Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 46 страниц)
Глава 5
Конец февраля 1194 года. Венецианский квартал, портовые доки.
Венецианский квартал вонял деньгами и тухлой рыбой. Это была опухоль на теле Константинополя – богатая, наглая, живущая по своим законам. Здесь не действовал эдикт Императора, здесь правил золотой дукат и длинный кинжал-стилет. Узкие улочки, зажатые между высокими каменными складами, напоминали ущелья, на дне которых копошились крысы: двуногие и обычные.
Туман с Золотого Рога полз по брусчатке, облизывая сапоги холодным, влажным языком. Фонари горели редко, да и те были засижены мухами. Темнота здесь была товаром – в ней продавали краденое, резали глотки и шептали секреты, за которые утром кто-то проснется богачом или не проснется вовсе.
Никакого алого плаща. Никакого золоченого шлема. Гвардеец остался в казарме. Здесь шел наемник. Старый потертый плащ из грубой шерсти, пропитанный жиром, чтобы не мокнуть. Капюшон надвинут на самые глаза. Под плащом – короткий меч-кацбальгер (удобный в тесноте) и пара ножей.
Ноги ступали мягко, обходя лужи с помоями. Сапоги не стучали подковами – они были обмотаны тряпками.
Цель была где-то здесь. «Красная Таверна». Склад, переделанный в притон для тех, кому гладиаторские бои на Ипподроме казались слишком пресными.
Вход охраняли двое. Ломбардцы. Наемники с севера Италии. Тяжелые, тупые, закованные в пластинчатые доспехи. Они скучали, лениво поплевывая в темноту.
– Вход – два серебряных, – буркнул один, преграждая путь алебардой. – Без оружия.
Усмешка скрылась в тени капюшона. «Без оружия» в этом районе означало «без двуручного меча». Нож в сапоге или стилет в рукаве считались предметами гардероба.
Монета щелкнула, перелетая в подставленную ладонь. Алебарда отодвинулась.
Внутри ударило жаром. Воздух был спертым, тяжелым от дыхания сотни людей, собранных в тесном подвале. Пахло перегаром, прогорклым маслом от факелов и свежей кровью.
В центре зала, в углублении, огороженном деревянным барьером, шла схватка. Не люди. Собаки. Два волкодава рвали друг друга в клочья под рев толпы. Шерсть летела во все стороны, кровь брызгала на доски, смешиваясь с опилками.
Зрелище мерзкое. Бессмысленное. Но толпе нравилось.
Взгляд скользнул поверх голов, игнорируя «шоу». Интересовали не псы. Интересовал хозяин.
Вон он. На балконе, нависающем над ямой. Места для «элиты».
Феофил. Логофет дромоса.
В жизни он оказался еще отвратительнее, чем в описании Нарсеса. Туша, затянутая в шелк, который трещал по швам. Лицо красное, потное, с выпученными глазами. Он не просто смотрел. Он подался вперед, вцепившись пухлыми пальцами в перила. Слюна текла из угла рта. Каждый раз, когда один пес рвал другого, Феофил вздрагивал, словно от оргазма.
«Любитель, – холодное презрение окатило изнутри. – Ты не воин, ты падальщик. Тебе нравится смерть, пока она за забором».
Вокруг него – стена стали. Четверо охранников. Не местные сброд, а генуэзцы. Арбалеты на взводе, короткие мечи на поясах. Они стояли плотно, закрывая своего нанимателя живым щитом. Профессионалы. К таким просто так не подойдешь. Попытка ударить ножом закончится болтом в горле.
Нужно проверить их рефлексы. Понять, как работает этот механизм защиты.
Гвардеец, притворяющийся бродягой, протиснулся сквозь толпу к барьеру. Рядом орали двое матросов, ставя последние гроши на рыжего пса. Они были пьяны, агрессивны и толкали друг друга.
Идеальный материал.
Незаметное движение плечом. Толчок. Не сильный, но точный. Один матрос налетел на другого, выбив у того кружку с элем.
– Ты че, сука⁈ – рев перекрыл даже рычание собак.
– Глаза разуй, ублюдок!
Удар. Еще удар. Завязалась драка. Толпа, разгоряченная видом собачьей крови, с радостью переключилась на человеческую. Началась свалка. Кто-то упал, кого-то толкнули на барьер. Опилки полетели в зрителей.
