Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 46 страниц)

Виктор снова пошел к коновязи. Стражники увидели его издалека и… отвернулись. Сделали вид, что не замечают.

Сила. И уверенность.

Виктор набрал еще воды.

Сегодня никто не умрет от жажды в его отряде.

А ночью… ночью он пойдет строить крышу.

Потому что вода спасает тело, а надежда спасает то, чего у него нет, но что так настойчиво ищут в нем другие.

Ночь пришла, как сообщница – в черном плаще, скрывающем лица и намерения. Лагерь, измотанный дневной жарой и эпидемией, погрузился в тревожное забытье. Часовые на вышках боролись со сном, опираясь на копья, а патрули ходили реже, избегая темных углов, где можно было наступить на спящего или мертвеца.

Для Виктора это было идеальное время. Время мародеров и строителей.

Материал нашелся на задворках инженерного парка. Разбитая баллиста, которую так и не починили после обстрела. Массивные дубовые балки, расщепленные камнем, лежали в грязи, никому не нужные. Рядом – остатки телеги с крепкими бортами. И главное – ящик с ржавым железом: скобы, гвозди, обломки цепей.

Виктор двигался бесшумно. Тень среди теней.

Он выбрал три доски. Тяжелые, мореный дуб, способный выдержать удар тарана. Для обычного человека – неподъемная ноша. Для Виктора – просто неудобный груз.

Связал их веревкой. Закинул на плечо. Сверху – мешок с мелкими деревяшками и инструментами (молоток, украденный у плотников, и клещи).

Вес давил на плечо, но это была приятная тяжесть. Тяжесть созидания. Нести смерть легче, но от нее на душе остается нагар. От дерева пахло смолой и старостью, а не кровью.

Путь через «Ничью землю» с таким грузом был рискованным. Приходилось идти медленно, обходя воронки, чтобы не поскользнуться и не наделать шума. Доски скрипели, терлись друг о друга. Звук казался оглушительным в тишине ночи.

Виктор останавливался каждые сто шагов. Слушал.

Ветер. Цикады. Далекий вой шакалов. Патрулей нет. Саладину тоже нужно спать.

Подъем к руинам занял больше времени, чем обычно. Пот заливал глаза, мышцы спины гудели. Ноги скользили по осыпи.

Но вот и арка. Тимьян. Запах дома.

Елена не спала.

Она сидела у входа в расчищенный вчера погреб. Рядом горел маленький костер – угли, прикрытые камнями, чтобы свет не был виден издалека. На углях стоял котелок. Запахло мясным бульоном. Заяц.

Увидев фигуру с ношей, она встала. Нож в руке не появился – она узнала походку. Узнала силуэт, несущий крест из досок.

Виктор сбросил ношу на землю. Глухой стук.

– Дерево, – выдохнул он, вытирая лоб рукавом. – Дуб. Крепкий.

Елена подошла, коснулась шершавой поверхности доски.

– Откуда?

– Баллиста. Она больше не будет убивать. Теперь будет крышей.

– Крыша из оружия… – она покачала головой. – В этом есть ирония.

– В этом есть смысл. Защита вместо атаки.

Виктор не стал терять времени. Ночь коротка.

Он достал молоток. Обмотал боек куском тряпки, чтобы приглушить звук ударов.

– Нужен свет. Ближе.

Елена поднесла плошку с маслом и фитилем. Слабый, дрожащий огонек осветил фронт работ.

Погреб представлял собой каменный мешок, уходящий в склон холма. Стены надежные, кладка еще римская или византийская. Но свод обрушился, оставив зияющую дыру, через которую внутрь попадали дождь и ветер.

Виктор оценил проем. Широкий. Доски лягут впритык.

Он поднял первую балку.

Елена попыталась помочь, подхватить конец.

– Оставь, – буркнул он. – Раздавит. Свети.

Он поднял брус над головой. Мышцы вздулись буграми, разорвав остатки швов на рукавах гамбезона. Ноги уперлись в землю, уходя в грунт на дюйм.

Статика. Рывок. Толчок.

Балка легла на края каменной кладки.

Идеально.

Вторая. Третья.

Основа готова.

Теперь настил.

Виктор работал споро. Он не был плотником, но руки помнили. Память тела хранила навыки десятков жизней. Может, когда-то он строил драккары? Или возводил частоколы вокруг римских лагерей?

Руки знали, как держать молоток. Как забивать гвоздь с одного удара.

Тук. Глухой, мягкий звук. Гвоздь вошел в дуб по самую шляпку.

Тук.

Елена смотрела завороженно. Она видела не солдата. Она видела мастера.

