопль обрывается где-то снаружи, в грязи улицы, с глухим, влажным шлепком.

Дыра в стене зияет чернотой. Внутрь врывается ветер.

В зале – гробовая тишина. Слышно только треск поленьев в очаге.

Четверо оставшихся наемников стоят с обнаженными клинками. Но никто не делает шаг. Они смотрят на дыру. Потом на Виктора. Потом снова на дыру.

Виктор отворачивается от них. Подходит к огню. Берет табуретку, ставит ближе к пламени. Садится.

Протягивает руки к огню. Пар начинает валить от рукавов гамбезона.

– Эй! – один из наемников, самый молодой, делает неуверенный выпад. Честь отряда требует крови. – Ты покойник!

Лязг.

Что-то тяжелое падает на стол между Виктором и наемниками.

Все оборачиваются.

Сержант Бертран.

Он стоит, опираясь на двуручный меч в ножнах. Жует свою вечную лакрицу. Лицо скучающее. Рядом с ним – десяток городских стражников с алебардами.

– Хватит, – голос Бертрана тихий, но перекрывает шум крови в ушах. – Представление окончено.

Наемник опускает меч.

– Он убил Ганса! Выкинул в окно!

– Ганс живой, – Бертран сплевывает черную слюну в огонь. – В дерьме, правда, по уши, но живой. Жир спас. А вы… – он обводит взглядом четверку. – Убирайтесь. Или я прикажу повесить вас за нарушение спокойствия. Завтра отплытие. Мне не нужны трупы в таверне.

Наемники переглядываются. Злоба борется со страхом. Страх побеждает. Они пятятся, бормоча проклятия, и исчезают в толпе.

Бертран подходит к огню. Ставит ногу на лавку рядом с Виктором. Смотрит на профиль гиганта. На спокойные руки, греющиеся у пламени.

– Ты не носильщик, – говорит сержант. Утверждение.

Виктор молчит. Смотрит на угли.

– Носильщики не кидают боровов в окна одной левой, – продолжает Бертран. – И не сидят так спокойно, когда в спину дышит сталь.

Сержант наклоняется ближе. От него пахнет кислым вином и старой кожей.

– Кто ты? Дезертир? Беглый рыцарь?

Молчание.

– Плевать, – Бертран выпрямляется. – Мне плевать, кто ты был. Важно, кто ты есть. А ты – таран.

Он достает из кошеля монету. Золотой. Крутит в пальцах.

– Я переведу тебя из обоза. В авангард. Жалованье двойное. Но и сдохнешь первым. Согласен?

Виктор поворачивает голову. Хруст шеи.

Взгляд голубых глаз встречается с прищуром старого вояки. В этом взгляде нет жадности до золота. Нет страха смерти. Только холодное понимание сделки.

Авангард – это битва. Битва – это место, где зверь может быть собой.

– Согласен, – голос Виктора звучит как треск горящего полена.

Бертран кидает монету. Виктор не ловит ее. Золото падает в золу у его ног.

– Завтра на рассвете. Порт. Не опаздывай, таран.

Сержант разворачивается и уходит, расталкивая зевак.

Виктор остается у огня. Он смотрит, как пламя пожирает дерево. Тепло проникает в кости, разгоняя могильный холод.

В углу зала, спрятавшись за бочкой, Жан «Крыса» крестится, глядя на спину своего нового друга. Он только что выиграл кучу денег на ставках, но радости нет. Только липкий страх от понимания, с кем связала его судьба.

Зверь греется. Зверь ждет.

Дувр. Край земли.

Здесь мир заканчивается. Обрывается резко, будто отсеченный гигантским топором. Белые скалы, изъеденные ветром и солью, нависают над свинцовой водой, похожие на обнаженные кости черепа великана. Небо сливается с морем в единую серую массу, давящую на плечи.

Дождя нет. Есть взвесь. Ледяная, соленая пыль, висящая в воздухе. Она оседает на губах, превращая каждый вдох в глоток рассола. Она разъедает железо кольчуг, заставляет кожу дубеть, а дерево гнить.