Взгляд метнулся на балкон.
Реакция охраны была мгновенной. Слишком мгновенной.
Генуэзцы не стали разбираться. Они сомкнули ряды. Двое встали перед Феофилом, закрывая его щитами. Двое других развернулись к лестнице, блокируя проход. Они загнали своего подопечного в угол. В тупик.
Логофет испугался. Его лицо побелело, он вжался в стену, трясясь, как студень.
«Ошибка, – отметил разум, фиксируя деталь. – Они работают на удержание. Они блокируют выход, боясь прямой атаки. В случае паники они не выведут его. Они его запрут».
Драка внизу быстро утихла – вышибалы раскидали матросов. Но тест был пройден. Уязвимость найдена.
Теперь – окружение.
Лестница на балкон была деревянной, старой, пропитанной маслом и грязью. Узкая. Двоим не разойтись. Под ней – нагромождение бочек и ящиков. Хлам. Ветошь.
Взгляд поднялся выше. Над балконом проходили деревянные мостки, ведущие к служебным помещениям склада. Там стояли бочки. На одной из них – клеймо: «Оливковое масло. Первый отжим. Крит».
Масло и старое дерево. Классика.
Если начнется пожар – не большой, а так, задымление и паника – толпа рванет к единственному выходу. Охрана Феофила, следуя инструкции, попытается вывести его через ВИП-ложу, вниз по лестнице. В узком проходе. В давке.
В такой каше нож под ребро никто не заметит. Или просто толчок. Или сломанная шея под ногами сотен бегущих людей.
«Смерть от естественных причин, – вспомнил слова евнуха. – Быть затоптанным стадом – вполне естественно для того, кто всю жизнь считал людей скотом».
План сложился. Пазл сошелся с сухим щелчком затвора.
Нужно только подготовить сцену. Купить пару крыс (Нарсес не шутил про любовь дам к грызунам), найти мальчишку, который за медяк прольет немного масла на ступени перед самым началом представления. И, конечно, огниво.
Феофил на балконе успокоился. Он снова вернулся к созерцанию бойни. Один пес уже не вставал, второй догрызал ему горло. Логофет вытер пот шелковым платком и бросил на арену золотую монету. Чаевые смерти.
«Наслаждайся, боров, – подумал Виктор, разворачиваясь к выходу. – Это твое последнее шоу. В следующий раз главным героем будешь ты».
Выход на улицу принес облегчение. Холодный воздух вымыл из легких вонь скотобойни.
Туман сгустился. Где-то в порту бил колокол, отбивая склянки.
Виктор поправил капюшон. Разведка окончена. Завтра Логофет дромоса отправится в свой последний путь. И путь этот будет грязным, страшным и коротким.
А сейчас – спать. Убийство, как и хорошее вино, требует выдержки. И отдохнувшего исполнителя.
Тень скользнула в переулок, растворяясь в лабиринте Венецианского квартала. Город спал, не зная, что один из его пауков уже сплел новую паутину.
28 февраля 1194 года. Подземелья «Красной Таверны».
Воздух в подвале сгустился настолько, что его можно было жевать. Тягучая, тошнотворная субстанция, состоящая из испарений дешевого вина, чесночного перегара, мужского пота и сладковатого, металлического запаха свежей крови. Факелы на стенах горели тускло, задыхаясь в этом смраде, их языки пламени лизали закопченный камень, словно пытаясь найти выход наружу, к чистому небу. Но выхода не было. Ни для огня, ни для людей, ни для совести.
Сегодня был «Большой День». День, когда ставки взлетали до небес, а жизнь бойцов (четвероногих или двуногих) стоила меньше, чем кувшин разбавленного уксуса.
Взгляд из темного угла, где тени были гуще всего, сканировал пространство с холодным, бесстрастным расчетом мясника, выбирающего точку удара. Капюшон надежно скрывал лицо, превращая его в черный провал. Руки, спрятанные в широких рукавах грубого плаща, покоились на коленях, но пальцы слегка подрагивали, повторяя ритм барабанов, что гремели внизу, у арены.
План был прост, как удар кирпичом. Изящество? Оставим его придворным танцорам. Эффективность требует грубости. Хаос – это не сложная формула, это лавина. Достаточно одного камешка, чтобы снести город.
И камешек был готов.
