Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 46 страниц)
Ричард скрипнул зубами. Желваки на скулах заходили ходуном. Он знал правду. Филипп не болен. Филипп хитер. Он видит, что поход завяз. Что Иерусалим – это мираж. И он хочет вернуться в Европу первым, чтобы откусить куски от владений Плантагенетов, пока Лев застрял в песках.
Но сейчас враг был не Филипп. Враг был за стенами шатра. И враг лгал.
Ричард снова навис над послом.
– Где Истинный Крест? Саладин клялся вернуть Древо Господне сразу после падения города. Где оно?
Старик-посол поднял глаза. В них читался страх, но за страхом – твердость фанатика.
– Крест в пути, король. Он свят для нас тоже. Пророк Иса почитаем в Исламе. Мы не можем… везти его без охраны. Нужно время.
– Ложь!
Ричард схватил тяжелый золотой кубок и швырнул его в сторону входа. Грохот металла о доспех.
В проходе стоял Виктор. Неподвижный. Статуя в кольчуге. Кубок ударился о его нагрудник, отскочил и покатился по ковру, расплескивая вино, похожее на кровь. Воин даже не моргнул. Не шелохнулся. Ледяные глаза смотрели сквозь послов, сквозь шатер, куда-то в пустоту.
Ричард на секунду встретился взглядом с Виктором. В глазах Бессмертного он увидел то, что искал. Не осуждение. Не страх. Понимание. Холодное, математическое понимание неизбежности.
Король отвернулся от стражи и снова впился взглядом в сарацин.
– Вы тянете время, – голос Ричарда стал сухим, деловым. Истерика ушла, уступив место холодному расчету полководца. – Саладин ждет подкреплений из Египта. Он ждет, пока жара и болезни добьют мою армию. Он думает, что две тысячи семьсот пленных – это щит. Что я не посмею тронуть гарнизон, пока идут переговоры.
Посол молчал. Капля пота стекла по его виску, запуталась в бороде. Молчание было красноречивее слов.
– Чем мне их кормить? – вопрос был риторическим. – У моих людей сухари с червями. Вода в колодцах отравлена трупами, которые вы туда накидали при осаде. А я должен тратить припасы на врагов, которые завтра возьмут мечи и ударят мне в спину?
– Султан заплатит… – прошелестел посол. – Двести тысяч динаров. Золото…
– Золота нет! – рявкнул Ричард. – Есть только песок и слова. Словами сыт не будешь. Месяц! Я ждал месяц. Срок вышел вчера на закате.
Филипп в своем углу демонстративно зевнул, прикрыв рот платком.
– Решай, Ричард. Мне нужно подписать бумаги перед отплытием. Если ты намерен продолжать беседу с этими достойными мужами до вечера, я удалюсь.
Львиное Сердце посмотрел на француза. В этом взгляде смешалось презрение и зависть. Филипп мог позволить себе уйти. Ричард – нет. Он был заложником собственной славы, собственной гордыни.
– Выведите их, – приказ прозвучал глухо.
Стража шагнула вперед. Грубые руки схватили послов за локти, вздернули на ноги. Старик попытался что-то сказать, но получил тычок древком копья в спину.
– Передайте Саладину, – Ричард подошел к выходу, глядя на залитый солнцем лагерь. – Передайте, что король Англии не торговец коврами. Он не торгуется честью. И он платит по счетам. Сразу.
Послов выволокли наружу. Шум борьбы стих. В шатре повисла тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух над пятном разлитого вина.
Ричард подошел к столу. Оперся на него обеими руками, опустив голову. Рыжие волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз. Плечи вздымались тяжело, ритмично.
– Ты убьешь их, – это был не вопрос. Филипп констатировал факт, разглядывая свои ухоженные ногти.
– У меня нет выбора, – глухо ответил Ричард.
– Выбор есть всегда. Можно отпустить. Проявить христианское милосердие. Папа в Риме будет в восторге.
– И получить три тысячи солдат в тылу, когда мы пойдем на Яффу? – Ричард поднял голову. – Ты бы так поступил?
Филипп улыбнулся. Тонкой, змеиной улыбкой.
– Я? Нет. Я бы продал их в рабство. Или использовал как живой щит при штурме. Но я не герой, Ричард. Я политик. А ты… ты Лев. Львы едят мясо.