В этом было что-то первобытное. Мужчина строит убежище. Женщина держит огонь. Архетип, вшитый в подкорку человечества.

– Ты умеешь, – тихо сказала она.

– Руки помнят. Голова – нет.

– Может, в прошлой жизни ты был строителем?

– Может. А может, я ломал то, что строили другие, и запомнил, как это устроено.

Он укладывал поперечные доски, куски бортов телеги. Щели забивал мхом и глиной, которую Елена замешивала тут же, в старой корзине.

Работа шла молча. Слова были не нужны. Было дыхание. Был ритм. Было общее дело.

Виктор чувствовал странное спокойствие. Зверь внутри, обычно рычащий и требующий крови, затих. Зверь свернулся калачиком у огня и наблюдал. Ему нравилось.

Оказывается, созидание дает ту же энергию, что и разрушение, только вкус у нее другой. Не металлический и соленый, а теплый и древесный.

Крыша была готова через два часа.

Грубая, некрасивая, собранная из мусора войны. Но прочная.

Виктор проверил на прочность – навалился всем весом. Держит. Даже не скрипнула.

Сверху набросали веток, дерна, камней – для маскировки и тепла.

– Готово, – он спрыгнул вниз, отряхивая ладони.

Елена стояла у входа. Смотрела на новое перекрытие.

– Теперь там сухо, – сказала она. Голос дрогнул. – Спасибо.

– Еще дверь. Нужна дверь.

– Двери нет.

– Сделаю. Завтра. Найду петли.

Она подошла к нему. В руках – глиняная миска.

– Ешь. Суп. Из твоего зайца.

Виктор взял миску. Горячо. Запах мяса и трав ударил в голову, вызывая головокружение.

Он сел прямо на землю, прислонившись спиной к свежей кладке.

Ел жадно, но аккуратно.

Вкус был невероятным. Не пресная лагерная баланда. Настоящая еда. С солью, с луком, с душой.

Елена села рядом. Она не ела – свою долю она, видимо, съела раньше, или оставила на завтра.

Она смотрела, как он ест.

– Вкусно?

– Лучшее, что я ел за сто лет.

Она улыбнулась. На этот раз улыбка коснулась губ.

– Ты не можешь помнить сто лет.

– Я помню голод. Он всегда одинаковый.

Виктор доел. Поставил миску.

Откинулся назад, глядя в перекрытие крыши. Сквозь щели между ветками не было видно звезд. Это было хорошо. Это значило – защита.

– Ты устал, – сказала она.

– Нет.

– Руки дрожат.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы действительно мелко подрагивали. Напряжение отпускало.

– Это пройдет.

– Дай.

Она снова взяла его руку. На этот раз правую. Ту, что держала молоток.

Ее пальцы начали разминать его ладонь. Массировать мышцы, жесткие как камень. Надавливать на точки между костяшками.

Больно. И приятно.

Виктор закрыл глаза.

Мир сузился до ощущения ее рук.

Шершавая кожа прачки. Теплая. Живая.

Она перебирала его пальцы, разглаживала шрамы.

– У тебя красивые руки, Виктор.

Он хмыкнул, не открывая глаз.

– Это руки убийцы. Они большие, грубые и в шрамах.

– Нет. Это руки защитника. Они сильные. Ими можно задушить, да. Но ими можно и укрыть от дождя. Важно не то, какие руки, а то, что они делают. Сегодня они строили дом. Значит, это руки строителя.

Она поднесла его ладонь к своему лицу. Прижалась щекой к тыльной стороне.

Виктор замер. Сердце пропустило удар.

Щека была гладкой, горячей. Он почувствовал, как бьется жилка у нее на виске.

Доверие. Абсолютное, безграничное доверие существа, которое он мог сломать одним движением.

Это доверие пугало больше, чем сотня мамлюков. Оно накладывало ответственность.

– Елена… – хрипло прошептал он.

– Тише. Просто посиди. Ты всегда бежишь. Остановись на минуту.

И он остановился.

Время замерло. Не было войны. Не было Акры. Не было Ричарда и Саладина.

Был только костер, запах тимьяна, вкус заячьего супа и тепло женщины рядом.

Зверь внутри поднял голову, принюхался… и лизнул руку человека. Они стали одним целым. На эту минуту.

– Мне нужно идти, – сказал Виктор через вечность.

– Знаю. Скоро рассвет.

Она отпустила его руку.

Виктор встал. Посмотрел на свою работу. Крыша. Дом.

– Завтра приду. Принесу петли. И… может, одеяло. В лагере есть лишние. Мертвым они не нужны.

