Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 46 страниц)

– Виктор… – она попробовала имя на вкус. Оно звучало грубо в ее устах, как хруст камня. – Победитель. Кого ты победил, Виктор?

– Никого. Я еще жив. Значит, проигрываю медленнее других.

Она поставила корзину на камень. Подошла ближе. Взяла кусок лепешки, лежавший поверх белья. Протянула ему.

– Ешь. Ты голоден. Я вижу, как зверь внутри тебя смотрит на мои руки.

Виктор взял хлеб. Теплый. Свежий.

Он разломил его пополам. Половину сунул в рот, половину спрятал в карман.

– Для друга? – спросила она.

– Для крысы.

Уголок ее рта дрогнул. Улыбка? Нет, тень улыбки.

– Приводи свою крысу. Воды хватит на двоих.

Она вернулась к корзине. Начала развешивать белье на ветвях инжира. Спокойно, буднично, словно рядом не стоял вражеский солдат, способный сломать ее одной рукой.

Это спокойствие обезоруживало. Виктор не знал, что делать. Убивать? Некого. Защищаться? Не от кого.

Стоять и смотреть?

Он стоял и смотрел. Смотрел на ее руки – грубые, красные от холодной воды, с короткими ногтями. Руки труженицы. Руки, которые создают чистоту посреди грязи.

Зверь внутри затих. Свернулся клубком и закрыл глаза. Ему было хорошо. Просто от того, что она была рядом.

Странная магия. Сильнее рун. Сильнее крови.

– Мне нужно набрать бурдюки, – сказал он, нарушая тишину.

– Набирай.

Она не обернулась.

Виктор достал мешок. Начал наполнять емкости. Звук льющейся воды смешивался со звуком капель, падающих с мокрого белья.

Наполнив все, он завязал горловину мешка. Тяжесть. Привычная, приятная тяжесть.

Нужно уходить. Скоро рассвет. Патрули усилятся.

Он закинул мешок на плечо.

Посмотрел на ее спину.

– Я приду снова.

Это не был вопрос. Это было обещание. Угроза? Нет. Констатация факта.

Она обернулась. Посмотрела ему в глаза. Прямо в голубую бездну.

– Приходи. Если смерть не заберет тебя раньше.

– Она пыталась. У нее сломались зубы.

Виктор развернулся и шагнул в темноту, прочь от источника, прочь от запаха чабреца.

Обратный путь был быстрым. Он почти бежал, не чувствуя веса воды.

Жан ждал его у куста, трясясь от холода и страха.

– Ты долго! Я слышал шорохи… Думал, волки.

– Нет здесь волков. Только шакалы.

Виктор бросил ему половину лепешки.

– Ешь.

Жан схватил хлеб.

– Откуда? Ты ограбил кого-то?

– Подарок.

– От кого? От духа?

– От женщины.

Они спускались в долину, в удушливый мрак «Ничьей земли».

Жан жевал на ходу, давясь крошками.

– Она настоящая? Или ведьма?

– Настоящая. Слишком настоящая для этого места.

Лагерь встретил их запахом гари. Но теперь этот запах не казался таким всеобъемлющим. В памяти ноздрей застрял аромат тимьяна. Якорь. Точка отсчета.

Они пробрались через завалы к своей стоянке.

Бертран спал, сидя у потухшего костра, положив руку на меч. Сержант открыл один глаз, когда Виктор сбросил мешок с водой.

– Добыл? – хриплый голос.

– Добыл.

– Чистая?

– Слеза младенца.

Бертран кивнул, закрыл глаз.

– Живи пока, Бессмертный.

Виктор сел у стены. Вытянул ноги. Новые сапоги жали, но это было терпимо.

Он достал из кармана финик, который не доел днем. Покрутил в пальцах.

Елена.

Теперь у мира появилось имя. И у войны появился смысл. Не просто выжить. А вернуться туда, к источнику. Чтобы еще раз увидеть, как она развешивает белье, не боясь чудовища.