Рядом, прижавшись к стене и стараясь слиться с ней, стоял мальчишка. Оборванец лет десяти, с лицом, похожим на печеное яблоко – грязным и сморщенным от раннего познания жизни. Его глаза, быстрые и вороватые, блестели в полумраке. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребя край рваной туники.
– Ты уверен, господин? – шепот мальчишки едва пробивался сквозь рев толпы. – Если меня поймают, хозяин сдерет с меня шкуру и сделает из нее барабан.
– Если сделаешь всё чисто, купишь себе новую шкуру. И новый барабан. И жизнь подальше от этой помойки.
Рука медленно извлекла из-за пазухи две монеты. Серебро. Тусклое, тяжелое, настоящее. В мире, где за медяк перегрызают глотки, это было состоянием. Глаза мальчишки расширились, в них отразился блеск металла. Жадность боролась со страхом. Жадность побеждала. Всегда побеждала.
– Лестница, – голос звучал сухо, как треск сухой ветки. – Третья ступенька сверху. Там, где дерево прогнило. Лей всё. И сразу исчезай. Если увижу тебя здесь через минуту после дела – найду. И тогда шкуру сдирать буду уже я.
Мальчишка сглотнул, кивнул, схватил монеты и маленький, неприметный глиняный кувшинчик, стоявший у ног. Внутри было не вино. Внутри было лучшее оливковое масло, смешанное с гусиным жиром. Скользкое, как обещание политика.
Маленькая тень скользнула в толпу, пробираясь к деревянной лестнице, ведущей на балкон для знати.
Первая фаза запущена. Теперь ожидание.
Внизу, на арене, заканчивался разогрев. Два петуха, обвязанные стальными шпорами, превратили друг друга в куски окровавленных перьев. Толпа бесновалась. Люди швыряли на песок деньги, орали, рвали на себе одежды. Это было стадо. Безумное, потное, управляемое простейшими инстинктами стадо. Идеальный инструмент.
В ногах, под столом, стоял деревянный ящик. Из него доносилось тихое, нервное шуршание и писк.
«Потерпите, маленькие, – мысль была почти ласковой. – Скоро вы пойдете гулять. Скоро вы станете королями этого бала».
Крысы. Десяток крупных, жирных портовых крыс, пойманных сегодня утром. Они были злы. Они были голодны. И, что самое важное, их хвосты и задние лапы были щедро смазаны скипидаром. Жгучая, едкая дрянь начинала действовать не сразу, но когда начинала… Зверь сходил с ума от боли и страха. Он бежал. Бежал куда угодно, сметая все на своем пути, кусая все, что движется.
Ужас – лучшее оружие. Люди не боятся мечей. Они привыкли к мечам. Люди боятся того, что шуршит в темноте, переносит чуму и прыгает на лицо.
Наконец, движение наверху.
Дверь на балкон распахнулась. Генуэзские наемники вошли первыми, расталкивая зазевавшихся зрителей древками алебард. Они проверили перила, осмотрели углы. Профессионалы. Но они искали убийц с арбалетами, а не жир на ступеньках и крыс под столом.
Следом вплыл Он.
Феофил.
Сегодня Логофет превзошел сам себя. Пурпурная мантия, расшитая золотыми нитями, явно не по размеру, обтягивала его необъятное брюхо. На пальцах сверкали камни стоимостью в небольшое поместье. Лицо лоснилось от предвкушения. Он нес свое тело как драгоценный сосуд, наполненный дерьмом и амбициями.
Он уселся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Слуга тут же поднес кубок с вином и поднос с засахаренными фруктами.
«Жри, боров, – холодная ненависть застыла в груди ледяным комом. – Набивай брюхо. Тяжелее будешь падать».
Охрана заняла позиции. Двое у кресла, двое у лестницы. Они перекрыли подход. Крепость. Неприступная цитадель жира и порока.
Но у любой крепости есть канализация.
Внизу, на арене, объявили главный бой.
– Медведь из Родопских гор против стаи волкодавов! – заорал распорядитель, человек с лицом, обезображенным оспой.
Решетки поднялись.
Медведь был стар, облезл и, судя по мутным глазам, ослеплен. На его шкуре виднелись старые шрамы. Его приковали цепью к столбу в центре. Против него выпустили пятерых псов.
Толпа взвыла. Звук ударил по ушам плотной волной. Вибрация передалась полу, стенам, даже зубам.