Порт – муравейник, растревоженный палкой.

Тысячи людей стекаются к причалам. Узкие улочки Дувра забиты. Река из тел, телег, лошадей и оружия течет вниз, к воде. Грохот стоит такой, что не слышно собственного крика. Ржание коней, которых силой загоняют на трапы. Скрип лебедок. Удары молотков. Ругань на десятках языков – английском, французском, нормандском, валлийском.

Виктор идет в общем строю.

Шаг тяжелый, впечатывающий сапоги в мокрую гальку. Гамбезон, просоленный потом и морем, сидит как влитая кожа. На плече – мешок с пожитками: точильный камень, запасные портянки, кусок вяленого мяса. На поясе – фальшион в грубых кожаных ножнах.

Он не смотрит по сторонам. Взгляд устремлен вперед, на лес мачт.

Корабли.

Сотни их. Когги – пузатые, неуклюжие, похожие на деревянные скорлупки орехов. Эснекки – длинные, хищные, с высокими носами. Они качаются на волнах, трутся бортами о причал, скрипят, словно жалуются на судьбу.

Запах порта перебивает все. Гниющая рыба. Деготь. Мокрые канаты. Человеческие испражнения, стекающие в гавань. И над всем этим – острый, металлический запах моря.

Для большинства рекрутов это запах страха. Крестьяне из глубинки Йоркшира никогда не видели столько воды. Для них море – это бездна. Могила без креста.

Рядом семенит Жан. Лицо Крысы зеленоватое, под цвет воды в гавани. Руки судорожно перебирают связку амулетов на шее – заячья лапка, ржавый гвоздь с распятия, какой-то сушеный корень.

– Плюнь, – шепчет Жан, дергая Виктора за рукав. – Плюнь через левое плечо, здоровяк. Дурной знак. Чайка села на мачту задом наперед. Мы утонем. Точно утонем.

Виктор не плюет. Он останавливается у трапа.

Корабль перед ними – «Морской Вепрь». Старое, латаное судно с широкой палубой. Борта покрыты слоем водорослей и ракушек. Из трюма тянет кислым духом – там уже погрузили припасы. Бочки с солониной, мешки с зерном, бочонки с элем.

Трап – две скользкие доски, переброшенные с камней на борт. Перила – провисшая веревка.

Сержант Бертран стоит у начала трапа, отмечая людей в списке.

– Живее, крысы сухопутные! – орет он, перекрикивая шум прибоя. – Кто упадет – того не ловим! Море любит идиотов!

Очередь движется медленно. Солдаты ступают на доски с опаской, хватаясь за канат побелевшими пальцами. Лошади упираются, бьют копытами, чувствуя нестабильность опоры.

Очередь Виктора.

Сапог ступает на дерево. Доска прогибается под весом, скрипит.

Внизу, в щели между причалом и бортом, бурлит темная вода. Пена, грязь, щепки. Если упасть туда – раздавит бортом о камень. Смерть мгновенная и грязная.

Виктор не смотрит вниз. Он смотрит на горизонт.

Тело ловит ритм качки еще до того, как ноги касаются палубы. Вестибулярный аппарат, настроенный на битву, мгновенно адаптируется к новой среде. Земля уходит. Начинается зыбь.

Шаг на палубу.

Дерево под ногами живое. Оно дышит, вздымается и опадает. Большинство солдат тут же падают на колени или хватаются за фальшборт, борясь с тошнотой. Желудки, привыкшие к тверди, бунтуют.

Виктор стоит ровно. Ноги чуть расставлены, колени пружинят, компенсируя крен. Абсолютная статика в динамике. Он часть корабля.

– В трюм! – командует боцман, одноглазый детина с кнутом. – Палубу освободить для такелажа! Все вниз, в брюхо!

Люк в палубе – черный квадрат. Лестница уходит в темноту. Оттуда несет спертым воздухом и крысами.

Жан замирает у люка. Его трясет.