Звезды над головой начали бледнеть. Восток серел. Приближался новый день. День лопат, стрел и грязи.

Но теперь у Виктора была тайна. И эта тайна грела лучше, чем вино.

Он закрыл глаза и впервые за долгое время увидел сон без огня. Сон, в котором была просто вода. И тишина.

Дни в лагере под Акрой слились в одну бесконечную, мутную полосу, похожую на бред лихорадочного больного. Время потеряло счет. Рассветы приносили жару, закаты – холод и страх, а ночи были наполнены стонами и шорохами. Солнце, белый палач, всходило на эшафот неба каждое утро, чтобы медленно сдирать кожу с тысяч людей, копошащихся внизу, в грязи и собственных нечистотах.

Эпидемия, дремавшая в начале осады, теперь подняла голову. «Лагерная болезнь». Она не щадила ни рыцарей в шелках, ни пехоту в дерюге. Люди угасали за пару дней. Сначала живот скручивало узлом, потом начиналась рвота черной желчью, а следом приходила кровавая диарея, вымывающая жизнь капля за каплей. Человек высыхал, превращаясь в обтянутый пергаментом скелет, и умирал, лежа в луже собственной грязи.

Виктор шел сквозь ряды лазарета. Ему нужно было пройти здесь, чтобы сократить путь к интендантским складам. Воздух в шатре стоял плотный, сладковатый от запаха гангрены и кислого вина. Мухи – жирные, ленивые, с изумрудными брюшками – покрывали лица больных живой, шевелящейся маской. Санитары, с замотанными тряпками лицами, ходили между рядами, собирая урожай смерти. Тех, кто перестал дышать, стаскивали крючьями на волокуши.

Отец Томас был здесь. Священник сидел на табурете у изголовья умирающего юноши. Ряса Томаса, когда-то черная, стала серой от пыли и засаленной от жира. Он держал в дрожащих руках чашу с водой, пытаясь напоить парня, но вода текла мимо рта, на грязную рубаху.

– Пей, сын мой… – бормотал Томас. В его голосе не было веры, только механическая привычка. – Пей, и Господь облегчит страдания.

Парень не пил. Его глаза смотрели в потолок шатра, видя там что-то страшное. Губы шевелились беззвучно.

Виктор остановился на секунду. Тень от его фигуры упала на койку.

Священник поднял голову. Взгляд мутный, пьяный, но узнающий.

– А, это ты… – Томас криво усмехнулся. – Пришел посмотреть на жатву? Сегодня урожай богатый. Двадцать душ до полудня. Сатана пирует.

Виктор не ответил. Он смотрел на руки священника. На запястье, там, где рукав рясы задрался, виднелись темные пятна. Язвы.

Цинга. Или что-то хуже.

Священник перехватил взгляд, поспешно одернул рукав.

– Не смотри так, зверь. Мы все здесь гнием. Просто некоторые изнутри, а некоторые снаружи. Ты вот… ты не гниешь. Почему?

Вопрос повис в спертом воздухе.

Виктор шагнул дальше. Ему нечего сказать мертвецу, который еще ходит. Его цель была другой.

Еда.

Рацион урезали вдвое. Обозы из Европы задерживались, караваны из Яффы перехватывали летучие отряды Саладина. Солдаты ели плесневелые сухари и варили похлебку из кожи старых седел. Голод стал постоянным спутником, злым псом, грызущим внутренности.

Но зверь внутри требовал мяса. Регенерация – дорогое удовольствие. Она жрала ресурсы тела быстрее, чем топка жрет уголь.

Виктор подошел к полевой кухне. Огромные котлы, покрытые сажей, стояли пустыми. Повар, толстый фламандец с красным лицом, рубил топором кость какой-то павшей клячи. Осколки летели во все стороны.