Француз грациозно поднялся. Поправил складки мантии.
– Делай что должен. Я не буду вмешиваться. И… мои люди в этом участвовать не станут. Герцог Бургундский получил приказ. Это твоя бойня. И твоя слава. Или проклятие. Как посмотрят летописцы.
Филипп направился к выходу. Проходя мимо Виктора, он на секунду задержался. Окинул взглядом огромную фигуру, заляпанную чужой кровью. Поморщился от запаха железа и пота, исходящего от воина.
– Чудовища нужны королям, – пробормотал Филипп, ни к кому не обращаясь. – Но держать их во дворце дурной тон.
Он вышел. Полог опустился, отрезая полоску света.
Ричард остался один. Ну, почти один.
Король медленно повернулся к Виктору. Между ними было пять шагов и пропасть социального статуса. Но сейчас, в этой духоте, они были равны. Два убийцы. Один отдает приказы, другой их исполняет.
– Ты слышал? – спросил Ричард. Голос сел, стал хриплым.
Виктор кивнул. Один раз. Коротко.
– Они не привезут Крест. И выкуп не привезут. Саладин играет нами. Он думает, что рыцарский кодекс свяжет мне руки. Что я не смогу переступить через… через «не убий».
Ричард подошел к столу, налил себе вина. Выпил залпом, не разбавляя. Красные капли стекли в бороду.
– Бароны будут ныть, – король говорил с самим собой. – Тамплиеры начнут грозить карой небесной. Они все хотят быть святыми. В белых плащах. Чистенькими. А кто будет делать грязную работу? Кто будет разгребать это дерьмо, чтобы мы могли дойти до Гроба Господня?
Глаза Ричарда встретились с ледяными глазами Виктора.
– Ты был там. В городе. Когда мамлюки прорвались.
– Был.
– Я слышал… разное. Что ты потерял кого-то. Женщину.
Лицо Виктора не дрогнуло. Ни один мускул. Каменная маска. Но воздух вокруг него стал холоднее на пару градусов.
– Это не имеет значения, – голос Виктора звучал как скрежет жерновов.
– Имеет, – Ричард подошел ближе. От него пахло вином, старым потом и яростью. – Боль делает нас зрячими. Ты видишь их не так, как эти… святоши. Ты видишь врага. Просто врага. Без шелухи.
Король положил тяжелую руку на наплечник Виктора. Ладонь сжала металл.
– Если я отдам приказ… армия встанет. Они начнут мяться, молиться, искать оправдания. Мне нужен кто-то, кто начнет. Кто сделает первый взмах. Сдвинет лавину.
Пауза. Тишина в шатре стала плотной, осязаемой. Муха села на край опрокинутой чернильницы, потирая лапки.
– Я сделаю, – просто сказал Виктор.
Никакого пафоса. Никакой клятвы верности. Простая констатация факта. Инструмент готов к работе.
Ричард выдохнул. Плечи короля опустились, словно с них сняли невидимый груз.
– Ступай. Жди сигнала. Когда я подниму руку…
– Я знаю, что делать.
Виктор развернулся. Четко, по-военному. Кольчуга звякнула. Он направился к выходу, оставляя короля наедине с его картой и совестью.
У выхода он наступил на валявшийся кубок. Золото смялось под подошвой солдатского сапога. Он даже не посмотрел вниз.
Снаружи солнце продолжало жарить землю. Но теперь этот свет казался предвестником пожара.
Виктор вышел на воздух. Вдохнул раскаленную пыль. Внутри было пусто. Ни сомнений, ни жалости. Механизм был взведен. Осталось нажать на спуск. И он знал, что палец Ричарда уже лежит на крючке.
Равнина Аюбия плавилась. Воздух над потрескавшейся землей дрожал, искажая очертания далеких холмов. Солнце, белое и злое, стояло в зените, превращая долину в гигантскую жаровню. Тени исчезли, спрятались под подошвы сапог и копыта лошадей.
Здесь пахло не войной. Пахло загоном для скота.
Две тысячи семьсот человек. Огромная, колышущаяся масса тел, сбитая в плотный круг. Веревки врезались в запястья, связанные за спиной. Веревки стягивали лодыжки, позволяя делать лишь короткие, семенящие шаги. Халаты, когда-то белые и синие, превратились в серые тряпки, пропитанные потом и пылью.