Феофил на балконе подался вперед. Он перестал жевать. Его рот приоткрылся, глаза вылезли из орбит. Он жаждал первой крови.
Пора.
Мальчишка уже сделал свое дело. Вон он, мелькнул у выхода, сжимая в кулаке серебро. Лестница блестела в свете факелов, но в полумраке и дыму этот блеск можно было принять за сырость.
Рука опустилась под стол. Пальцы нащупали задвижку ящика.
– Вперед, мои маленькие демоны. Несите свет просвещения в эти темные массы.
Рывок. Крышка отлетела в сторону.
Скипидар уже начал жечь нежную кожу грызунов. Боль была нестерпимой.
Крысы вырвались из ящика серым, визжащим потоком. Они не искали еду. Они искали спасение от огня, пожирающего их зады. Они неслись обезумевшей лавиной прямо в гущу толпы, стоявшей у подножия балкона. Туда, где жались разнаряженные шлюхи и их богатые покровители.
Секунда. Две.
Первая крыса взлетела по юбке какой-то девицы, цепляясь когтями за дорогую ткань, пытаясь забраться выше, спасаясь от ног.
– А-А-А-А!!! – визг был такой частоты, что, казалось, лопнут бокалы.
Это был не крик боли. Это был крик первобытного, животного ужаса.
– Крысы! Крысы!
Вторая тварь укусила за лодыжку толстого купца. Тот подпрыгнул, опрокидывая соседа.
Цепная реакция.
Паника распространяется быстрее огня. Люди, только что зачарованно смотревшие на медведя, вдруг осознали, что враг не на арене. Враг под ногами. Враг везде.
Сотни ног пришли в движение. Толпа качнулась. Кто-то упал. Кого-то толкнули. Началась давка. Люди ломились прочь от «источника» (которого уже и след простыл – крысы разбежались по углам), но страх умножал угрозу в сотни раз. Им казалось, что пол кишит миллионами тварей.
– Пожар! – крикнул голос из-под капюшона. Громко. Уверенно. – Они подожгли склад!
Ложь. Но в панике ложь становится истиной мгновенно.
Слово «Пожар» в деревянном подвале, набитом людьми и бочками с маслом, действует как заклинание некроманта. Оно убивает разум.
Толпа обезумела окончательно. Людская масса хлынула к единственному выходу – к узкой лестнице, ведущей наверх, на улицу. Но путь преграждала давка.
А вторая часть толпы, те, кто был ближе к ВИП-ложе, рванули к лестнице Феофила. Спасение казалось там, наверху.
Охрана Логофета напряглась. Они видели море голов, надвигающееся на них.
– Назад! – заорал старший генуэзец, выставляя алебарду. – Назад, чернь!
Но чернь не слышала. Чернь хотела жить.
Феофил вскочил с кресла. Его лицо посерело. Блюдо с фруктами полетело на пол.
– Выведите меня! – взвизгнул он, срываясь на фальцет. – Убейте их! Выведите меня отсюда!
Охранники, повинуясь инстинкту и приказу, схватили своего хозяина под руки.
– Сюда, господин! Через служебный выход! Вниз по лестнице!
Они совершили именно ту ошибку, на которую был расчет. Они потащили его вниз. В самое пекло. На ту самую лестницу.
Виктор поднялся. Его время пришло.
Он сбросил плащ, оставаясь в простой кожаной куртке. Капюшон остался на голове, низко надвинутый. В руке – ничего. Оружие здесь – собственное тело и инерция толпы.
Нужно вклиниться в поток. Стать частью паники, но управляемой частью.
Прыжок через стол. Приземление мягкое, пружинистое. Удар плечом в спину какого-то зеваки, прокладывая путь.
– Пропустите! Горим! – крик, полный поддельного ужаса.
Тело работало как ледокол. Жестко, эффективно. Локти – в ребра, колени – под колени. Люди разлетались в стороны, освобождая коридор.
Взгляд был прикован к лестнице.
Процессия спускалась. Двое охранников впереди, расталкивая людей щитами. Феофил посередине, трясущийся, спотыкающийся, цепляющийся за перила. Двое сзади.
Они дошли до третьей ступени.
Один из передних охранников наступил в масло.