– Чего надо? – буркнул он, не прекращая работы. – Обед через час. И не надейся на добавку, оглобля.

Виктор молча положил на разделочный стол монету. Золотой динар. Трофей с того самого нубийца, убитого лопатой. Золото блеснуло на грязном дереве, как маленькое солнце.

Топор замер. Глаза повара сузились, превратившись в щелочки. Он огляделся по сторонам. Никого.

– Откуда?

– Не твое дело.

– Что хочешь?

– Мяса. Не эту падаль. Нормального. И хлеба. Чистого.

Повар хмыкнул, накрыл монету ладонью. Ловким движением смахнул ее в карман передника.

– Подожди.

Он нырнул в палатку с припасами. Вернулся через минуту, держа сверток, завернутый в промасленную тряпку.

– Вяленая говядина. Из запасов герцога Бургундского. И полкаравая белого. Если кто спросит – ты это не у меня брал. Я тебя не видел.

Виктор взял сверток. Тяжелый. Пахнет солью и пряностями. Настоящая еда.

Он спрятал добычу за пазуху гамбезона. Кивнул повару.

Сделка завершена.

Вечер пришел как избавление. Жара спала, уступив место душным сумеркам. Лагерь затихал, готовясь к очередной ночи кошмаров.

Виктор сидел у своей стены, делая вид, что чинит ремень щита. Жан «Крыса» спал рядом, дергаясь во сне. Парень отощал еще сильнее, кожа да кости. Он кашлял во сне, сухим, лающим кашлем. Пыль легких.

Виктор посмотрел на сверток за пазухой.

Половина мяса – Жану. Когда проснется. Пусть поест. Ему нужны силы, чтобы таскать корзины.

Остальное – с собой.

Путь к руинам стал привычным. Виктор знал каждый камень, каждую воронку на «Ничьей земле». Он двигался в темноте уверенно, как хищник в своем лесу. Патрули сарацин, снайперы, шакалы – все это были переменные уравнения, которые его мозг решал автоматически, выстраивая безопасный маршрут.

Сегодня луна была полной. Огромный желтый диск висел над холмами, заливая пустошь призрачным светом. Тени были резкими, черными.

Он добрался до оврага. Поднялся по склону.

Запах тимьяна встретил его на границе руин. Невидимая черта, отделяющая ад от чистилища.

Виктор замедлил шаг. Сердце, обычно работающее как насос, ровно и мощно, вдруг сбилось с ритма. Пропустило удар.

Зачем он идет сюда?

Вода? Да, нужна вода.

Но бурдюки на поясе были лишь предлогом.

Он вошел под своды разрушенной арки.

Тишина. Только журчание источника и стрекот цикад.

Ее не было у воды.

Виктор замер. Тревога, холодная и острая, кольнула под ребрами. Неужели ушла? Или… нашли?

Он огляделся. Корзина с бельем стояла на прежнем месте, у камня. Значит, здесь.

Он шагнул вглубь развалин, туда, где уцелела часть стены старого дома.

Она сидела на земле, прислонившись спиной к кладке. Ноги подобраны, голова опущена на колени. Спит?

Виктор подошел ближе. Тень упала на нее.

Она вскинула голову. Быстро, резко. В руке блеснул нож – маленький, кухонный, для чистки овощей.

Увидев его, она выдохнула. Нож опустился.

– Ты ходишь тихо для такого великана, – голос был хриплым, усталым.

Виктор присел на корточки напротив. Соблюдая дистанцию. Три шага. Граница безопасности.

– Я принес, – он достал сверток из-за пазухи.

Развернул тряпку.

Мясо. Темное, волокнистое, пахнущее солью. И хлеб. Белый, мягкий хлеб, который в лагере видели только на столе у короля.

Глаза Елены расширились. Она смотрела на еду не с жадностью, а с недоверием.

– Это… для кого?

– Для тебя.

Она покачала головой.

