Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 46 страниц)
Глава 5
Врата Ада (Прибытие в Акру)
Море сдалось. Синяя бездна, державшая деревянную скорлупу в холодных ладонях недели напролет, отступила. Вода изменила цвет. Прозрачная лазурь сменилась густой серостью, словно в океан вылили содержимое тысяч выгребных ям и смешали с пеплом погребальных костров. Волна больше не билась о борт с веселым рокотом – она тяжело, маслянисто шлепала, оставляя на дереве жирные разводы.
Запах ударил раньше, чем глаза увидели берег.
Ветер здесь не освежал. Горячий, плотный, осязаемый, он бил в лицо мокрой, грязной тряпкой. Воздух пропитался не солью и йодом, а сладковатым тленом, горелым мясом и пряностями, смешанными с засохшей кровью. Так пахнет вскрытое брюхо огромного зверя, гниющего на солнцепеке. Так пахнет бойня, которую забыли смыть перед приходом гостей. Вонь забивала легкие, оседала привкусом меди на языке.
На палубе воцарилась тишина. Матросы, еще час назад горланившие песни, смолкли, вцепившись в канаты. Солдаты, бахвалившиеся скорой победой, жались к фальшбортам. Смех умер. Остался только скрип снастей, стон корабельного корпуса и далекий, низкий гул, от которого вибрировала диафрагма.
Виктор стоял на носу. Неподвижный. Глыба, вытесанная из гранита, одетая в задубевший от соли гамбезон. Плечи расправлены, шея напряжена, но голова не поворачивается. Взгляд устремлен вперед, сквозь дрожащее марево жары. Ледяные голубые глаза не щурились от солнца, не слезились от едкого дыма. Они сканировали горизонт. Впитывали угрозу.
Акра.
Город вырастал из воды чудовищным наростом. Стены – высокие, из желтого песчаника, почерневшего от копоти. Зубцы раскрошены, кладка местами обрушена, зияет провалами, словно выбитыми зубами в черепе великана. Но стены стояли. Вокруг них кипела жизнь, похожая на копошение личинок в ране. Десятки тысяч людей. Осадные башни, ползущие к укреплениям, как деревянные големы. Катапульты, выбрасывающие в небо камни.
Даже с расстояния полета стрелы чувствовалась дрожь земли. Это не был шум прибоя. Это был крик тысяч глоток, лязг металла, треск ломающихся балок. Акра не молчала. Она выла.
Справа, у кромки прибоя, где волны лениво лизали грязный песок, громоздилось кладбище кораблей. Выброшенные штормами, сожженные греческим огнем, разбитые таранами. Почерневшие ребра шпангоутов торчали из воды, как пальцы утопленников, молящих о спасении. Жирные чайки и черные вороны сидели на останках мачт, высматривая добычу. Иногда птица срывалась вниз, выхватывая из мутной пены что-то бледное, разбухшее. Кусок плоти.
Жара навалилась тяжелым одеялом. Шерсть гамбезона мгновенно промокла, прилипла к спине. Пот тек по лбу, разъедая глаза солью, скатывался по шраму на щеке, терялся в жесткой щетине. Воздух дрожал. Казалось, протяни руку – и обожжешься о само пространство. Европа осталась в другой жизни, в холодном сером сне. Здесь мир был четким, ярким и смертельным. Золото песка, синева неба, чернота гари и красный цвет. Красного было много. Даже паруса проходящих мимо галер казались окровавленными в лучах беспощадного солнца.
Рядом раздался сдавленный всхлип, переходящий в кашель. Жан «Крыса», мелкий, жилистый паренек с лицом грызуна, перегнулся через борт. Его рвало. Скудный завтрак отправлялся в море. Плечи под грязной рубахой тряслись. Вид Акры ломал и более крепких людей. Слишком густая концентрация смерти на дюйм пространства.
Виктор не шелохнулся. Лишь чуть сместил вес, компенсируя качку. Дерево под сапогами вздрогнуло – где-то на берегу сработал требушет. Глухой удар, похожий на стук сердца под землей. Через мгновение над стенами города поднялось облако пыли. Камень нашел цель.