Вокруг живого моря – стена из железа. Кольцо оцепления. Английские лучники, пуатевинские копейщики, рыцари-госпитальеры в черных плащах с белыми крестами.
Тишина стояла такая, что слышно было, как жужжат мухи. Миллионы мух. Они облепляли потные лица пленных, лезли в глаза, в носы. Связанные руки не могли их отогнать. Люди лишь дергали головами, как лошади в стойле.
На вершине холма, возвышаясь над морем голов, застыла группа всадников.
Ричард Львиное Сердце сидел на вороном жеребце. Конь рыл копытом землю, чувствуя напряжение всадника. Король был без шлема. Рыжие волосы горели огнем на солнце. Лицо каменное, взгляд устремлен поверх голов пленных, в сторону горизонта, где должен был появиться караван с выкупом.
Горизонт был пуст.
Рядом – знаменосцы. Штандарты Англии и Иерусалимского королевства висели безжизненными тряпками – ветра не было. Чуть поодаль – бароны, графы. Шепот пробегал по рядам знати, как сухой лист по камням.
– Это безумие… – голос молодого рыцаря де Прео дрожал. – Они безоружны. Они сдались под слово короля.
– Слова имеют цену, – отозвался старый ветеран, не поворачивая головы. – Саладин не заплатил. Контракт расторгнут.
– Но убить всех? Здесь? Как скот? Бог проклянет нас.
– Бог сейчас смотрит в другую сторону.
Ричард поднял руку. Медленно. Тяжело. Словно воздух вокруг стал водой.
Жест был простым. Рубящий взмах ладонью вниз.
Приказ отдан.
Сигнал передан трубачам. Резкий, визгливый звук горна разрезал тишину. Он должен был стать спусковым крючком.
Но выстрела не последовало.
Строй пехоты дрогнул, но не сдвинулся с места. Лучники опустили луки. Копейщики переглядывались, ища поддержки у соседей. Никто не хотел делать первый шаг. Убивать в бою, когда кровь кипит от адреналина, когда враг вооружен и опасен – это доблесть. Это работа солдата. Рубить головы связанным, сидящим на земле людям – работа палача.
Палачей среди рыцарей не было. Были воины, скованные кодексом чести, страхом перед грехом и простой человеческой брезгливостью.
– Вперед! – рявкнул капитан наемников, пытаясь подбодрить своих людей пинками. – Чего встали, псы⁈ Руби! Это приказ короля!
Солдаты жались друг к другу. Кто-то начал молиться. Кто-то демонстративно отвернулся.
Заминка затягивалась. Тишина становилась опасной. Еще минута – и приказ будет проигнорирован. Авторитет короля рухнет. Армия поймет, что может не подчиняться. Это конец дисциплины. Конец похода.
Ричард на холме побелел от ярости. Рука потянулась к мечу. Он готов был сам въехать в толпу и начать рубить своих же трусов.
В этот момент строй разомкнулся.
Из задних рядов, расталкивая плечами застывших солдат, вышла фигура.
Высокий. Широкий в плечах, как крепостная башня. Кольчуга тускло блестела, покрытая слоем пыли. Лицо – маска, лишенная выражения. Глаза – два осколка льда.
Виктор Крид.
Он шел к черте оцепления размеренным, тяжелым шагом. Сапоги впечатывались в грунт. Скрип кожи и звон металла – единственные звуки в мертвой тишине.
Солдаты расступались перед ним с поспешностью, граничащей с паникой. Освобождали дорогу не командиру, а стихии. Зверю, которого выпустили из клетки.
Виктор остановился в шаге от сидящих пленных.
Ближайший сарацин – молодой нубиец с шрамом на щеке – поднял голову. В темных глазах плескался ужас. Он попытался отползти, скребя пятками землю, но плотная толпа сзади не дала сдвинуться.
Виктор смотрел на него сверху вниз. Не оценивающе. Без ненависти. Так смотрят на бревно, которое нужно расколоть, чтобы разжечь костер. Пустота внутри требовала действия. Механика тела требовала нагрузки.
Правая рука легла на рукоять фальшиона.
Металлический шелест клинка, покидающего ножны. Звук показался оглушительным.
Взмах.