– Не бери у мертвых. Принеси себя. Живого.

Она встала, подошла к нему вплотную. Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

– Нагнись.

Он наклонился.

Ее губы коснулись его лба. Там, где был старый шрам от удара мечом.

Поцелуй был легким, как касание крыла бабочки. Но он прожег кожу насквозь.

– Храни тебя Бог, Азраил.

Виктор выпрямился.

Он не знал, что сказать. Слов не было.

Он просто кивнул. Развернулся и шагнул в темноту.

Спуск был быстрым. Ноги несли сами. Но теперь в голове не было пустоты. Там был образ. Крыша. Огонь. Глаза.

И запах.

Он поднес руку к лицу. Рука пахла дымом, деревом и ею.

Этот запах перебивал вонь лагеря, который уже просыпался внизу, готовясь к новому дню убийств.

Виктор шел на войну. Но теперь он знал, куда вернется, когда война сделает перерыв.

У него был дом. Пусть чужой, пусть в руинах, но дом.

И там его ждали.

Лагерь встретил его настороженной тишиной перед рассветом.

Жан спал. Бертран точил меч.

Виктор лег на свое место. Земля была жесткой, но он этого не чувствовал.

Он чувствовал фантомное тепло на своей щеке.

Поцелуй.

Печать.

Приговор одиночеству.

Два дня в лагере пролетели как в горячечном бреду. Штурм откладывался – Ричард ждал попутного ветра для флота или просто изводил Саладина ожиданием. Солдаты маялись от безделья, которое на войне страшнее битвы. От скуки пили все, что горит, играли в кости на последние зубы и дрались до полусмерти.

Виктор жил в режиме двойного существования. Днем – машина, выполняющая приказы, таскающая камни и бревна для осадных башен. Ночью – тень, скользящая через «Ничью землю» к холмам.

Обещание было дано. Дверь.

Петли нашлись на сгоревшей конюшне. Массивные, кованые, почерневшие от огня, но не утратившие прочности. Гвозди выдернуты из обломков кораблекрушения. Доски… с досками было сложнее, но пара хороших дубовых плах исчезла со склада инженеров незамеченной.

Третья ночь.

Луна убывала, прячась за рваными облаками. Темнота была густой, насыщенной влагой – с моря полз туман.

Виктор поднимался по склону. На плече – связка досок, в кармане – железо.

Зверь внутри был спокоен. Он привык к этой тропе. Она стала его территорией, помеченной невидимыми знаками.

Руины встретили запахом дыма. Не гари – уютного дыма очага.

Елена ждала.

Она не сидела у костра. Она стояла у входа в погреб, под новым навесом, который Виктор соорудил прошлый раз. Рука лежала на деревянном столбе, поддерживающем крышу.

Услышав шаги, она не вздрогнула.

– Ты задержался, – тихий голос из темноты.

– Патрули. Пришлось обходить через овраг.

Виктор сбросил ношу. Доски глухо ударились о землю.

– Петли? – спросила она.

– Есть. И скобы.

Он достал железо. Металл звякнул.

Работа началась сразу. Без долгих приветствий. Время было дорого.

Собрать щит двери из отдельных плах. Скрепить поперечинами. Насадить петли. Вбить костыли в каменную кладку проема (самая шумная часть, приходилось бить через тряпку).

Виктор работал споро. Его руки, огромные и грубые, двигались с точностью часового механизма. Елена держала свет – ту же плошку с маслом.

Тени плясали на стенах погреба.

Когда дверь встала на место, Виктор проверил ход. Скрип. Тяжелый, солидный скрип дуба по железу.

– Засов, – сказал он. – Изнутри. Чтобы никто не вошел, пока ты спишь.

Он вытесал паз в камне, подогнал брус.

Теперь это была крепость. Маленькая, но надежная.

– Заходи, – сказала Елена.

Они вошли внутрь.

В погребе было сухо. Запах сырости исчез, сменившись запахом свежего дерева и трав, пучки которых висели под потолком. В углу – лежанка из циновок и овечьих шкур (откуда шкуры? Видимо, старые запасы). Очаг перенесен ближе к входу, дым уходил в щель.

Уют.

Странное, забытое слово. Пещера. Логово. Дом.

Елена поставила светильник на камень.

– Сядь. Ты мокрый.

Виктор действительно взмок. Туман и работа сделали свое дело. Гамбезон пропитался влагой, стал тяжелым.

– Сними, – попросила она. – Я посушу у огня.

Виктор колебался. Снять броню – значит остаться беззащитным. И… открытым.