– У меня есть лепешки. И сыр. Солдатам нужнее.

– Солдаты мертвы. Или скоро умрут. Ешь.

Он положил еду на плоский камень между ними. Как подношение.

Она смотрела на него. В лунном свете ее лицо казалось высеченным из мрамора. Темные круги под глазами, запавшие щеки. Война брала свое и с нее.

Она протянула руку. Взяла кусок хлеба. Отломила маленький кусочек. Положила в рот.

Закрыла глаза.

Видно было, как расслабляются мышцы лица. Вкус нормальной еды. Забытый вкус мира.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Ты… ты крадешь это?

– Меняю. Золото на жизнь.

Она ела медленно, с достоинством. Не хватала куски, не глотала не жуя, как делали голодные в лагере.

Виктор смотрел на нее. Просто смотрел. Его взгляд, обычно сканирующий угрозы, теперь был прикован к движению ее рук. Тонкие запястья. Длинные пальцы с коротко остриженными ногтями. На среднем пальце – мозоль от иглы или веревки.

Живые руки. Теплые.

Она заметила его взгляд. Перестала жевать.

– Почему ты смотришь?

Вопрос был прямым. Без кокетства.

– Я запоминаю, – ответил Виктор.

– Что?

– Жизнь. Там, внизу, – он кивнул в сторону лагеря, – только смерть. Гниль. А ты живая.

Она отложила хлеб. Вытерла руки о подол платья.

Посмотрела на его левую руку. Ту, что лежала на колене.

Костяшки были сбиты в кровь – последствия вчерашней драки в траншее. Корка грязи смешалась с сукровицей. Ноготь на указательном пальце почернел от удара молотком.

– Дай руку, – сказала она.

Виктор не шелохнулся.

– Она грязная.

– Я прачка. Грязь – моя работа. Дай.

Он протянул руку. Медленно, осторожно, словно боясь раздавить ее ладонь.

Ее пальцы коснулись его кожи. Прохладные. Сухие.

Контраст был шокирующим. Его рука – лапа медведя, покрытая шрамами, жесткая, как кора дуба. Ее рука – веточка ивы.

Она взяла влажную тряпку из корзины. Смочила ее в источнике.

Начала вытирать его кисть.

Осторожно, палец за пальцем. Смывая глину, кровь, сажу.

Вода была холодной, но от ее прикосновений шло тепло.

Виктор замер. Статика вернулась, но теперь она была другой. Не напряжение перед прыжком, а покой. Абсолютный покой.

Он чувствовал каждую шероховатость ткани. Каждое движение ее пальцев.

Боль в сбитых костяшках ушла. Осталось только ощущение чужого присутствия. Присутствия, которое не хотело убить.

– У тебя много шрамов, – сказала она, проводя пальцем по старому рубцу на тыльной стороне ладони. – Этот старый. От огня?

– От меча. Горячего.

– А этот? – она коснулась белой полосы на запястье.

– Кандалы.

– Ты был рабом?

– Я всегда раб. Войны.

Она подняла глаза. Встретилась с ним взглядом.

В ее глазах не было страха. Того страха, который он видел у Жана, у Бертрана, у врагов. Страха перед чудовищем.

Она видела не зверя. Она видела человека, запертого в клетке из мышц и костей.

– Нет, – твердо сказала она. – Раб не приносит хлеб. Раб берет, что дают. Ты выбираешь.

Она закончила обтирать руку. Достала из кармана маленький глиняный горшочек. Открыла. Запахло резко, травами и жиром.

Зачерпнула пальцем мазь. Нанесла на сбитые костяшки.

Щипало. Сильно. Но Виктор даже не моргнул.

– Это арника и зверобой, – пояснила она. – Вытянет воспаление. Заживет быстрее.

– На мне все заживает быстро.

– Знаю. Я видела плечо. Но душе тоже нужно лечение. Забота лечит душу, Виктор.