– Я не могу, – шепчет он, глядя в темноту расширенными глазами. – Там гроб. Мы там задохнемся. Я лучше здесь… на веревках…

Боцман замахивается кнутом.

– Вниз, гнида!

Удар не достигает цели. Рука Виктора перехватывает запястье боцмана. Не ломает, просто держит. Останавливает движение.

Боцман оборачивается, готовый взорваться бранью, но видит глаза. Холодные. Пустые. Светящиеся изнутри в пасмурном свете дня.

Слова застревают в горле.

Виктор отпускает руку. Легкий толчок в плечо Жана.

– Иди.

Голос не терпит возражений. Жан всхлипывает, крестится и лезет в люк. Виктор следует за ним.

Последний взгляд на берег.

Скалы Дувра уже не кажутся гигантскими. Они уменьшаются, теряют детали. Серые полосы тумана начинают поглощать остров. Земля, где он проснулся, где впервые убил после сна, где нашел имя, исчезает.

Чувства?

Нет. Ни тоски, ни патриотизма. Англия была просто временной стоянкой. Холодной могилой, из которой он вылез. Земля – это грязь. Она везде одинакова.

Единственное, что вызывает отклик – вибрация под ногами. Корабль отчаливает. Канаты отданы. Паруса, тяжелые от влаги, с хлопком ловят ветер.

Судно кренится. Вода за бортом шипит, рассекаемая тупым носом когга.

Виктор спускается в трюм.

Здесь темно. Свет пробивается только через щели в палубном настиле. Теснота невероятная. Сотни людей набиты в узкое пространство, как сельди в бочку. Сидят на тюках, лежат друг на друге.

Звуки меняются. Шум ветра глуше. Зато слышен скрип корпуса – каждая доска стонет под напором воды. Плеск волн о борта снаружи звучит как удары ладоней.

И запах. Концентрат страха и блевотины. Первых уже вывернуло.

Виктор находит свободный угол между двумя бочками с водой. Садится. Спина упирается в шпангоут. Дерево вибрирует, передавая энергию моря прямо в позвоночник.

Жан жмется к его боку, дрожа как осиновый лист.

– Мы умрем, – скулит Крыса. – Корыто дырявое. Я видел, как швы текут. Крысы бегут…

– Спи, – говорит Виктор.

Он закрывает глаза. Темнота под веками привычна. Шум моря напоминает что-то очень древнее. Гулкое. Ритмичное.

Драккары?

Вспышка памяти. Узкая лодка. Голова дракона на носу. Ледяные брызги Северного моря. Вкус крови на губах. Смех рыжебородого вождя рядом.

Картинка исчезает, смытая реальностью сырого трюма.

Но ощущение остается. Вода – это не враг. Вода – это дорога. Дорога к войне.

Корабль выходит из гавани. Качка усиливается. «Морской Вепрь» зарывается носом в волну, затем взмывает вверх. Желудки людей в трюме совершают кульбиты. Стоны усиливаются.

Виктор сидит неподвижно. Его дыхание подстраивается под ритм волн. Вдох на подъеме. Выдох на спуске.

Где-то там, за горизонтом, есть солнце. Есть песок. Есть золото, которое обещали короли. Но главное – там есть кровь. И забвение, которое она дарит.

Глава заканчивается не точкой. Она заканчивается скрипом дерева и шумом бесконечной воды.

Глава 2
Чрево левиафана

Мир сузился до размеров деревянного гроба.

Времени здесь не существует. Солнца нет. Луны нет. Есть только тьма, разбавленная тусклым, болезненным светом единственной лампы, качающейся под потолком. И ритм. Бесконечный, сводящий с ума ритм.

Вверх. Пауза. Вниз. Удар. Скрип.

Корабль «Морской Вепрь» переваливается через волны Бискайского залива. Это не плавание. Это пытка. Деревянная обшивка стонет, шпангоуты трещат, словно ребра умирающего животного. Вода за бортом шумит постоянно – то ласково, то яростно, ударяя в борт кувалдой.