Взгляд скользнул по линии берега. Лагерь крестоносцев. Не стройные ряды шатров, как на картинках в хрониках, а трущобы. Хаос из рваных навесов, гнилых циновок, землянок, вырытых прямо в песке. Грязь. Даже отсюда видно, как между жилищами текут ручьи нечистот. Люди жили в этом, ели в этом, умирали в этом. Знамена королей – Франции, Иерусалима, Австрии – висели вялыми тряпками, покрытыми слоем серой пыли. Блеск рыцарства померк, стерся, сожрался коррозией и вшами. Осталась только злобная воля вгрызаться в камень.
Внимание зацепилось за движение у «Проклятой Башни». Огромная осадная конструкция, обитая сырыми шкурами, медленно подползала к стене. Вокруг нее суетились крошечные фигурки. Со стен плеснули чем-то черным. Вспышка. Яркая, белая, затмевающая солнце. Пламя не взвилось вверх, оно потекло жидким потоком, как лава, охватывая башню. Шкуры не спасли. Дерево занялось мгновенно. Крик долетел с опозданием – вой сотен людей, сгорающих заживо в деревянной ловушке.
Зрачки Виктора сузились в точки. В груди, где у людей живет страх, шевельнулось холодное узнавание. Память тела. Жар. Треск кожи. Запах паленых волос. Это уже было. Тысячу раз. Осады, штурмы, горящие города. Менялись имена богов, менялась форма шлемов, но огонь жрал плоть одинаково жадно.
Рука, тяжелая, в шрамах, легла на рукоять фальшиона. Пальцы привычно погладили потертую кожу. Холод металла успокаивал. Единственная правда в мире лжи. Железо не предает. Железо просто делает работу – отделяет живое от мертвого.
Корабль дернулся, замедляя ход. Паруса опали – команда убирала полотна. Судно входило в бухту, лавируя между затопленными остовами. Детали берега стали видны пугающе отчетливо.
Лица. Серые, обтянутые пергаментной кожей черепа. Запавшие глаза. Рты, открытые в немом крике. Кто-то тащил носилки, с которых капало темное. Кто-то стирал в прибое окровавленную тунику, окрашивая воду в розовый. Кто-то лежал лицом в песок, и по нему ползали мухи. Тучи мух. Черное, гудящее облако, висящее над берегом.
– Господи… – прохрипел Жан, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Куда мы попали? Это не Святая Земля. Это задница дьявола.
Ответа не последовало. Слова здесь не имели веса.
Виктор медленно повернул голову. Хруст позвонков прозвучал сухо, громко, как выстрел. Жан отшатнулся. В глазах «Крысы» мелькнул суеверный ужас. Он знал спутника месяцы, видел его силу, но привыкнуть к этой мертвой статике не мог. От гиганта веяло холодом склепа. Жан схватился за амулеты на шее.
Корабль подходил к пирсу – наспех сколоченному настилу из обломков. На досках толпились встречающие. Интенданты, калеки, маркитанты. Одежда – лохмотья всех мастей. Сюрки с крестами, арабские халаты, мешковина. В котле войны границы стирались. Оставались только хищники и мясо.
На краю пирса стоял рыцарь. Госпитальер. Полный доспех, несмотря на пекло. Белый плащ с крестом заляпан грязью. Он опирался на двуручный меч и смотрел на корабли не с надеждой, а с усталостью мясника. Новые дрова для костра. Свежая кровь для песка.
Снова грохот. Огромный камень, пущенный со стены, перелетел передовые укрепления и рухнул в воду в сотне ярдов от борта. Столб брызг взметнулся выше мачт. Корабль качнуло. Кто-то упал. Крики, ругань сержантов.
Виктор не пошатнулся. Ноги вросли в палубу. Вода стекала по лицу, но он не вытирал ее. Взгляд прикован к месту падения снаряда. Круги на воде разошлись и исчезли. Камень ушел на дно. Навсегда. Так уйдут и эти люди. Никто не вспомнит имен. Никто не найдет костей. Море и песок поглотят всё.