Она произнесла его имя. Не как кличку, не как проклятие. Мягко.

Виктор.

Он почувствовал странное в груди. Не сердцебиение. Тепло. Словно внутри разжался ледяной кулак, который он носил там годами.

Он хотел что-то сказать. Сказать, что у него нет души. Что он – инструмент, оружие, голем.

Но слова застряли в горле.

Потому что в этот момент, сидя в руинах под луной, держа за руку женщину, пахнущую чабрецом, он чувствовал себя живым.

Более живым, чем в бою.

Шорох.

Резкий звук осыпающегося камня где-то выше по склону.

Идиллия рассыпалась в прах.

Виктор выдернул руку. Мгновенная трансформация. Человек исчез, вернулся зверь. Мышцы напряглись, глаза вспыхнули холодным голубым огнем в темноте.

Он вскочил, закрывая собой Елену. Фальшион уже был в руке – никто не заметил, как он его достал.

– Тихо, – выдохнул он.

Она осталась сидеть. Не закричала. Только подобрала ноги под себя, сжавшись в комок.

Виктор сканировал темноту.

Там, на гребне стены. Движение. Тень.

Человек? Зверь?

Шакал.

Просто шакал, привлеченный запахом мяса.

Животное сверкнуло зелеными глазами и исчезло за камнями.

Виктор медленно опустил меч. Выдохнул.

Но момент был упущен. Реальность вернулась. Война была здесь, за порогом этого хрупкого убежища.

– Мне пора, – сказал он, не оборачиваясь. Голос снова стал глухим, металлическим.

– Ты вернешься? – спросил она.

– Да.

Он подошел к источнику. Наполнил бурдюки. Быстро, по-деловому.

Когда он уходил, она все еще сидела у стены, прижимая к груди остатки хлеба.

– Будь осторожен, Виктор, – донеслось ему в спину.

Он не ответил. Осторожность – для тех, кому есть что терять.

Хотя… теперь ему было что терять.

Он посмотрел на свою левую руку. Костяшки блестели от мази. Запах трав перебивал вонь гари.

Он сжал кулак.

Теперь эта рука могла не только убивать. Она помнила прикосновение.

Путь назад был быстрым.

Жан ждал его в условленном месте, трясясь от холода.

– Ты долго, – простучал зубами парень. – Я думал, тебя схватили.

– Держи, – Виктор бросил ему кусок мяса.

Жан поймал еду на лету. Впился зубами в вяленую говядину, как настоящий грызун.

– Мясо! Господи, настоящее мясо! Виктор, ты святой! Ты украл это у ангелов?

– У повара.

Они шли через «Ничью землю». Лагерь впереди светился огнями, дышал дымом.

Виктор чувствовал себя странно. Двойственно.

Одна часть его – солдат – сканировала местность, искала угрозы, планировала завтрашний бой.

Другая часть – та, что осталась в руинах, – все еще чувствовала прохладу воды и тепло женских пальцев.

Этот диссонанс был опасен. Он делал его уязвимым.

Но он не хотел от него избавляться.

Вернувшись на стоянку, Виктор лег на землю. Подложил под голову мешок.

Жан, сытый и довольный, уже храпел рядом.

Виктор поднес руку к лицу. Вдохнул запах мази.

Арника и зверобой.

Запах надежды.

Завтра Бертран погонит их расчищать завалы у Проклятой Башни. Там будет ад. Камнеметы, стрелы, греческий огонь.

Но сегодня ночью у него была тайна.

И эта тайна делала его сильнее любой брони.

Над Акрой взошла утренняя звезда. Венера.

Виктор смотрел на нее, пока веки не стали тяжелыми.

Зверь спал. Человек бодрствовал.

И человек улыбался. Едва заметно, уголками губ, в темноте, где никто не мог этого увидеть.