Под гамбезоном была только нижняя рубаха, рваная, грязная, давно потерявшая цвет.

Но здесь было безопасно. Дверь закрыта. Засов задвинут.

Он расстегнул пряжки. Стянул тяжелую стеганую куртку. Бросил ее в угол.

Остался в рубахе и штанах.

Елена смотрела на него.

Рубаха без рукавов открывала руки. Плечи. Грудь, где ворот был разорван.

Шрамы.

Они покрывали его тело картой боли. Белые полосы, бугристые рубцы, следы ожогов, укусов, лезвий. История войн, записанная на коже.

Но не шрамы привлекли ее взгляд.

Руны.

Темные, синеватые узоры, проступающие под кожей. Они не были наколоты сверху, как татуировки моряков. Они словно росли изнутри, как вены.

Древние знаки. Угловатые, резкие. Футарк? Или что-то старше?

Елена подошла ближе. Протянула руку.

– Что это?

– Память, – глухо ответил Виктор.

– Чья?

– Не моя. Того, кто меня сделал.

Она коснулась руны на предплечье. Знак «Тейваз» – копье, победа, жертва.

Прикосновение было легким, но кожа под пальцем отозвалась.

Руна дрогнула.

Она не просто была нарисована. Она жила. Темная линия чуть сместилась, словно змея под водой. Пульсация.

Елена отдернула руку. Глаза расширились.

– Оно… шевелится.

– Оно дышит. Пока я жив.

– Ты… меченый? – шепот. В нем не было отвращения, только страх перед неведомым. – Это метка Дьявола?

– Дьявол не умеет писать на таком языке. Это Север. Старые боги. Мертвые боги.

– Они защищают тебя?

– Они держат меня здесь. Не дают уйти.

Елена смотрела на узоры. Они покрывали руки, уходили на шею, прятались под рубахой на груди. Сеть. Клетка. Или броня?

– Больно? – спросила она.

– Всегда. Фоном. Как звон в ушах. Я привык.

Она снова протянула руку. Смелость или безумие?

Положила ладонь на самое скопление знаков – на бицепс.

Тепло.

Руны под ее рукой начали бледнеть. Синева уходила, растворялась, словно чернила в воде. Пульсация замедлилась. Успокоилась.

Виктор выдохнул. Плечи опустились.

Боль, вечная, привычная боль, которую он перестал замечать, вдруг утихла. Тишина в теле.

– Как ты это делаешь? – хриплый вопрос.

– Я ничего не делаю. Я просто держу.

Она смотрела ему в лицо. Снизу вверх.

– Ты горячий. Как печь.

– Реактор. Внутри горит огонь. Он сжигает все – раны, болезни, время.

– И душу?

– Душу он сжег первой. Топливо для старта.

Елена покачала головой.

– Нет. Пепел не строит дома. Пепел не носит воду. Огонь горит, но кто-то подбрасывает дрова.

Она убрала руку. Руны снова потемнели, налились силой. Боль вернулась, но теперь она казалась острее, потому что было с чем сравнить.

– Я сварила отвар, – сказала она, отходя к очагу. – Из мака и пустырника. Тебе нужно спать.

– Я не сплю здесь.

– Дверь закрыта. Я буду сторожить. Спи.

Она налила темную жидкость в чашу.

– Пей. Это заглушит огонь. На время.

Виктор взял чашу. Запах горький, земляной.

Доверие.

Он выпил залпом.

Горечь обожгла горло.

Он лег на шкуры. Жестко, но теплее, чем на земле.

Елена села рядом, на пол. Взяла веретено. Начала прясть нить из клочка шерсти. Монотонное движение. Жужжание.

Виктор смотрел на нее. Веки тяжелели.

Мак действовал быстро на его метаболизм? Или нет? Обычно яды сгорали мгновенно. Но это… это было из ее рук.

Мир поплыл.

Сон пришел не черным провалом, а видением.

Снег. Белый, чистый снег. Не серый от пепла, как в Акке.

Горы. Высокие, острые пики.

Он стоит на вершине. Ветер рвет плащ. Холодно. Но холод не враг, холод – брат.

Рядом кто-то есть. Женщина?

Белые волосы. Смех, похожий на звон колокольчика.

«Виктор…» – зовет она.

Нет. Не Виктор. Другое имя. Длинное, гортанное.

Он пытается вспомнить. Пытается повернуться.

Но ноги вросли в лед.

А внизу, в долине, горит огонь. Зеленый огонь. И из огня выходят люди.

Нет, не люди. Тени. С красными крестами на плащах.

Они идут убивать ту, что смеется.