Его нога поехала вперед с неестественной скоростью, словно он встал на лед. Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, но тяжелый доспех сыграл злую шутку. Он рухнул навзничь, с грохотом скатываясь вниз, сбивая с ног тех, кто пытался подняться навстречу.
Брешь в обороне.
Феофил остался открыт спереди. Он замер, глядя на упавшего телохранителя, на масляное пятно, блестящее в свете факелов.
В этот момент Виктор оказался рядом. В самой гуще давки, у подножия лестницы.
Наверху, под потолком, от случайного удара факела о деревянную балку (помогли особо ретивые паникеры) занялась сухая ветошь. Дым повалил густыми клубами. Настоящий дым. Теперь крики «Пожар!» стали правдой.
– Спасайте Логофета! – заорал Виктор, прорываясь к лестнице.
Он протянул руки, якобы пытаясь помочь чиновнику спуститься.
Феофил увидел протянутые руки. Увидел в них спасение. Он потянулся навстречу, делая шаг. На ту самую, масляную ступень.
– Держитесь, господин!
Руки Виктора сомкнулись не на ладонях чиновника. Они жестко, стальным хватом вцепились в его дорогие одежды на груди.
И дернули. Вниз и на себя.
Рывок совпал с тем моментом, когда нога Феофила поехала по жиру.
Это не было падение. Это был полет. Тяжелый, неуклюжий полет туши весом в сто пятьдесят килограммов.
Логофет рухнул лицом вперед. Прямо в толпу. Прямо под ноги обезумевшим людям.
Виктор, мгновенно отпустив одежду, сделал шаг назад, растворяясь, становясь прозрачным. Он позволил людской волне сомкнуться над упавшим вельможей.
– Человек упал! – крикнул кто-то, но голос утонул в общем вое.
– По головам! – ревела толпа.
Десятки ног. Сапоги, подкованные железом, грязные башмаки, босые пятки. Они топтали. Они бежали по мягкому, податливому препятствию, стремясь к выходу.
Феофил даже не успел закричать. Первый же удар каблуком пришелся в кадык, ломая хрящи. Второй – в висок. Третий сломал ребра, вогнав их в легкие.
Его охрана пыталась пробиться, рубила алебардами, но толпа в узком проходе страшнее любого войска. Их смяли, прижали к стенам, оторвали от объекта защиты.
Виктор стоял в нише под лестницей, защищенный массивными балками. Он видел всё. Он слышал хруст. Слышал последний, булькающий хрип человека, который любил смотреть на смерть, но оказался не готов встретиться с ней лично.
«Ирония, Феофил, – мысленно произнес он, глядя на кучу-малу, под которой исчез пурпур мантии. – Ты любил, когда рвали других. Теперь рвут тебя. Наслаждайся последними ощущениями. Это самый честный момент в твоей жизни».
Дым становился гуще. Гарь ела глаза. Пора уходить.
Задача выполнена. Ни ножа, ни яда. Только гравитация, паника и человеческая глупость. И немного крысиного дерьма.
Виктор натянул капюшон поглубже. Он знал служебный выход – тот самый, через который носили трупы собак. Сейчас там было тихо.
Выскальзывая из ада, который сам же и создал, он не чувствовал раскаяния. Только холодное, профессиональное удовлетворение. Механизм сработал. Шестеренки провернулись. Один паразит уничтожен, чтобы другой (Нарсес) стал сильнее.
Баланс соблюден.
На улице шел дождь. Ледяной, очищающий. Он смывал с плаща запах гари и страха. Но запах победы оставался. И он пах золотом.
– Спи спокойно, Логофет, – прошептал Виктор, растворяясь в тумане ночного порта. – Завтра тебя будут оплакивать, а я буду пить вино. Такова жизнь.
Где-то вдали выли сирены городской стражи. Поздно. Слишком поздно. Крысиный Король уже покинул здание.
Глава 6
Ночь с 28 февраля на 1 марта 1194 года. Казармы Варяжской стражи.
Возвращение в казармы напоминало путь призрака, пытающегося найти свою могилу до рассвета. Город гудел. Пожар в Венецианском квартале, хоть и локальный, переполошил всех: от ночных сторожей до бродячих собак. На улицах мелькали факелы патрулей, слышался топот копыт и тревожные свистки. Византийская бюрократия реагировала на бедствие с привычной истерикой – много шума, мало толку.