Но самое страшное – не звук. Запах.

Трюм превратился в выгребную яму. Сто пятьдесят человек заперты в пространстве, рассчитанном на пятьдесят бочек вина. Воздух густой, липкий, его можно пробовать на вкус. Кислота. Желчь. Протухшая солонина. Человеческие испражнения, которые не успевают выносить в ведрах.

Запах рвоты въелся в дерево, в одежду, в кожу. Он везде.

Люди лежат вповалку на соломе, превратившейся в гниющее месиво. Различий между рыцарем, лучником и вором больше нет. Морская болезнь уравняла всех. Гордые воины, обещавшие рубить сарацин, теперь скулят, свернувшись калачиком, и молят Бога о твердой земле или о смерти.

Виктор сидит у основания грот-мачты.

Это единственное место, где качка чувствуется чуть меньше. Центр маятника. Спина прижата к толстому стволу мачты. Ноги вытянуты, упираются в ящик с провизией.

Он ест.

В руке – кусок вяленой рыбы, жесткой, как подошва сапога. Челюсти работают размеренно. Отрывают волокна, перемалывают соль и сухую плоть. Желудок работает как печь, сжигая все, что в него попадает. Тошноты нет.

Вестибулярный аппарат, древний, отточенный веками морских походов, воспринимает качку как норму. Тело само находит баланс. Когда палуба уходит вниз, мышцы живота напрягаются. Когда взлетает вверх – расслабляются. Это происходит без участия сознания. Клеточная память. Кровь викингов, смешанная с кровью зверя.

Вокруг стонут.

– О-о-ох… Святая Дева… – шепот слева. Молодой парень, почти мальчишка, свесился с нар. Его лицо цвета старого пергамента. Изо рта тянется нитка слюны.

Рядом с Виктором, скорчившись в три погибели, лежит Жан «Крыса».

От прежней вертлявости не осталось и следа. Жан похож на труп, который забыли похоронить. Глаза ввалились, нос заострился так, что кажется, прорвет кожу. Он не ест уже три дня. Только пьет воду, которую тут же возвращает обратно.

– Убей меня, – шепчет Жан. Голос сухой, ломкий. – Здоровяк… будь другом. Сверни шею. Я не могу больше. Кишки горят.

Виктор не перестает жевать. Глотает рыбу. Смотрит на Жана сверху вниз. В голубых глазах нет жалости, только холодная оценка состояния. Обезвоживание. Слабость. Но не смерть.

Рука Виктора тянется к бурдюку с водой.

– Пей.

– Не буду… – Жан отворачивается, закрывая рот ладонью. – Вывернет… опять…

– Пей.

Слово падает тяжело, как слиток свинца. Виктор хватает Жана за шиворот, рывком сажает вертикально. Ослабевшее тело друга не сопротивляется. Горлышко бурдюка прижимается к потрескавшимся губам.

Вода льется в рот. Жан давится, кашляет, но глотает. Жидкость теплая, затхлая, но необходимая.

– Лежи, – Виктор отпускает его. Жан падает обратно на солому, тяжело дыша.

В дальнем углу трюма начинается движение.

Там, среди тюков с шерстью, обосновались арбалетчики. Наемники из Генуи. Народ грубый, привычный к морю, но даже их укачало. Однако злость осталась.

Один из них, коренастый, с черной повязкой на голове, встает. Его шатает. Он держится за балку, чтобы не упасть. В руке – пустое ведро.

Он делает шаг к лестнице, ведущей на верхнюю палубу. Путь преграждает чья-то нога. Солдат, лежащий в проходе, не успевает убрать конечность.

Генуэзец спотыкается. Ведро вылетает из рук, гремит по настилу.

Ярость вспыхивает мгновенно. Нервы у всех натянуты, как канаты в шторм.

– Убери копыта, свинья английская! – орет наемник, пиная лежащего сапогом в бок.

Лежащий – пожилой лучник с седой бородой – вскрикивает, сворачиваясь в клубок.