Рассвет над лагерем крестоносцев всегда наступал одинаково – с запахом мочи и криком муэдзина, доносящимся со стен Акры. Этот звук, тягучий и чужой, ввинчивался в уши, напоминая, что ты на вражеской земле. В ответ начинали бить колокола походных церквей, но их звон был жидким, дребезжащим, словно сама медь устала от войны.

Виктор открыл глаза за секунду до общего подъема. Обычно пробуждение было резким, как прыжок из ледяной воды. Сегодня оно было другим. Плавным. Медленным.

Первое, что он почувствовал – не привычную ломоту в суставах и не голод, а запах. Слабый, почти исчезнувший, но все еще различимый аромат на левой руке. Тимьян и зверобой.

Он поднес ладонь к лицу. Костяшки, смазанные ночью мазью, зажили. Краснота спала, короста подсохла и отваливалась чешуйками. Но главное – кожа помнила прикосновение прохладных пальцев.

– Подъем, крысы! – голос сержанта Бертрана прозвучал над ухом как удар хлыста. – Солнце встало, война ждет! Кто не встанет на счет «три» – останется лежать вечно!

Лагерь зашевелился. Кряхтение, кашель, матерная брань. Люди выползали из-под рваных одеял, похожие на личинок, потревоженных в гнилом пне.

Жан вскочил, протирая закисшие глаза. Он выглядел бодрее, чем обычно. Ночное мясо и вода сделали свое дело.

– Снилось… – прошептал он, натягивая сапоги. – Снилось, что я в таверне в Руане. И там жареный гусь. Целиком.

Виктор молча поднялся. Стряхнул пыль с гамбезона. Проверил фальшион. Привычные движения, доведенные до автоматизма. Но в них исчезла резкость. Машина войны получила смазку.

Путь к траншеям лежал через сектор фламандцев. Здесь всегда было грязно и шумно. Фламандцы, здоровые мужики с красными лицами, славились своим буйным нравом и любовью к поножовщине.

У полевой кухни собралась толпа. Очередь за пайкой – жидкой кашей на воде.

В центре толчеи назревал конфликт.

Трое фламандцев зажали в кольцо маленького, щуплого солдатика – видимо, из новобранцев. Парень прижимал к груди миску с кашей, глядя на амбалов с ужасом.

– Делись, щегол, – прорычал один из громил, тыча пальцем в грудь парня. – Тебе много. Лопнешь. А нам силы нужны, мы рыцари, не то что ты, навозный жук.

Парень мотал головой, не смея ответить.

– Это моя пайка… Я два дня не ел…

– Теперь наша.

Громила выбил миску из рук солдата. Каша шлепнулась в грязь. Смех. Жестокий, лающий смех сытых хищников над слабой жертвой.

Фламандец замахнулся для удара – просто так, ради развлечения, чтобы добавить унижения.

Обычно Виктор прошел бы мимо. Это закон джунглей. Слабый умирает или подчиняется. Вмешиваться в чужие разборки – тратить энергию, наживать врагов. Зверь внутри был прагматичен: не твоя стая – не твои проблемы.

Но сегодня запах тимьяна на руке изменил настройки.

Искра. Та самая, о которой говорила Елена. «Забота лечит душу».

Виктор остановился.

– Жан, держи, – он сунул «Крысе» свой шлем.

Он шагнул в круг. Тень от его фигуры накрыла фламандцев.

Громила с опущенным кулаком обернулся. Увидел гиганта в грязном, рваном гамбезоне, с лицом, похожим на скалу.

– Чего надо, урод? Иди своей дорогой.

– Подними, – голос Виктора был тихим. Глухим. Как треск льда на озере.

– Что?

– Подними миску. И отдай ему свою.

Толпа затихла. Зеваки, ждавшие драки, почуяли кровь.

Фламандец побагровел. Его рука потянулась к ножу на поясе.

– Ты бессмертный, что ли? Или просто дурак? Я тебя сейчас на ремни порежу!