Он рвется с места. Лед трещит. Руны на теле вспыхивают огнем, прожигая плоть…

– Виктор!

Резкий толчок.

Виктор открыл глаза. Рывок – он уже сидит, рука сжимает горло того, кто его разбудил.

Инстинкт.

Елена.

Ее глаза расширены от ужаса. Она хрипит. Его пальцы сжимают ее шею.

Стальные тиски.

Секунда на осознание.

Виктор разжал руку. Отшатнулся, вжимаясь спиной в каменную стену.

– Господи… – выдохнул он. – Прости.

Елена откашлялась, потирая шею. На коже остались красные пятна.

– Ты кричал, – просипела она. – И бился. Я испугалась, что ты расшибешь голову о стену.

– Не буди меня. Никогда не трогай спящего зверя.

– Я запомню.

Она не ушла. Не убежала.

Подошла к нему. Села напротив.

– Что ты видел?

– Прошлое. Или будущее. Ад.

– Это был снег? Ты кричал на языке, которого я не знаю. Это было похоже на ветер в скалах.

Виктор посмотрел на свои руки. Они дрожали.

– Северный язык. Древний. Я забыл его. Но во сне вспомнил.

– Ты звал кого-то. «Астрид»? Или «Ингрид»?

– Не помню.

Ложь. Имя застряло занозой в мозгу. Но произносить его – значит признать, что оно реально.

Елена взяла его руку. Снова. Несмотря на то, что минуту назад эта рука чуть не убила ее.

– Ты не демон, Виктор. Демоны не плачут во сне.

– Я плакал?

– Да.

Она коснулась его щеки. Палец был влажным.

Слеза.

Соленая вода. Такая же, как море.

Виктор стер влагу резким движением. Стыд. Солдат не плачет. Солдат терпит.

– Это мак. Дурман.

– Это душа. Она болит.

Внезапно снаружи раздался звук.

Вой.

Не шакал. Рог.

Сигнал тревоги. Далекий, приглушенный стенами, но отчетливый.

Три коротких, один длинный.

Лагерь. Общий сбор. Атака? Или штурм?

Виктор замер. Статика вернулась мгновенно. Сон слетел, как шелуха.

– Рог, – сказал он.

– Слышу.

– Мне надо идти.

– Сейчас? В темноте?

– Если это штурм – я нужен там. Если я не приду – меня объявят дезертиром. А дезертиров вешают.

– Останься. Пережди. Пусть воюют без тебя.

– Не могу. Мое место там.

Он схватил гамбезон. Натянул его рывком. Пальцы быстро застегнули пряжки. Фальшион на пояс.

– Я вернусь, – бросил он. – Закрой дверь. На засов. Никому не открывай.

– Даже тебе?

– Мне – по голосу. Или по стуку. Три раза.

Он подошел к двери. Отодвинул засов. Дубовая створка открылась бесшумно (смазал жиром петли).

Ночь. Туман. Звук рога повторился. Настойчивее.

Виктор обернулся.

Елена стояла посреди погреба. Маленькая фигурка в свете угасающей лампы. На шее – красные следы от его пальцев.

Метка. Его метка.

Зверь зарычал внутри от ненависти к самому себе. Он причинил боль тому, кого хотел защитить.

– Прости за шею, – глухо сказал он.

– Заживет. Твоя мазь поможет.

Она улыбнулась. Слабо.

– Иди, Азраил. Лети на войну. Но помни дорогу назад.

Он кивнул. Шагнул в туман.

Спуск был бешеным. Он не шел – он летел вниз, перепрыгивая через камни, скользя по осыпи.

Рог звал. Война звала.

Но в ушах стоял не звук трубы, а ее шепот. И ощущение ее кожи под пальцами.

Он бежал не от нее. Он бежал за нее. Чтобы война осталась там, внизу, у стен, и не поднялась на эти холмы.

Когда он добрался до «Ничьей земли», рассвет уже начинал разбавлять чернила ночи серым.

Лагерь гудел. Огни, факелы, топот тысяч ног.

Виктор проскользнул через периметр. Часовых на старом месте не было – все ушли на сбор.

Он добрался до своей стоянки.

Пусто.

Вещи разбросаны. Костер затоптан.

Отряда нет.

– Эй! – окрик сзади.

Патруль. Трое. Сержант в кирасе.

– Стоять! Кто такой?

– Виктор Крид. Второй пехотный.

– Где шлялся, солдат? Твой отряд ушел на построение час назад.

– Я… был в нужнике. Живот прихватило.

– В нужнике? В полном вооружении?