Проскользнуть через боковую калитку, ключ от которой был «позаимствован» у спящего каптенармуса еще неделю назад, удалось без проблем. Тени были густыми, а часовые на стенах смотрели на зарево над портом, обсуждая, сколько добра сгорит и можно ли будет поживиться на пепелище.
Внутренний двор встретил тишиной и запахом мокрого камня. Но к этому запаху примешивался другой. Личный.
Запах гари.
Он въелся в волосы, пропитал кожу, забился под ногти. Жирный, сладковатый дух сгоревшего масла, паленой шерсти и жареного мяса. Этот запах был уликой. Громкой, как признание, написанное на лбу.
Нужно смыть. Немедленно.
У колодца в дальнем углу двора стояло ведро с ледяной водой. Руки, черные от сажи (пришлось перелезть через закопченный забор, уходя от погони), погрузились в воду, разбивая тонкую корку льда. Холод обжег, но это была приятная боль. Она отрезвляла.
Грубая холстина, служившая полотенцем, сдирала грязь вместе с кожей. Мыло – кусок серого, вонючего щелока – щипало ссадины.
«Феофил уже остывает, – мысль пульсировала в ритме сердца. – Его душа сейчас объясняет апостолу Петру, почему он любил смотреть, как псы рвут друг друга. Интересно, в Аду есть ВИП-ложа?»
Плеснув водой в лицо, пришлось фыркнуть, отгоняя усталость. Вода стекала по бороде, капала на грудь. Плащ бродяги и кожаная куртка были спрятаны в тайнике под стеной, завернутые в промасленную ветошь. Теперь на теле была лишь простая нательная рубаха и штаны. Почти форма.
– Отмываешь грехи, Виктор?
Голос прозвучал из темноты, спокойный и тяжелый, как удар молота по наковальне.
Тело среагировало мгновенно. Разворот, рука метнулась к поясу, где должен был быть нож. Но ножа не было. Он остался в тайнике.
В тени навеса, сидя на коновязи, курил трубку капитан Харальд. Огонек в чашечке трубки тлел красным глазом циклопа, освещая жесткое, иссеченное шрамами лицо. Он не спал. Он ждал.
– Грехи водой не смоешь, капитан, – голос остался ровным, хотя сердце пропустило удар. – Только грязь. А в этом городе грязи больше, чем воды в Босфоре.
Харальд выпустил кольцо дыма. Оно поплыло в морозном воздухе, растворяясь в ночи.
– Верно. Грязи много. Особенно сегодня в порту. Говорят, «Красная Таверна» сгорела. Вместе с крысами. И одним очень важным толстяком.
Капитан знал. Конечно, он знал. Харальд Сигурдссон прожил в Константинополе десять лет. Он умел слушать ветер.
– Несчастный случай, – пожатие плечами. – Свечи, масло, старое дерево. Нарушение пожарной безопасности.
– И крысы, – добавил Харальд, буравя взглядом. – Говорят, там было нашествие крыс. Вдруг, ниоткуда. Словно кто-то открыл врата Ада для грызунов. Странно, правда?
– Природа полна загадок. Может, они бежали с корабля?
Харальд встал. Он был огромен в своем меховом плаще. Медленно, тяжело ступая, он подошел к колодцу. Встал рядом. Теперь их разделял лишь шаг. Капитан втянул носом воздух.
– Ты пахнешь дымом, Виктор. Не табачным. И не печным. Ты пахнешь пожаром.
Момент истины. Врать бессмысленно. Харальд – не инквизитор, ему не нужны доказательства веры. Ему нужна правда солдата.
– Я люблю гулять у моря, капитан. А когда горит – всегда интересно посмотреть. Огонь завораживает.
Харальд молчал. Он смотрел прямо в глаза, пытаясь найти там страх или раскаяние. Но нашел только ледяную пустоту и легкую, циничную усмешку.
– Феофил был занозой, – наконец произнес капитан, понизив голос. – Он задерживал жалование второй сотне уже месяц. Искал «нецелевые расходы». Грозился урезать пайки.
– Какая трагедия. Надеюсь, его преемник будет сговорчивее.
– Надеюсь. – Харальд сплюнул в снег. – Знаешь, Виктор, почему я взял тебя? Не потому, что ты хорошо машешь железом. Таких много. А потому, что ты – хищник. Волк в овечьей шкуре. Но запомни…
Рука капитана, тяжелая как каменная плита, легла на плечо. Пальцы сжались, проверяя крепость мышц.