Короткий. Экономный. Без замаха от плеча. Просто резкое движение кисти и предплечья. Тяжелое лезвие, расширяющееся к концу, описало дугу.
Удар пришелся в основание шеи. Хруст позвонков. Глухой звук удара металла о плоть. Голова нубийца дернулась и неестественно свесилась набок, удерживаемая лишь лоскутом кожи. Тело обмякло, повалившись на соседа. Фонтан артериальной крови ударил в пыль, мгновенно впитываясь в сухую землю.
Толпа пленных ахнула. Единый выдох ужаса.
Виктор сделал шаг вперед. Перешагнул через дергающееся тело.
Второй удар. Выпад. Острие фальшиона вошло под ребра следующему. Проворот клинка. Рывок назад.
Третий. Рубящий сверху вниз.
Это не было боем. Это была работа. Монотонная, тяжелая работа, как рубка тростника или забой скота. Ритм. Шаг – удар. Шаг – удар.
Кровь брызнула на кольчугу, на лицо. Горячая. Липкая. Виктор даже не моргнул. Он прокладывал просеку в живом лесу.
Оцепенение спало.
Звук разрубленной плоти и вид крови подействовали на толпу солдат как запах сырого мяса на голодную стаю. Табу рухнуло. Один взял грех на себя – остальные могли присоединиться.
– Руби их! – истеричный крик из рядов пехоты. – За Акру! За погибших!
Строй сломался. Лавина сошла.
Сотни солдат ринулись вперед. Мечи, топоры, копья.
Началась бойня.
Крики. Мольбы о пощаде на арабском, греческом, фарси. Вопли боли. Хруст костей. Звон стали. Все слилось в единый, чудовищный гул, перекрывающий даже жужжание мух.
Пленные пытались встать, сбивались в кучи, давя друг друга. Связанные ноги не давали бежать. Они падали, и их затаптывали свои же или добивали пришедшие солдаты. Кто-то пытался кусаться, бить головой, но против вооруженных людей это было бесполезно.
Виктор находился в центре урагана.
Он не бежал. Не кричал. Не искал легких целей. Он просто шел вперед, работая фальшионом как косой. Справа налево. Слева направо.
Меч затупился на десятом теле. Теперь приходилось вкладывать больше силы, чтобы перерубать кости. Мышцы спины и плеч налились свинцом, но это была приятная тяжесть. Физическая нагрузка заглушала мысли. Вытесняла память.
Пока руки заняты делом, голова не думает о запахе чабреца. Пока глаза заливает чужая кровь, они не видят призрак женщины у ручья.
Удар. Череп расколот. Брызги мозга на рукаве.
Удар. Ключица перерублена. Человек падает, хватая ртом воздух.
Удар.
Вокруг творилось безумие. Солдаты зверели. Они срывали злость за месяцы осады, за болезни, за страх. Кто-то смеялся, полосуя ножом упавшего. Кто-то блевал, отходя в сторону, но потом возвращался и продолжал бить.
Рыцари на конях тоже вступили в дело. Кони топтали живых людей, всадники кололи копьями сверху. Благородные сэры, давшие обет защищать слабых, теперь истребляли безоружных во имя Креста.
Земля превратилась в болото. Кровавая грязь чавкала под ногами. Скользко. Нужно держать равновесие.
Виктор поскользнулся на чьих-то внутренностях. Упал на одно колено. Тут же перед лицом возникло искаженное яростью лицо мамлюка. Пленный, чудом освободивший одну руку, пытался выдавить глаза упавшему врагу.
Виктор перехватил запястье. Сжатие. Хруст ломаемых костей кисти. Мамлюк завыл.
Удар лбом в переносицу. Лицо врага превратилось в кровавое месиво. Виктор встал, отшвырнув тело.
Поднял фальшион. Лезвие покрыто зазубринами.
Дальше.
Время потеряло смысл. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, которые сливались с цветом земли.
Крики стали тише. Живых оставалось все меньше. Кучи тел росли.
В какой-то момент перед Виктором оказался старик. Тот самый, что смотрел на него утром. Посол? Нет, просто похож. Борода в крови. Он сидел на коленях среди трупов и читал молитву. Спокойно. Размеренно.
Виктор занес меч.
Старик поднял глаза. В них не было мольбы.
– Аллах Акбар… – прошептал он.
Рука опустилась. Не дрогнула.