Он рванулся вперед, выбрасывая руку с ножом. Удар, рассчитанный на то, чтобы вспороть живот.

Виктор не стал уклоняться. Он сделал шаг навстречу. Вплотную.

Его левая рука – та самая, которую мыла Елена – перехватила запястье врага. Мягко. Без хруста костей. Просто остановила движение, как стена останавливает ветер.

Правая рука легла фламандцу на шею.

Не ударила. Не сжала горло, ломая хрящи.

Просто прижала.

Виктор смотрел в глаза громиле. Голубые льдинки против налитых кровью бычьих глаз.

– Вчера я убил троих, – сказал Виктор. Спокойно. Доверительно. – Одного лопатой. Другого удавил. Третьего… не помню. Ты хочешь быть четвертым? Из-за каши?

Фламандец замер. Он почувствовал силу в этой руке. Силу, которая могла оторвать ему голову прямо сейчас, но почему-то не делала этого. Он увидел в глазах Виктора не ярость, а пустоту. Бездну, в которую лучше не заглядывать.

Нож выпал из его пальцев в грязь.

– Нет… – прохрипел он.

Виктор отпустил его. Чуть подтолкнул в спину.

– Отдай ему пайку.

Фламандец, трясущимися руками, протянул свою миску перепуганному новобранцу. Тот схватил еду и юркнул в толпу, даже не сказав спасибо.

Виктор не ждал благодарности.

Он повернулся и пошел дальше. Толпа расступалась перед ним молча. Фламандцы смотрели ему вслед со смесью ненависти и страха, но никто не двинулся с места.

– Ты с ума сошел, – зашептал Жан, догоняя его. – Они же тебя запомнят! Ночью прирежут!

– Не прирежут. Они уважают только силу. А милосердие силы пугает их больше, чем жестокость.

– Милосердие? – Жан поперхнулся. – Ты назвал это милосердием? Ты чуть штаны ему не заставил наложить!

– Я не сломал ему руку. Это милосердие.

Они дошли до своего участка. Траншея у Проклятой Башни.

Здесь все было по-старому. Грязь, жара, свист стрел. Работа началась.

Виктор взял лопату. Инструмент лег в руку привычно, но теперь он не казался продолжением тела. Это был просто кусок железа и дерева.

Рядом работал старик-ополченец. У него тряслись руки, он едва ворочал тяжелый грунт. Сержант Бертран уже дважды орал на него, грозясь лишить воды.

Виктор копал свою норму. Быстро, мощно. Земля летела на бруствер черными комьями.

Он закончил свой участок к полудню. Обычно после этого он сидел бы в тени, экономя силы.

Зверь бы так и сделал.

Человек поступил иначе.

Виктор подошел к старику. Молча оттеснил его плечом.

– Иди, – буркнул он. – Отдохни.

– Сынок… да я… сержант увидит…

– Я копаю за двоих. Иди.

Старик посмотрел на него влажными глазами. В них было недоверие. В этом аду никто никому не помогал просто так.

– Храни тебя Господь, – прошептал он и пополз в тень.

Виктор продолжил копать. Лишняя нагрузка. Лишний пот. Зачем?

Он не знал. Просто чувствовал, что так надо. Что-то изменилось в механике мира. Вчера он был частью мясорубки. Сегодня он стал… смазкой? Или тормозом?

Елена. Ее имя пульсировало в голове в такт ударам сердца. Она верила, что он не зверь. И он, кажется, начал верить ей.

– Виктор! – оклик сверху.

На краю траншеи стоял отец Томас. Священник держался за деревянную подпорку, глядя вниз. Солнце создавало вокруг его головы нимб, но лицо было в тени.

– Поднимись. Дело есть.

Виктор воткнул лопату в дно траншеи. Вытер руки о штаны. Подтянулся, выбрался наверх.

Томас отвел его в сторону, за груду камней.