– … Волки живут в стае. Если волк начинает резать скот хозяина без разрешения вожака – его шкуру вешают на забор. Логофет был врагом, это верно. Но если бы ты убил кого-то из «наших»… я бы сам тебя утопил в этом колодце.
– Я не трогаю своих, Харальд. Это закон. А Логофет… он был просто свиньей, которая слишком громко хрюкала.
Капитан хмыкнул. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
– Иди спать. Завтра утром построение. Император будет в трауре. Нам нужно будет делать скорбные лица. У тебя хорошо получается врать лицом, так что справишься.
– Я буду рыдать, капитан. Навзрыд.
Харальд убрал руку, развернулся и пошел к офицерскому флигелю. Уже у двери он остановился, не оборачиваясь.
– И, Виктор… Постирай рубаху. От тебя несет как от коптильни.
Дверь хлопнула.
Оставшись один, пришлось сделать глубокий вдох. Воздух казался вкусным. Острым. Живым.
Экзамен сдан. Харальд не просто догадался – он одобрил. Молчаливо, по-варварски, но одобрил. Логофет мешал гвардии, и гвардия закрыла глаза на то, как именно проблема была решена. Круговая порука. Братство крови и золота.
Руки снова опустились в ледяную воду, смывая остатки напряжения.
Завтра будет новый день. Будет золото от Нарсеса. Будут похороны. И будет взгляд Инквизитора, который, несомненно, тоже придет посмотреть на тело.
Но это завтра. А сейчас – спать. На жестких нарах, под храп сотни убийц, ставших теперь братьями.
«Сладких снов, Константинополь, – мысль скользнула в темноту, пока ноги несли тело в тепло казармы. – Ты опасен, ты жесток, но, черт возьми, с тобой не соскучишься».
Скрип двери. Тепло. Запах портянок, который теперь казался запахом дома.
Виктор Крид вернулся в свою клетку. Сытый, довольный и готовый к следующему раунду.
1 марта 1194 года. Плац перед казармами Варяжской стражи.
Утро первого дня весны встретило Константинополь не пением птиц и запахом цветов, а головной болью и привкусом пепла. Ветер с Золотого Рога все еще нес гарь от вчерашнего пожарища. Небо было серым, низким, словно грязная простыня, которую забыли постирать. Солнце, едва пробивающееся сквозь тучи, выглядело воспаленным глазом, слезящимся от дыма.
На плацу выстроилась Пятая сотня. Сто человек. Сто глоток, жаждущих опохмела. Сто убийц, наряженных в парадное.
Стоять в строю – занятие для философов или идиотов. Тело замирает, превращаясь в статую, а разум отправляется в свободный полет, пересчитывая грехи, долги и несытых баб. Холод проникал под кольчугу, щипал нос, заставлял глаза слезиться. Но двигаться было нельзя. Дисциплина в гвардии держалась на страхе и золоте, и первого здесь было в избытке.
Перед строем, на деревянном помосте, распинался глашатай – тощий грек в синей тунике, чей голос напоминал скрип телеги, везущей покойников.
– … и посему, Император наш, Басилевс Исаак, скорбит о безвременной кончине верного слуги престола, Логофета Феофила! – визжал глашатай, размахивая свитком с императорской печатью. – Сей достойный муж погиб мученической смертью, спасая казну от огня, вспыхнувшего по воле злого рока в складах Венецианского квартала!
Внутри груди зародился смех. Злой, колючий, царапающий ребра изнутри.
«Спасая казну», надо же. Спасая свою жирную задницу и ставки на собачьих боях. История пишется победителями, а редактируется лжецами. Феофил, который в последние секунды жизни визжал как резаная свинья и топтал людей, теперь превратился в героя-мученика. Византия умеет делать святых из дерьма. Это ее главный экспортный товар.
Взгляд скользнул по шеренге. Лица варягов были каменными. Никто не верил ни единому слову. Они знали. Слухи в казарме распространяются быстрее, чем вши. Все знали, что Логофет сдох в притоне. Все знали, что «случайный» пожар случился очень вовремя. И многие косились на новичка, Виктора, который вчера вернулся заполночь, пахнущий дымом, и о чем-то шептался с капитаном.