Скрежет металла. Якорь пошел вниз. Цепь гремела, вырываясь из клюза, унося надежду на возвращение. Путь окончен. Дороги назад нет. Корабли за спиной – иллюзия. Отсюда уходят либо победителями, либо мертвецами.
Сержант Бертран, старый пень со сломанным носом, появился на баке. Жевал лакрицу, сплевывая черную слюну под ноги. В глазах – скука.
– Строиться! – рявкнул он тихо, но слышно было каждому. – Хватит пялиться, девочки. Курорт закрыт. Собирайте манатки. Кто забудет копье – буду драть тем, что останется.
Суета. Лязг железа, топот, тяжелое дыхание. Воздух сгустился от запаха пота и страха.
Виктор проверил снаряжение. Застежки гамбезона – на месте. Пояс затянут. Нож в сапоге. Фальшион свободен в ножнах. Булава на бедре. Щит – простой, деревянный, обитый кожей. Расходный материал.
Руны под кожей на руках налились тяжестью. Не светились, но пульсировали в такт барабанам Акры. Война звала. Древний голод просыпался. Кровь густела, сердце замедлялось, подстраиваясь под ритм бойни. Мышцы натягивались, как канаты.
Сходни прогнулись под весом сотен ног. Внизу, на пирсе, толчея стала невыносимой. Запахи усилились стократно. К гари добавился смрад гниющих водорослей и дешевого вина.
Земля под ногами казалась зыбкой. Песок. Вездесущий, проникающий в сапоги. Жан споткнулся, вцепился в локоть Виктора. Рука гиганта осталась каменной опорой.
– Не отставай, – голос Виктора прозвучал скрежетом камней.
Проход через лагерь стал экскурсией по аду. Картины быта. Солдаты играют в кости у кучи навоза. Одноногий калека смеется, выигрывая монету. Грязный священник орет проповедь в пустоту. Лекари режут кого-то в палатке – крик тонет в звоне кузнечных молотов.
Везде грязь. Липкая, смешанная с кровью и нечистотами. Она чавкала, пытаясь засосать. Мухи лезли в глаза, в нос, в рот. Хозяева этого места. Люди – лишь корм.
Остановка у распределительного шатра. Выцветший флаг Ричарда. Писарь, желтый, тощий, состоящий из желчи и чернил, не поднял головы.
– Имена? Отряд?
Бертран сплюнул на сапог писарю.
– Йоркское ополчение. Пополнение для второго пехотного. Тридцать голов. Вроде с руками.
Писарь чиркнул пером. Муха ползала по лысине.
– Второй пехотный на рытье траншей. Восточный сектор. Инструмент у интенданта. Следующий.
Траншеи. Самая грязная работа. Копать землю под обстрелом, по колено в дерьме. Жан застонал.
– Лопаты? Мы ехали сюда махать лопатами?
Виктор молчал. Меч, топор, лопата – без разницы. Инструмент. Земля примет всех. Цикл. Закопать, откопать.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет воспаленной раны. Стены Акры стали фиолетовыми тенями. Голос муэдзина поплыл над полем. Чужой, гортанный призыв. В ответ ударили колокола походных церквей. Звуки смешались в какофонию ненависти.
Виктор вдохнул горячую пыль. Татуировки зудели. Зверь внутри принюхивался. Запах крови был свежим. Здесь его накормят.
Шаг вперед. Вглубь лагеря. Статика исчезла. Появилась цель. Идти. Копать. Убивать. Выживать. Никаких вопросов. Никаких надежд. Только путь.
Вдалеке ухнул требушет. Земля вздрогнула, приветствуя гостя. Приветствуя Бессмертного. Акра ждала. И она дождалась.
Приказ писаря был только началом. Бумага с печатью не давала ни койки, ни куска хлеба, ни гарантии дожить до утра. Она лишь указывала направление: «Восточный сектор». Два слова, означавшие путь через самое дно преисподней.