Сержант подошел ближе. Факел осветил лицо Виктора. Грязь, пот, расширенные зрачки.

– Ты дезертир, парень. Я тебя вижу насквозь. Пытался свалить под шумок?

– Нет. Я здесь. Я готов к бою.

– Готов он… В кандалы его! И к маршалу. Пусть разбираются.

Двое солдат шагнули к Виктору. В руках веревки.

Виктор оценил ситуацию.

Убить их? Легко. Три секунды.

Но тогда – бега. Вне закона. Охота. И путь к Елене будет отрезан – приведет погоню к ней.

Нельзя.

Нужно терпеть.

Он медленно поднял руки.

– Вяжите. Я не бежал.

Веревки врезались в запястья. Туго. Прямо по рунам.

Руны вспыхнули холодом, но Виктор подавил их сияние усилием воли. Не сейчас.

Его потащили через лагерь. Мимо рядов солдат, готовящихся к штурму.

Взгляды. Презрение. «Трус». «Предатель».

Ему было все равно.

Он знал правду.

Он построил дом. Он закрыл дверь. Она в безопасности.

А здесь… здесь просто грязь. Грязь смывается.

Их привели на плац перед шатром командования. Там уже стоял столб. Позорный столб.

У столба – Бертран. Сержант был мрачнее тучи.

Увидев Виктора, он сплюнул.

– Я думал, ты умнее, здоровяк. Сбежать перед штурмом?

– Я не бежал. Я ходил… молиться.

– Молиться? В холмы? К сарацинам?

Бертран подошел вплотную.

– Я тебя прикрывал, Виктор. Два дня прикрывал. Но сегодня перекличку делал сам рыцарь-командор. Тебя не было.

Сержант понизил голос.

– Теперь будет порка. Показательная. Чтобы другим неповадно было. Терпи. Если закричишь – добьют.

Виктор кивнул.

– Я выдержу.

Его привязали к столбу. Лицом к дереву. Руки вверх.

Рубаху сорвали. Спина обнажилась.

Толпа затихла.

Все увидели спину.

Это была не спина человека. Это была карта ада. Шрамы переплетались, накладывались друг на друга. Следы плетей, мечей, когтей, огня. Места живого не было.

И руны. Вдоль позвоночника. Темные, пульсирующие.

– Господи Иисусе… – прошептал палач, стоявший с кнутом. – Куда тут бить? Тут бить некуда.

– Бей, – приказ офицера. – Пятьдесят ударов.

Свист.

Удар.

Кожа лопнула. Кровь брызнула.

Виктор не вскрикнул. Он уперся лбом в дерево.

Боль?

Нет. Это не боль. Боль – это видеть ее слезы. Боль – это сжимать ее горло.

А это – просто физика. Удар. Разрыв тканей. Регенерация.

Он сосредоточился на запахе.

Рута. Пучок в воротнике (оставшемся на земле с гамбезоном). Нет, запах остался в памяти.

И запах ее рук. Арника.

Он закрыл глаза и ушел туда. В погреб. Под новую дубовую крышу.

Пусть бьют оболочку. Зверь далеко. Зверь дома.

Свист. Удар. Свист. Удар.

Толпа считала.

Десять. Двадцать. Тридцать.

Спина превратилась в месиво.

Но Виктор стоял. Ноги не подгибались.

На сороковом ударе палач остановился. Устал.

– Добивай! – крикнул офицер.

Палач замахнулся.

И тут Виктор поднял голову.

Он повернул лицо к толпе.

Глаза горели. Синим. Ярко. Как два маяка в тумане.

Кровь текла по спине, но раны… раны уже закрывались. Прямо на глазах. Мясо срасталось. Кожа стягивалась.

Толпа ахнула.

– Демон! – крикнул кто-то.

Офицер побледнел.

– Хватит! – его голос сорвался. – Отвязать! В строй! В первый ряд! Пусть кровью искупит!

Виктора отвязали. Он стоял в луже собственной крови, но спина была целой. Только свежие красные полосы.

Он поднял свою рубаху. Надел. Молча.

Поднял гамбезон.

Подошел к Бертрану.

– Я готов, сержант. Где моя лопата?

Бертран смотрел на него с ужасом.

– Ты… ты не человек, Виктор.

– Я солдат. Ведите на стену.

Он пошел к строю. Люди расступались, как от прокаженного.

Жан «Крыса» стоял в заднем ряду, плача.

Виктор прошел мимо него. Подмигнул.

– Не реви. Дверь крепкая.

Жан не понял про дверь. Но понял, что Виктор жив.