Голова скатилась к сапогам Виктора. Тело осело.
Все.
Вокруг стало тихо. Стон еще висел над полем – стон раненых, недобитых, умирающих. Но гул битвы стих.
Виктор стоял, опустив руки. Фальшион висел в пальцах, тяжелый, как могильная плита. С острия капала густая, темная жидкость. Кап. Кап. Кап.
Грудь вздымалась тяжело. Легкие жгло. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.
Он огляделся.
Поле смерти. Две тысячи семьсот трупов. Горы мяса. Ручьи крови стекались в низины, образуя лужи, в которых отражалось вечернее небо.
Солдаты бродили среди тел. Кто-то добивал выживших короткими ударами стилетов («удары милосердия», как они это называли). Кто-то уже начал мародерствовать – срезал кошельки, снимал кольца, вырывал золотые зубы.
Стервятники.
Виктор вытер лицо предплечьем, размазывая кровь еще сильнее. Он не чувствовал торжества. Не чувствовал раскаяния. Только усталость. И пустоту. Огромную, звенящую пустоту, которая стала еще шире. Жертва принесена, но боги молчат.
К нему, шатаясь, подошла фигура в черной рясе.
Отец Томас.
Священник был пьян, но сейчас хмель выветривался, уступая место ужасу. Он держал в руках серебряный крест, словно щит от демонов. Ряса забрызгана грязью, глаза воспалены.
Томас остановился в трех шагах. Посмотрел на горы тел. Посмотрел на Виктора.
– Господи Иисусе… – прохрипел падре. – Что мы наделали?
Виктор повернулся к нему. Медленно. Словно механизм башни.
– Мы победили, падре, – голос звучал глухо, будто из бочки. – Разве не об этом вы молились?
– Это… это не победа. Это ад. Ты… ты проклят, сын мой. Ты купался в крови. Ты наслаждался этим.
Священник тыкал крестом в сторону воина, рука его тряслась.
– Я видел твои глаза, Крид! Там не было человека. Там был дьявол! Ты взял этот грех… и он сожрет тебя!
Виктор шагнул к священнику. Томас попятился, споткнулся о труп, чуть не упал.
– Грех? – Виктор сплюнул кровавую слюну на землю. – Грех – это оставлять врага за спиной. Грех – это быть слабым. А это…
Он обвел рукой поле бойни.
– Это необходимость. Кто-то должен выносить мусор, пока святые отцы пьют вино и рассуждают о морали.
Он подошел вплотную. Запах крови от него был таким густым, что священника передернуло.
– И не машите на меня этой штукой, – Виктор кивнул на распятие. – Она здесь не работает.
– Бог видит все!
– Бога здесь нет, Томас. Он остался в Европе. Или в детских сказках. Здесь есть только мы. И мухи.
Виктор воткнул фальшион в землю. С трудом. Лезвие вошло в плоть убитого, лежащего под слоем грязи. Начал вытирать руки пучком травы, вырванным тут же.
– Иди к королю, падре, – бросил он, не глядя на священника. – Скажи ему, что работа сделана. Лагерь чист. Можно идти на Иерусалим. Путь свободен.
Томас стоял, открывая и закрывая рот, не находя слов. Потом махнул рукой, развернулся и побрел прочь, бормоча псалмы и спотыкаясь о мертвецов.
Виктор остался один.
Солнце село. Тени удлинились, скрывая детали, превращая поле в единую черную массу.
Он достал из кармана ленту. Липкую от крови, пропитавшей одежду насквозь. Пальцы сжали артефакт.
Ничего. Ни тепла, ни холода. Батарейка села. Якорь больше не держал.
Елена умерла второй раз. Сегодня. Вместе с тем нубийцем, с тем стариком, с той частью души, которая еще могла жалеть.
Виктор спрятал её обратно. Выдернул меч.
Впереди была пустыня. Жара. Война. И вечность.
Одноглазый в Вальхалле, должно быть, аплодировал стоя.
Глава 14
Пустыня
Белая пыль. Она везде. В ноздрях, в складках одежды, на зубах, скрипящая, как битое стекло. Мир сжался до узкой полосы выжженной земли под ногами и спины впереди идущего солдата. Мерный, шаркающий ритм тысяч ног, взбивающих известковую взвесь в плотный, удушливый туман. Акра осталась позади, но запах горелого мяса и сладковатый смрад тысяч раздувшихся на солнце трупов, казалось, въелся в саму ткань гамбезонов, впитался в кожу, застрял в волосах. От него не избавиться. Этот дух смерти стал попутчиком, невидимым пассажиром, сидящим на плечах каждого, кто пережил резню у стен.