– Куда прешь, макаронник! – вступается сосед лучника, пытаясь встать.

Драка в трюме – это кошмар. Теснота не дает размахнуться. Люди барахтаются в грязи, наступают на больных, падают друг на друга при каждом крене корабля.

Генуэзец выхватывает нож. Лезвие тускло блестит в свете лампы.

– Зарежу! Всех пущу на корм рыбам!

Толпа шарахается. В замкнутом пространстве нож – царь. Запах страха перебивает даже вонь рвоты. Кто-то начинает молиться. Кто-то лезет под нары.

Виктор перестает жевать.

Шум мешает. Суета мешает. Это нарушение статики. Нарушение порядка.

Он медленно поднимается. Головой почти задевает низкий потолок. Мачта за спиной скрипит, поддерживая его.

Взгляд голубых глаз фокусируется на генуэзце с ножом. Дистанция – десять шагов через тела людей.

Виктор делает шаг.

Он идет по качающейся палубе так, будто она отлита из бетона. Ноги пружинят, компенсируя движение судна. Он не держится за стены. Центр тяжести смещен вниз.

Генуэзец замечает приближение горы. Поворачивается.

– Чего надо, урод? – нож делает выпад в воздухе. – Хочешь вторую дырку в пузе?

Виктор молчит.

Шаг. Еще шаг. Люди на полу расползаются, вжимаясь в бочки, освобождая проход. Они знают: когда идет этот человек, лучше быть частью пола.

Корабль резко кренится на правый борт. Сильная волна. Удар о корпус такой силы, что кажется, доски лопнули.

Генуэзец теряет равновесие. Его бросает на стену. Нож описывает дугу.

Виктор стоит. Он лишь чуть согнул колени, поймав волну.

Рывок.

Пока наемник пытается отлипнуть от стены, рука Виктора уже здесь. Пальцы хватают запястье с ножом.

Хруст не слышен из-за шума воды, но видно, как лицо генуэзца белеет. Рот открывается в беззвучном крике. Пальцы разжимаются. Нож падает в солому.

Вторая рука Виктора берет наемника за пояс.

Подъем.

Генуэзец, весящий не меньше ста восьмидесяти фунтов, взлетает вверх. Голова ударяется о потолочную балку. Глухой стук. Тело обмякает.

Виктор держит его секунду, как мешок с мукой. Потом просто разжимает пальцы. Наемник падает кучей тряпья на своего товарища.

Тишина. Только скрип дерева и тяжелое дыхание десятков людей.

Виктор смотрит на остальных генуэзцев. Те сидят тихо, вжав головы в плечи. Желание драться исчезло вместе с сознанием их лидера.

Гигант наклоняется. Поднимает упавшее ведро. Ставит его вертикально.

– Тихо, – произносит он.

Слово тонет в гуле шторма, но в трюме его слышит каждый.

Он разворачивается и идет обратно к мачте. Садится. Берет недоеденный кусок рыбы.

Жан приоткрывает один глаз.

– Ты… ты его убил?

Виктор жует. Глотает.

– Спит.

Корабль снова взлетает на волну, зависает на мгновение в невесомости, и с грохотом падает в бездну. Желудки людей сжимаются. Новый приступ общей рвоты.

Виктор смотрит на лампу. Она описывает безумные круги, отбрасывая пляшущие тени на стены. Тени похожи на чудовищ. На демонов, о которых говорил священник.

Но демоны не здесь. Они снаружи.

Люк наверху приоткрывается. В проем врывается струя ледяной воды и рев ветра.

Голос боцмана сверху:

– Все наверх! Паруса рвет! Нужна сила! Живее, псы, иначе пойдем на дно!

Люди стонут. Никто не хочет идти в ад, бушующий снаружи.

Виктор встает. Доедает рыбу. Вытирает руки о штаны.

Сила нужна. Это понятно. Это работа.

Он смотрит на Жана. Тот мотает головой, вцепившись в доски настила.

– Я не пойду… Я умру здесь…

Виктор не спорит. Он идет к лестнице.