Рог затрубил снова. Длинный, протяжный звук.

Штурм.

Огромные осадные башни двинулись к стенам Акры.

Виктор шел в первом ряду. В руке фальшион. В сердце – покой.

Он выжил под кнутом. Он выживет и под стрелами.

Потому что ему нужно вернуться.

Там, в холмах, стынет суп. И ждет женщина с синяками на шее.

И это важнее, чем все крестовые походы мира.

Спина горела. Не от боли – от жизни. Под грубой тканью рубахи, пропитанной засохшей сукровицей, происходила бурная, невидимая глазу работа. Порванные мышцы сплетались заново, лопнувшая кожа стягивалась, формируя новые, жесткие рубцы поверх старых. Этот зуд, знакомый до тошноты, был единственным напоминанием о том, что еще час назад палач старательно превращал плоть в фарш. Для любого другого полсотни ударов кнутом означали бы смерть от шока или месяц гниения в лазарете. Для Виктора это было лишь временным неудобством. Разминкой перед настоящим делом.

Армия текла к стенам Акры. Живая река из железа, грязи и страха. Тысячи сапог месили песок, поднимая тучи пыли, которая оседала на доспехах серым налетом. Грохот стоял такой, что земли не было слышно – только лязг металла, скрип колес и глухой, утробный гул барабанов. Ритм. Тум… Тум… Тум… Сердцебиение войны, загоняющее в транс, заставляющее забыть о том, что ты человек, и превратиться в функцию. В единицу, задача которой – дойти и умрать.

Виктор шагал в первой шеренге штурмового отряда. Место смертников. Место тех, кто должен принять на себя первый залп, упасть и стать мостом для остальных.

Он не чувствовал страха. Только сосредоточенность. Рука лежала на рукояти фальшиона, пальцы привычно перебирали оплетку. В воротнике гамбезона, там, где был зашит пучок руты, теплился запах. Горький, пряный. Он перебивал вонь немытых тел и страха, исходящую от соседей.

Жан «Крыса» семенил рядом, стараясь держаться в тени гиганта. Парень был зелен лицом. Его трясло. Зубы выбивали дробь, которую не мог заглушить даже грохот барабанов.

– Мы не дойдем… – шептал он, глядя на вырастающую впереди громаду стен. – Они сожгут нас. Как тех, в башне. Я не хочу гореть, Виктор. Я хочу домой. К маме.

Виктор не поворачивал головы. Взгляд уперт вперед, на зубцы «Проклятой Башни», где уже суетились крошечные фигурки лучников.

– Дома нет, – голос звучал ровно, как скрежет жерновов. – Есть только здесь. Смотри под ноги. Держи щит выше.

– Щит не спасет от масла!

– Спасет вера.

– В Бога?

– В то, что ты должен вернуться.

Жан всхлипнул, споткнулся, но удержался, схватившись за локоть Виктора. Рука гиганта была твердой, как камень. Опора. Единственная точка стабильности в мире, который рушился.

Впереди возвышалась осадная башня. «Громовержец». Чудовищное сооружение из дерева и сырых бычьих шкур, высотой в пять этажей. Она скрипела, раскачивалась на огромных колесах, которые толкали сотни людей и волов. Это был ковчег смерти. В его чреве ждали своего часа рыцари, арбалетчики, саперы. И они – пушечное мясо.

Вход в башню напоминал пасть левиафана. Темнота, запах прелой соломы, пота и мочи. Солдаты набивались внутрь, как сельди в бочку. Теснота была такой, что нельзя было поднять руку. Дышать приходилось через раз.

Виктор вошел последним из своего десятка. Его широкие плечи заполнили проход.

Сержант Бертран стоял у входа, подгоняя бойцов древком копья.

– Шевелись, мясо! Быстрее! Саладин ждать не будет!

Увидев Виктора, сержант замер. В глазах старого вояки мелькнуло что-то странное. Не привычное презрение, не злость. Опасение. Почти суеверный ужас. Он видел спину Виктора у столба. Видел кровь. А теперь видел, как этот «человек» стоит прямо, не горбится, не морщится от боли, и несет на себе тяжесть полного доспеха и щита.

Бертран отвел взгляд. Сплюнул, но без прежнего азарта.

– Лезь наверх, Крид. Третий ярус. И… прикрой малого. Он от страха совсем поплыл.

Виктор кивнул.

– Прикрою.

Лестница внутри башни была крутой, шаткой. Ступени скользкие от грязи. Подъем в полной выкладке в такой давка был пыткой. Люди ругались, били друг друга локтями, щитами. Кто-то упал, его тут же затоптали, не заметив. Вверх. Только вверх. Ближе к небу, откуда скоро польется огонь.