Отход от пирса напоминал попытку плыть против течения в реке из человеческих тел. Толпа не расступалась. Она была плотной, вязкой субстанцией, состоящей из потных спин, локтей, рюкзаков и древков копий. Крики на дюжине языков сливались в сплошной гул, от которого закладывало уши. Французская картавая речь мешалась с лающим немецким, певучей итальянской бранью и гортанными проклятиями на арабском – пленные и перебежчики тоже были частью этого хаоса.
Земля под ногами исчезла окончательно. Вместо нее хлюпало месиво. Смесь песка, глины, выплеснутых помоев, навоза и крови превратилась в черный, жирный клейстер. Сапоги увязали по щиколотку. Каждый шаг требовал усилия, каждый рывок сопровождался чмокающим звуком, словно болото не хотело отпускать добычу. Вонь стояла такая, что воздух казался твердым. Дышать приходилось через рот, ощущая на зубах привкус разложения.
Виктор шел первым. Ледокол в море плоти. Плечи работали как таран. Не грубо, не агрессивно – просто неотвратимо. Встречные потоки людей разбивались о его массивную фигуру, обтекали стороной, оставляя пространство за спиной, в кильватере которого семенил Жан. «Крыса» жался к широкой спине гиганта, как к единственной стене, способной защитить от безумия. Его глаза бегали, руки нервно ощупывали пояс, проверяя кошель и нож.
Лагерь не был просто стоянкой войска. Это был город, выросший из отчаяния и мусора. Шатры стояли вплотную друг к другу, веревки переплетались в паутину, о которую постоянно спотыкались прохожие. Здесь не было улиц – только узкие проходы, петляющие между кучами гниющих отбросов. Жилища поражали уродливым разнообразием. Рядом с почерневшим от копоти рыцарским шатром, украшенным линялым гербом, мог стоять навес из пальмовых листьев или нора, вырытая в земле и накрытая куском парусины.
Контрасты били по глазам. Богатство и нищета здесь спали в одной луже.
Проход мимо рынка маркитантов заставил ноздри дрогнуть. Запах изменился. Смрад нечистот на секунду отступил перед густым, дурманящим ароматом восточных специй. Шафран, зира, перец, корица – запахи, стоившие в Англии целое состояние, здесь висели в воздухе тяжелым облаком, маскируя вонь гнилого мяса. Торговля шла прямо на земле. На расстеленных коврах, многие из которых были забрызганы бурыми пятнами, лежали горы добра. Серебряные кубки, золотые цепи, шелковые ткани, расшитые жемчугом, соседствовали с мешками черствых сухарей и бочонками мутной воды.
Вода стоила дороже золота.
Маленький, смуглый торговец с одним глазом (второй был зашит грубыми стежками) взвешивал на весах сушеный инжир. На другой чаше весов лежало серебряное кольцо с рубином. Торговец покачал головой, требуя добавить. Покупатель – рыцарь в ржавой кольчуге, с лицом, покрытым язвами цинги, – сплюнул кровью и бросил на весы еще и кинжал с костяной рукоятью. Сделка состоялась. Горсть инжира за фамильные ценности. Жизнь здесь измерялась в глотках и калориях, а не в каратах.
Жан замедлил шаг. Его взгляд приклеился к прилавку, где лежали кинжалы. Тонкие, изогнутые, дамасской стали, с узорами, похожими на струи воды. Рука «Крысы» дернулась, пальцы сами собой сложились в щепоть. Рефлекс вора, который не могли вытравить ни война, ни страх божий.
Тяжелая рука легла ему на плечо. Не сжала – просто легла, весом в пару пудов. Виктор не смотрел на него, не останавливался. Давление руки было безмолвным приказом: «Иди». Жан вздрогнул, сглотнул и отвел глаза от блестящей стали. Здесь за кражу не сажали в тюрьму. Здесь отрубали руку и прижигали культю кипящей смолой, если было настроение тратить дрова. А чаще просто вешали на ближайшем осадном орудии.