Взгляды эти не были враждебными. Скорее – уважительными. В стае волков тот, кто умеет загрызть медведя (или жирную свинью) тихо и чисто, получает право на лучший кусок мяса.
Глашатай закончил читать, свернул свиток и поспешно удалился, словно боясь заразиться варварством от стоящих перед ним людей.
– Вольно! – рявкнул капитан Харальд.
Строй выдохнул. Единый, мощный выдох сотни легких, выпустивший облака пара. Лязгнуло оружие, опускаемое на брусчатку.
– Разойтись! До обеда – свободное время. Но из квартала не выходить. Город бурлит, не хватало еще, чтобы вы кого-нибудь прирезали спьяну.
Варяги потянулись к казармам, обсуждая новости.
– Слышал? – басил рыжий датчанин, идя рядом. – Говорят, Логофета затоптали так, что его опознали только по перстням. Превратили в блин.
– Туда ему и дорога, – сплюнул другой. – Он мне два месяца жалование зажимал. Надеюсь, в аду черти будут жарить его на его же масле.
Виктор отделился от группы, направляясь к коновязям. Ему нужно было уединение. И ему нужно было получить плату.
Утро – идеальное время для темных дел. Все слишком заняты своими проблемами, чтобы смотреть по сторонам.
В тени водонапорной башни, где обычно складывали сено, ждали.
Не сам Нарсес. Евнух был слишком умен и осторожен, чтобы светиться на плацу гвардии. Ждал мальчишка. Тот самый, что вчера поливал ступени маслом. Теперь он был одет в чистую тунику, а на ногах красовались новые сандалии. Карьерный рост налицо.
– Господин передал вам, – мальчишка протянул сверток, завернутый в грубую ткань. На ощупь – тяжелый. Внутри перекатывались монеты.
– Передай господину, что я доволен качеством стирки. Пятна выведены, ткань чистая.
Пацан кивнул, не понимая метафоры, но запоминая слова.
– И еще, – он полез за пазуху и достал маленький, свернутый в трубочку пергамент. – Это довесок.
Взяв записку, пальцы развернули ее. Почерк был витиеватым, изящным, пахнущим чернилами и… розовым маслом.
«Список гостей на следующую неделю. Вторник, вечер. Монастырь Хора. Келья настоятеля. Брат Д. принимает кардинала Р. Тема беседы: „Очищение рядов“. Будь осторожен, друг мой. Огонь, который ты разжег, привлек мотыльков, у которых вместо крыльев – лезвия».
Коротко и ясно. Нарсес выполнил свою часть сделки. Информация о перемещениях Инквизитора.
Спрятав записку в рукав, а мешочек с золотом – за пояс (приятная тяжесть оттягивала ремень), Виктор вышел на свет.
И тут же почувствовал взгляд.
Не просто любопытство. Взгляд, который прожигал затылок, словно раскаленное шило. Тяжелый, холодный, липкий.
Медленный поворот головы.
На другой стороне плаца, у ворот, ведущих во внутренние покои дворца, стояла группа людей в черном. Они выделялись на фоне серого камня и пестрых одежд придворных, как чернильное пятно на свадебном платье.
Брат Доминик.
Инквизитор стоял неподвижно, сложив руки в широких рукавах рясы на груди. Ветер трепал подол его одеяния, но сам он казался монолитом. Его лицо, бледное, с острыми чертами и глубоко посаженными глазами, было обращено прямо на Виктора.
Дистанция – пятьдесят шагов. Слишком далеко для слова, но достаточно близко для приговора.
Доминик не хмурился. Он не грозил пальцем. Он просто смотрел. В его взгляде не было гнева фанатика, который видит грешника. Там было нечто худшее. Там был интерес ученого, который нашел новый, редкий вид вируса и теперь размышляет, как лучше его препарировать: заживо или после заморозки.
Он знал, что пожар не был случайностью. Он знал, что Логофет умер не героем. И он знал, чьи руки дергали за ниточки. Но у него не было доказательств. Пока.
«Смотри, святоша, – мысленно усмехнулся Виктор, не отводя взгляда. – Смотри и запоминай. Я – твоя головная боль. Я – та кость в горле, которой ты подавишься. Ты ищешь дьявола? Посмотри в зеркало. А я просто делаю работу, которую твой Бог поручил мне, потому что сам был слишком занят».