Солнце еще не вошло в зенит, но небо уже выцвело, потеряло синеву, превратившись в раскаленный белесый купол, давящий на череп с силой могильной плиты. Воздух дрожал. Марево поднималось от камней, искажая горизонт, превращая далекие холмы в танцующие, расплывчатые пятна. Нет ветра. Ни единого дуновения. Только тяжелый, застойный жар, пахнущий сухим навозом, старым потом и раскаленным железом.
Колонна двигалась медленно, словно умирающая змея, ползущая по сковородке. Люди не говорили. На разговоры не было ни сил, ни слюны. Языки распухли, став шершавыми, как наждак, и с трудом ворочались во рту. Слышался лишь монотонный гул: стук копыт, лязг кольчуг, хриплое дыхание и кашель, раздирающий пересохшие глотки. Вода во флягах нагрелась так, что обжигала губы, но и ее берегли как святыню, делая лишь крошечные глотки, чтобы просто смочить рот.
В арьергарде, там, где пыль стояла особенно густо, шаги одного человека отличались от общей шаркающей какофонии. Тяжелые сапоги, покрытые коркой засохшей грязи и бурыми пятнами, впечатывались в каменистую почву с неотвратимостью молота. Удар. Удар. Удар. Никакого волочения ног, никаких спотыканий. Абсолютная, пугающая механика движения.
Массивная фигура возвышалась над строем пехотинцев, как скала среди кустарника. Ни шлема, ни капюшона. Коротко остриженные соломенные волосы, покрытые серым налетом пыли, не защищали голову, но солнце, казалось, избегало касаться этой кожи. Или же кожа просто игнорировала ожоги. Лицо, грубое, словно высеченное из гранита плохим скульптором, оставалось сухим. Ни капли пота на лбу, ни влажного блеска на висках. Только неестественная, мертвенная бледность, проступающая сквозь слой дорожной грязи и копоти.
Глаза цвета зимнего льда смотрели вперед, не моргая. Они не видели спин солдат, не видели дрожащего марева пустыни. Взгляд был направлен в никуда, сквозь пространство, сквозь время. В этих глазах застыла пустота, страшнее любой ярости. Пустота, оставшаяся после того, как внутри выгорело все человеческое.
Кольчуга на широких плечах раскалилась настолько, что к ней невозможно было прикоснуться голой рукой – металл бы оставил ожог. Гамбезон под ней превратился в печь. Но дыхание оставалось ровным, глубоким, редким. Грудная клетка поднималась и опускалась без натуги, без хрипа. Организм, перестроенный неведомой силой, работал в ином режиме, перерабатывая жар не как угрозу, а как среду обитания. Тело помнило холод кургана, помнило ледяной дождь Альбиона, и теперь, в этом пекле, оно просто переключило рычаги выживания, заперев влагу внутри, замедлив сердцебиение, отключив болевые рецепторы.
Сосед справа, молодой арбалетчик с перевязанной грязной тряпкой головой, споткнулся. Нога подвернулась на камне, и парень полетел вперед, едва не выронив оружие. Он упал на колени, судорожно хватая ртом воздух, похожий на раскаленный кисель. Из пересохшего горла вырвался сиплый звук, похожий на скулеж побитой собаки. Никто не остановился. Строй продолжал течь мимо, обтекая упавшего, как вода обтекает валун. Остановишься – умрешь. Собьёшь дыхание – не встанешь.
Тяжелая рука в латной перчатке, покрытой вмятинами и царапинами, схватила упавшего за шиворот. Рывок был таким резким и сильным, что арбалетчик взлетел на ноги, словно тряпичная кукла. Ноги едва коснулись земли, как инерция движения огромного тела рядом заставила перебирать ими, чтобы не упасть снова. Ни взгляда, ни слова поддержки. Просто механическое действие. Груз подняли и вернули в строй. Арбалетчик, шатаясь, бросил испуганный взгляд на своего спасителя. Увидел профиль, застывший в камне, увидел шрам, пересекающий щеку, и тут же отвернулся. Рядом с этим существом было холоднее, чем в могиле, даже под этим проклятым солнцем. От него пахло не потом, а старой, запекшейся кровью и чем-то еще… озоном, какой бывает перед грозой.