Они прошли мимо лазарета госпитальеров. Длинный шатер, стены которого были подняты для проветривания, но это не помогало. Оттуда несло сладковатым запахом гангрены и старой мочой. Ряды соломенных тюфяков уходили в полумрак. На них лежали, сидели, корчились люди. Бинты, когда-то белые, стали черными или бурыми. Стоны сливались в единую, монотонную молитву боли. Монахи в черных рясах с белыми крестами сновали между рядами, раздавая воду и утешение, но воды было мало, а утешение не спасало от дизентерии.
У входа в лазарет гора трупов росла быстрее, чем ее успевали вывозить. Тела, завернутые в тряпье, лежали штабелями, как дрова. Из-под края одной дерюги торчала рука – синяя, распухшая, с зажатым в кулаке деревянным крестиком. Виктор перешагнул через ручеек темной жидкости, вытекающий из-под штабеля. Взгляд скользнул по мертвецам равнодушно. Это не трагедия. Это логистика. Отходы производства войны.
Дальше путь лежал через квартал проституток. Здесь шатры были ярче, ткани пестрее, хотя и такие же грязные. Женщины – местные сирийки, гречанки, итальянки, приехавшие за легкими деньгами и застрявшие в аду, – сидели у входов, обмахиваясь веерами от мух. Их лица были набелены слоем извести, скрывающим оспины и синяки, губы ярко накрашены. Смех здесь звучал визгливо, истерично. Солдаты стояли в очередях, сжимая в потных ладонях монеты. Секс был способом забыться, доказать себе, что ты еще жив, прежде чем завтра кишки намотает на сарацинскую саблю.
Одна из женщин, с глубоким вырезом на платье, открывающим обвисшую грудь, перехватила взгляд Виктора. Она улыбнулась – рот без передних зубов, черный провал. Подмигнула, провела языком по губам.
– Эй, великан! – хриплый голос. – Заходи. Для такого большого сделаю скидку. Или ты предпочитаешь мальчиков?
Виктор не ответил. Даже шаг не замедлил. Зверь внутри него был равнодушен к похоти. Тело требовало еды, воды, сна. Размножение или удовольствие были лишними функциями, отключенными за ненадобностью. Женщина сплюнула ему вслед.
Сектор Йоркского ополчения нашелся у самой границы лагеря, ближе к передовой. Здесь земля была перекопана так, что напоминала лунный пейзаж. Воронки от камней, траншеи, валы. Шатров почти не было – только землянки и навесы из щитов. Здесь жили те, кого первыми бросали на штурм, и те, кто копал землю под стрелами. Расходный материал.
Бертран, шедший где-то впереди, остановился у группы потухших костров.
– Привал! – его голос прорезал шум. – Располагаться здесь. Ищите норы, копайте новые, спите стоя – мне плевать. Завтра на рассвете – на работы.
Солдаты начали разбредаться, падая на землю там, где стояли. Сил ставить палатки не было. Люди просто валились в грязь, подкладывая под голову шлемы.
Виктор огляделся. Место было дрянное. Низина. Если пойдет дождь, здесь будет озеро. Но выбирать не приходилось. Он присмотрел место у остатков каменной стены – руины какого-то древнего строения, торчащие из земли. Хотя бы спина будет прикрыта, и камень даст тень утром.
Там уже кто-то был. Трое. Грязные, заросшие бородами по самые глаза, в лохмотьях, бывших когда-то гербовыми накидками. Они сидели кругом, играя в кости на пальцах. Увидев приближающуюся гору мышц, они замерли.
– Занято, – прорычал один, беззубый, с шрамом через все лицо. – Вали отсюда, оглобля. Это место «Серых псов».
Виктор остановился в двух шагах. Тень от его фигуры накрыла троицу. Он молчал. Просто стоял и смотрел. Не на лица. На горла. На руки, тянущиеся к ножам. Статика. Абсолютная неподвижность хищника перед прыжком. Татуировки под гамбезоном начали покалывать.