– Ты сегодня учудил у кухни, – сказал священник, глядя на Виктора прищуренным взглядом. – Фламандцы жаловались. Говорят, ты колдун. Загипнотизировал их парня.

– Я просто был убедителен.

– Убедителен… – Томас хмыкнул. Он достал из рясы яблоко. Сморщенное, зеленое, кислое даже на вид. – Держи.

Виктор взял яблоко.

– За что?

– За то, что не убил. Я видел тебя в деле, Виктор. Ты машина смерти. А сегодня ты остановился. Почему?

Виктор посмотрел на яблоко. Потом на священника.

– Может, я устал убивать, падре.

– Или нашел причину жить? – Томас попал в точку. Его глаза, обычно мутные от вина, сейчас были ясными. – Я видел, как ты уходил ночью. И как вернулся. От тебя пахнет не кровью. От тебя пахнет женщиной. И миром.

Виктор напрягся. Рука дернулась к ножу.

Томас поднял ладони.

– Спокойно. Я не донесу. Грех любви лучше греха убийства. Просто… будь осторожен. Акра ревнива. Она не любит, когда у ее солдат появляется кто-то еще, кроме нее.

Он перекрестил Виктора.

– Ешь яблоко. Витамины. Тебе понадобятся силы. Говорят, Ричард планирует большой штурм. И мы будем в первом ряду.

Священник ушел, шаркая сандалиями по камням.

Виктор остался стоять. Он поднес яблоко к лицу. Запахло кислым, свежим соком.

Он укусил. Скулы свело от кислоты, но это было приятно. Живой вкус.

Он вернулся в траншею.

Жан смотрел на него вопросительно.

– Что хотел святоша? Исповедовать?

– Угостить.

Виктор разломил остатки яблока. Протянул половину старику, за которого копал.

– Ешь, дед. Зубы еще есть?

Старик закивал, хватая угощение грязными пальцами.

День тянулся медленно. Жара, мухи, крики сержантов.

Но теперь это не давило так сильно. У Виктора была броня. Невидимая, но прочная.

Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел грот. Источник. И синий платок.

Он не был больше одиноким камнем в поле. Он был частью чего-то.

Пусть это «что-то» было хрупким, как крыло бабочки в урагане, но оно было.

Вечером, когда солнце начало красить стены Акры в цвет запекшейся крови, Бертран собрал отряд.

– Новость, герои, – сержант сплюнул. – Завтра нас снимают с земляных работ.

Радостный гул прошел по рядам.

– Не радуйтесь, идиоты. Нас приписывают к штурмовым лестницам. Послезавтра идем на стены. Мясо нужно там, наверху.

Тишина. Тяжелая, гробовая тишина.

Штурм. Это приговор. Саперы умирают от стрел и болезней. Штурмовики умирают от кипящей смолы, камней и мечей. Первые ряды на лестницах не живут дольше пяти минут.

Жан побледнел. Посмотрел на Виктора.

– Мы умрем?

Виктор положил руку ему на плечо. Тяжелую, надежную руку.

– Не завтра. Завтра еще есть день.

– А что мы будем делать завтра?

Виктор посмотрел на восток, туда, где за холмами прятались руины деревни.

– Завтра мы будем жить. И готовиться.

Он сжал кулак. Руны под кожей отозвались слабым теплом.

Путь Зверя менял направление. Теперь это был Путь Защитника.

И если Акра захочет забрать его жизнь или жизнь тех, кто ему дорог, ей придется подавиться.

Честь – это единственное, что остается, когда умирает надежда.

Но у Виктора надежда только родилась. И он собирался защищать ее с яростью берсерка.

– Отбой! – скомандовал Бертран.

Лагерь погружался в сон.

Виктор лег на спину, глядя в звездное небо.

Где-то там Елена тоже смотрела на эти звезды.

«Я приду», – пообещал он мысленно.

И звезды, кажется, подмигнули ему в ответ.