Вода льется сверху, омывая лицо. Соль. Холод.

Подъем по ступеням. Каждая ступенька скользкая, предательская. Но руки держат крепко.

Выход наружу.

Удар стихии сбивает дыхание. Ветер такой силы, что валит с ног. Небо черное, слилось с морем. Волны высотой с дом обрушиваются на палубу, смывая все, что не привязано.

Виктор стоит на краю люка. Гамбезон мгновенно промокает насквозь. Волосы хлещут по лицу.

Он делает вдох. Полной грудью. Воздух чистый, ледяной, насыщенный озоном и смертью.

Вместо страха внутри поднимается странное, забытое чувство. Восторг.

Зверь приветствует шторм.

Ад не всегда пахнет серой и огнем. Иногда он пахнет солью и ледяной водой.

Палуба «Морского Вепря» перестала быть твердью. Она превратилась в скользкий, пляшущий под ногами эшафот, готовый сбросить любого в черную пасть Бискайского залива. Мир исчез. Остался только рев. Ветер не свистел – он выл, как раненое животное размером с небо, разрывая барабанные перепонки.

Вода была везде.

Волны перекатывались через борт сплошной стеной, сбивая с ног, ломая бочки, смывая снасти. Пена, густая и грязная, шипела на досках.

Виктор вышел из люка.

Удар стихии пришелся в грудь, пытаясь отбросить назад в зловонную тьму трюма. Ноги, обутые в тяжелые сапоги, нашли упор в щелях настила. Тело наклонилось вперед, разрезая поток воздуха.

Глаза сузились до щелей. Соль тут же разъела слизистую, но зрение адаптировалось, выхватывая детали в хаосе.

На носу корабля царила паника.

Грот-парус, единственный, который не успели убрать, сорвался с нижних креплений. Огромное полотнище мокрой парусины, тяжелое, как свинец, билось на ветру с пушечным грохотом. Рея – толстое бревно поперек мачты – ходило ходуном, угрожая рухнуть и проломить палубу пополам.

Пятеро матросов пытались удержать шкот – канат толщиной с руку ребенка.

– Тяни! – крик боцмана тонул в шуме бури. – Тяни, сучье отродье! Иначе опрокинет!

Люди скользили. Подошвы не держали на мокром дереве. Канат, натянутый струной, жег ладони, сдирая кожу до мяса. Пенька пропиталась кровью.

Корабль ухнул вниз, в провал между волнами. Удар о воду сотряс корпус от киля до клотика.

Один из матросов не выдержал. Руки разжались. Человека швырнуло через фальшборт, как тряпку. Крик был коротким, тут же поглощенным бездной.

Остальные четверо поехали по палубе. Канат начал выскальзывать. Парус, почуяв слабину, надулся черным пузырем, креня судно на борт. Градус крена стал критическим. Вода хлынула через край сплошным потоком.

Смерть подошла вплотную.

Виктор увидел канат. Это была единственная нить, удерживающая корабль от переворота.

Рывок.

Гигант сорвался с места. Движения в воде были медленными, вязкими, но сила толчка выбросила тело вперед. Три шага по наклонной плоскости.

Рука – широкая лапа, покрытая шрамами – перехватила канат в тот момент, когда последний матрос выпустил его, воя от боли в сломанных пальцах.

Удар.

Резкая остановка каната передалась в плечо. Сустав хрустнул, принимая на себя энергию ветра, помноженную на площадь паруса. Это была нагрузка в сотни килограммов. Обычное человеческое плечо вырвало бы из суставной сумки. Мышцы обычного человека лопнули бы, как гнилые нитки.

Виктор устоял.

Сапоги поехали по доскам, оставляя борозды, но затем уперлись в выступ люка. Стоп.

Канат натянулся, вибрируя и гудя, как басовая струна. Пенька врезалась в ладони. Кожа лопнула мгновенно. Кровь брызнула, смешиваясь с морской водой. Но под кожей были не только мышцы. Там была сталь воли.