Жан за спиной пискнул что-то невразумительное, пытаясь стать невидимым.
– Ты глухой? – второй солдат, помоложе, вскочил, выхватывая короткий тесак. – Сказано – вали!
Движение Виктора было смазанным. Слишком быстрым для его габаритов. Левая рука метнулась вперед, перехватывая запястье с тесаком. Хруст. Не громкий, но отчетливый звук ломающейся кости. Солдат даже не успел вскрикнуть – правая рука Виктора, сжатая в кулак, впечаталась ему в солнечное сплетение. Тело сложилось пополам, как мокрая тряпка, воздух вышел из легких со свистом.
Виктор отпустил сломанную руку. Солдат рухнул в грязь, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Тесак упал рядом.
Оставшиеся двое вскочили, но нападать не спешили. Они смотрели на товарища, корчащегося в грязи, потом на неподвижную фигуру гиганта. В голубых глазах Виктора не было ярости. Не было злобы. Только холодная, пустая бездна. Он не угрожал. Он просто занимал пространство, которое считал своим.
– Места много, – голос Виктора прозвучал глухо, как камнепад в пещере. – Подвиньтесь.
Это была не просьба. Констатация факта.
Беззубый сглотнул. Переглянулся с третьим. Медленно, очень медленно убрал руку с рукояти ножа. Поднял ладони.
– Ладно… Ладно, здоровяк. Спокойно. Места много. Земля общая.
Они поспешно оттащили стонущего приятеля в сторону, освобождая угол у стены. Иерархия установилась мгновенно. Право сильного. Единственный закон, работающий в Акре безотказно.
Виктор снял с плеча мешок, бросил его на отвоеванный клочок сухой земли. Сел, прислонившись спиной к теплому камню. Ноги гудели. Тело просило отдыха, но расслабляться было нельзя. Он медленно расстегнул пряжки гамбезона, давая коже дышать. Рука привычно нащупала флягу. Пусто. Последние капли выпиты еще на корабле.
Жан пристроился рядом, стараясь занимать как можно меньше места. Он смотрел на Виктора с благоговейным ужасом и обожанием.
– Ты ему руку сломал, – прошептал он. – Как ветку. Щелк – и всё.
Виктор не ответил. Он смотрел на небо. Солнце село, и над лагерем сгущались сумерки. Сразу стало прохладнее, но вонь никуда не делась. Наоборот, остывающая земля начала отдавать накопленные за день миазмы.
В лагере зажглись тысячи огней. Костры, факелы, масляные лампы. Море огней на земле отражало море звезд на небе. Красиво, если не знать, что каждый огонек освещает чью-то боль или смерть. Звуки изменились. Дневной гул сменился ночным. Стоны раненых стали громче. Где-то выла собака. Где-то пели псалмы, фальшиво и заунывно.
К ним подошел Бертран. Сержант держал в руках глиняный кувшин и пару лепешек, похожих на камни.
– Жрать, – он кинул лепешки Жану. – Вода в бочке у интенданта, но там очередь до второго пришествия. Или пейте из лужи, если хотите просраться кишками наружу.
Он посмотрел на скрючившегося в стороне солдата, которому Виктор сломал руку. Усмехнулся, обнажив желтые пни зубов.
– Быстро вы освоились. Это хорошо. Мягкотелые здесь дохнут первыми. Завтра подъем до солнца. Будем рыть подкоп под башню. Работа для кротов, а не для воинов, но королю виднее.
Бертран отхлебнул из кувшина, вытер усы.
– И еще… держитесь подальше от французского сектора. Там сегодня резня будет. Опять делят добычу.
Сержант ушел в темноту.
Виктор взял кусок лепешки. Твердая, с песком, безвкусная. Он жевал медленно, методично перемалывая зерна мощными челюстями. Жан ел жадно, давясь крошками.
Ночь накрыла Акру. В темноте стены города казались еще выше, еще чернее. На зубцах горели факелы сарацин. Иногда оттуда долетал смех. Они знали, что крестоносцы умирают внизу, в грязи. Они ждали.