Третий ярус. Площадка с бойницами, затянутыми мокрыми шкурами. Здесь пахло сыростью и плесенью. Сквозь щели пробивались лучи солнца – тонкие, пыльные спицы света, в которых танцевали пылинки.

Виктор занял место у самой аппарели – откидного моста, который должен будет упасть на стену. Самое опасное место. Когда мост упадет, они окажутся лицом к лицу с гарнизоном. Первые секунды боя решат все.

Жан вжался в угол рядом с ним, закрыв голову руками.

– Я не могу… не могу…

Виктор положил руку ему на шлем. Тяжело. Весомо.

– Дыши.

– Я умру…

– Не сегодня.

– Откуда ты знаешь?

– Я починил дверь.

Жан поднял глаза. В полумраке его лицо было белым пятном.

– Какую дверь?

– В холмах. Дубовую. С засовом.

Виктор говорил спокойно, буднично. Словно они обсуждали хозяйственные дела, а не стояли в шаге от мясорубки.

– Там сухо. И есть очаг. И суп. Если ты умрешь, кто будет есть суп?

Жан моргнул. Безумие в глазах чуть отступило. Бытовая деталь – суп, дверь – зацепила сознание, выдернула из пучины паники.

– Суп… с мясом?

– С зайцем.

– Ты оставил мне?

– Оставил.

Башня дернулась. Скрип колес усилился, перейдя в стон. Движение. Медленное, неотвратимое. Пол под ногами вибрировал.

Снаружи началось.

Глухие удары о шкуры. Камни. Стрелы. Стук, похожий на град по крыше.

– Держаться! – заорал офицер где-то наверху. – Щиты!

В щель бойницы влетел арбалетный болт. Пробил шкуру, вонзился в горло солдата, стоявшего напротив Виктора. Хрип. Бульканье. Тело сползло по стене.

Никто не двинулся. Места не было. Мертвец остался стоять, подпираемый живыми.

Виктор смотрел на щель, через которую влетел болт.

Там, за этой тонкой преградой, был мир огня. А здесь, внутри, пахло рутой.

Он закрыл глаза на секунду.

Вызвал образ.

Не стены. Не кровь.

Руки. Женские руки, разминающие его ладонь. Тепло. Запах арники.

«Ты не демон. Демоны не плачут».

Зверь внутри заворчал. Ему не нравилась эта сентиментальность перед боем. Зверь хотел ярости. Адреналина.

«Тихо, – приказал Виктор. – Ярость будет. Потом. Сейчас нужен покой. Холодный рассудок».

Он чувствовал, как заживают последние рубцы на спине. Кожа натянулась, стала целой. Энергия, потраченная на исцеление, требовала выхода. Тело гудело, как натянутая тетива.

– Виктор, – шепот Жана. – Если… если я не дойду…

– Дойдешь.

– Но если… возьми мой амулет.

Парень сунул ему в руку что-то маленькое, костяное. Куриная лапка, обмотанная нитками.

– Он счастливый. Мать дала.

Виктор сжал талисман в кулаке. Глупость. Суеверие. Мусор.

Но он сунул его в карман, туда, где лежали гвозди от двери.

– Заберешь сам. Вечером.

Удар.

Страшный грохот сотряс башню. Она накренилась, застонала всеми своими балками. Попадание камня из требушета. Где-то внизу треснула опора.

Люди повалились друг на друга. Крики ужаса.

– Горим! – завопил кто-то снизу. – Масло!

Дым пополз сквозь щели в полу. Едкий, черный.

– Стоять! – голос Виктора перекрыл панику.

Он не кричал. Он рычал. Глубоко, из диафрагмы. Звук, от которого вибрировали кости.

– Кто дернется назад – убью сам. Вперед! Только вперед! Там воздух!

Башня выровнялась. Продолжила движение. Видимо, колеса устояли.

Свет в щелях стал ярче. Стена приближалась.

Уже слышны были крики со стен. Арабская речь. Молитвы к Аллаху. Звон металла.

Виктор проверил щит. Крепко сидит на руке. Фальшион свободен.

Он посмотрел на свои руки. Те самые, которые вчера строили крышу.

Сегодня они будут разрушать.

Это был вечный цикл. День и ночь. Вдох и выдох. Жизнь и смерть.

Елена была права. У него две стороны. И одна не может существовать без другой. Чтобы защитить дом в холмах, нужно сжечь дом здесь.

Аппарель дрогнула. Цепи загремели, разматываясь.