Путь лежал вдоль побережья. Слева, дразня и издеваясь, тянулась бесконечная синь моря. Вода искрилась, переливалась миллионами солнечных зайчиков, обещала прохладу, спасение, жизнь. Но это была ложь. Соленая вода убивала быстрее, чем жажда. Солдаты смотрели на волны с ненавистью и вожделением. Хотелось броситься туда, погрузиться с головой, пить эту горечь, пока желудок не лопнет, лишь бы остудить горящую кожу.
Дисциплина трещала по швам. Сержанты, такие же измученные, с красными, облупленными лицами, уже не кричали, а лишь хрипло рычали, подгоняя отстающих ударами тупых концов копий. Лошади страдали еще больше людей. Благородные дестриэ, укрытые попонами (которые теперь казались насмешкой), шли, низко опустив головы. С губ животных срывались клочья густой, белой пены, глаза закатывались, показывая налитые кровью белки. Запах лошадиного пота, едкий и острый, смешивался с запахом человеческих испражнений – многие страдали от дизентерии прямо на ходу, не имея сил отойти в сторону. Жидкое дерьмо текло по ногам, засыхало коркой, привлекая тучи мух.
Мухи. Они были повсюду. Жирные, зеленые, наглые. Они пировали на живых так же, как вчера пировали на мертвых. Лезли в уголки глаз, пытаясь пить влагу слезных каналов, садились на растрескавшиеся губы, ползали по открытым ранам. Люди отмахивались вяло, обреченно. Рука поднималась, сгоняя насекомое, но оно тут же возвращалось, садясь на то же место. Это было похоже на бесконечную, пыточную игру.
Взгляд ледяных глаз скользнул по горизонту. Там, в дрожащем мареве, виднелись очертания пальмовых рощ, но до них было еще много часов пути. Часов боли. Внутри черепной коробки не было мыслей о воде или отдыхе. Там царила тишина. Та самая тишина, что наступает после оглушительного взрыва. Образы последних дней – горящий дом, крик, тяжесть тела на руках, потом холодный эфес меча в ладони, снова и снова опускающегося на шеи связанных людей – все это смерзлось в единый монолит. Память не причиняла боли, потому что воспринимающая часть души была выжжена. Осталась только функция. Идти. Наблюдать. Убивать, если возникнет угроза.
Под сапогом хрустнуло что-то сухое. Возможно, кость животного, павшего здесь месяцы назад, или ветка. Звук утонул в шарканье тысяч подошв. Где-то впереди, в голове колонны, блестели позолоченные шлемы рыцарей Короля. Ричард ехал верхом, хотя многие рыцари спешились, щадя лошадей. Львиное Сердце не щадил никого. Ни себя, ни зверей, ни людей. Его воля тянула эту армию вперед на невидимом канате. Если он остановится, армия рассыплется, превратится в кучу умирающих оборванцев. Он был мотором этой машины разрушения. А существо, идущее в арьергарде, было её тормозом, её тяжелым, неизбежным якорем, который волочится по дну, собирая на себя всю грязь.
Солнечный диск начал склоняться к западу, но жара не спадала. Наоборот, камни и песок, напитавшись зноем за день, теперь отдавали его обратно, создавая эффект духовки. Ноги горели. Кожа на ступнях, стертая в кровь, горела огнем при каждом шаге. Но лицо с тяжелой челюстью оставалось невозмутимым. Руны под кожей на груди и плечах слабо пульсировали холодом, невидимым для окружающих. Этот внутренний холод был единственным, что напоминало о жизни. Древняя магия, проснувшаяся в крови, работала, латая микроразрывы в мышцах, сращивая лопнувшие от напряжения капилляры, не давая телу развалиться на части. Это был дар. И это было проклятие. Невозможность умереть от истощения, невозможность потерять сознание и провалиться в спасительное забытье. Приходилось чувствовать всё. Каждую секунду бытия в этом аду.
Рядом проехала телега с ранеными. Колеса скрипели так пронзительно, что этот звук, казалось, сверлил дырки в зубах. В телеге, вповалку, лежали те, кто уже не мог идти. Стоны, бред, молитвы. Кто-то звал мать, кто-то просил воды, кто-то просто выл, глядя в белое небо невидящими глазами. Запах гангрены, сладковато-приторный, ударил в нос волной. Взгляд голубых глаз на секунду задержался на почерневшей ноге, торчащей из-под грязной тряпки. Анализ: сепсис, жить осталось недолго. Бесполезный балласт. Мысль была холодной, лишенной жестокости или жалости. Просто констатация факта. В мире, где правит война, слабые становятся обузой.
Внезапно строй впереди заволновался. Движение замедлилось, по рядам прошел ропот. Остановка? Нет, заминка. Кто-то упал и не встал. Тело оттащили на обочину, как мешок с зерном. Капеллан, идущий рядом, перекрестил оставленного, бормоча скороговоркой латинские слова, но не остановился. Нельзя. Если остановишься – отстанешь. Отстанешь – умрешь от рук сарацинских разъездов, которые, как шакалы, кружили вокруг войска, невидимые за дюнами, но ощущаемые кожей.
Тень от огромной фигуры падала длинной полосой на пыльную дорогу. Жан, мелкий, жилистый паренек, семенил рядом, стараясь держаться в этой тени. Его лицо, похожее на печеное яблоко, сморщилось от страдания. Губы потрескались до крови, глаза ввалились. Он постоянно облизывал пересохший рот, но языка, кажется, уже не было – только сухой комок плоти. Он бросал быстрые, виноватые взгляды на флягу своего спутника. Фляга висела неподвижно, тяжелая, полная. Звук плещущейся воды внутри был самой мучительной музыкой на свете. Жан знал, что просить нельзя. Знал, что вода – это жизнь. Но инстинкт был сильнее разума. Рука, тонкая, с грязными, обломанными ногтями, невольно потянулась, дернулась в сторону бурдюка, но тут же отдернулась, словно от огня. Страх перед гигантом боролся с жаждой.
Гигант не повернул головы. Но рука – та самая, что с легкостью ломала хребты и держала двуручный меч как прутик – медленно отстегнула флягу с пояса. Движение было плавным, тягучим. Пробка вылетела с легким хлопком. Запах теплой, затхлой воды ударил в нос. Жан замер, глядя на сосуд расширенными глазами. Он не верил.
Флягу протянули молча. Не глядя. Просто сунули в грудь.
Жан схватил ее дрожащими руками, едва не выронив. Прижал к губам, захлебываясь, проливая драгоценные капли на грязную тунику. Горло дергалось судорожными глотками. Вода была отвратительной – теплой, с привкусом кожи и тины, – но казалась нектаром. Он пил жадно, по-звериному, издавая хлюпающие звуки. Сделав несколько больших глотков, он оторвался, задыхаясь, и с ужасом посмотрел на хозяина воды. Во взгляде читался вопрос: «А ты?».
Огромная ладонь просто забрала флягу обратно. Пробка вернулась на место. Ни глотка. Ни капли для себя. Фляга вернулась на пояс. Снова шаг. Удар сапога о землю. Хруст камней. Шея не поворачивалась, глаза смотрели только вперед, туда, где дрожащее марево скрывало врага, скрывало смерть, скрывало конец этого бесконечного пути.
Солнце продолжало свою работу. Оно выжигало эмоции, выжигало страх, оставляя только голую, звенящую пустоту и цель. Дойти. Убить. Повторить.
Пейзаж менялся мучительно медленно. Каменистая пустыня с редкими пучками колючек, серых от пыли, сменилась участками потрескавшейся глины. Земля здесь была похожа на мозаику, сложенную безумцем. Трещины напоминали вены на руке старика. Кое-где попадались выбеленные временем кости – останки мулов или верблюдов. Природа здесь не терпела слабости. Все, что умирало, высушивалось до состояния пергамента за считанные дни.
Ощущение времени исчезло. Казалось, этот марш длится вечность. Казалось, они родились на этой дороге и умрут на ней. Прошлое – зеленые луга Англии, прохладные леса Франции, даже грязные улочки Акры – все это казалось сном, выдумкой воспаленного сознания. Реальностью был только жар. Жар, проникающий под веки, даже когда закрываешь глаза. Жар, от которого плавился мозг.