Виктор закрыл глаза, но сон не шел. Слух вычленял из шума лагеря отдельные звуки. Шорох шагов. Звяканье металла. Шепот. Кто-то крался рядом. Крысы – настоящие и двуногие – выходили на охоту.
Он не спал. Он перешел в режим ожидания. Сердце билось ровно, редко. Один удар в секунду. Тук… Тук… Тук… Руны на груди грели кожу слабым теплом. Завтра начнется настоящая работа. Завтра он возьмет в руки лопату, и эта лопата станет оружием. Потому что для Виктора Крида любой предмет был оружием. А война – единственным домом, который у него остался.
Жан заворочался во сне, всхлипнул, свернулся калачиком, прижавшись к боку гиганта, как щенок к волкодаву. Виктор не оттолкнул его. Тепло чужого тела было единственным напоминанием о том, что они все еще люди, а не звери. Пока еще.
Над головой прочертила небо горящая стрела, выпущенная со стены. Она упала где-то в центре лагеря. Никто не закричал. Видимо, попала в пустоту или в того, кому уже было все равно. Виктор проводил ее взглядом, не открывая век. Темнота под веками была красной. Как и все в этом месте.
Рассвет над Акрой не принес прохлады. Солнце просто выключило ночь и включило печь. Небо из бархатно-черного, усыпанного равнодушными звездами, мгновенно стало белесым, выцветшим, словно выстиранная в щелочи тряпка. Первый луч ударил не в глаза, а в затылок, тяжелым молотом возвещая начало новой смены в аду.
Звук горна. Хриплый, надтреснутый, похожий на предсмертный кашель гигантского животного.
Лагерь зашевелился. Это не было пробуждение армии героев. Это было шевеление огромной кучи мусора, вдруг обретшей коллективное сознание. Тысячи тел поднимались с сырой земли, стряхивая вшей, песок и ночные кошмары. Кашель. Харканье. Стон. Звяканье металла о камень. Молитвы, больше похожие на проклятия.
Виктор открыл глаза. Сна не было – было лишь временное отключение системы для перезарядки. Тело затекло от сна на твердой почве, но статика исчезла в долю секунды. Рывок – и гигант уже на ногах. Хруст шеи. Сухой щелчок позвонков прозвучал как взвод курка.
Жан «Крыса» еще спал, свернувшись клубком у потухшего костра. Его лицо во сне дергалось, губы шевелились, беззвучно умоляя кого-то не бить. Виктор пнул его сапогом. Не сильно, но ощутимо. В ребра.
– Вставай.
Короткая команда. Без имени. Без эмоций.
Жан подскочил, хватаясь за нож, глаза безумные. Увидел Виктора – выдохнул, обмяк.
– Уже? Господи, я только закрыл глаза…
– Лопата.
Инструмент лежал рядом. Тяжелая саперная лопата с широким лезвием и короткой, отполированной сотнями ладоней рукоятью. Оружие сегодняшнего дня. Меч остался в ножнах. Сегодня врагом будут не сарацины, а земля. Каменистая, спекшаяся от жары глина Святой Земли, которую придется грызть, чтобы подобраться к стенам.
Завтрак – глоток протухшей воды из бурдюка и кусок сухаря, о который можно сломать зубы. Желудок сжался, принимая скудную подачку, но требовать большего было бессмысленно. Голод здесь был постоянным фоном, как жара и мухи.
Путь к траншеям лежал через «Мертвую зону» – полосу выжженной земли между лагерем и стенами города. Здесь воздух был другим. Он вибрировал от напряжения. Стены Акры нависали над головой желтой громадой. На зубцах виднелись крошечные фигурки лучников. Они ждали. Стоило подойти ближе чем на полсотни шагов – и начнется дождь. Смертельный дождь.
Отряд Бертрана – тридцать человек, серых от пыли, похожих на оживших мертвецов, – спустился в апрош. Длинный, извилистый ход сообщения, прорытый в земле. Стены траншеи были выше человеческого роста, укреплены плетеными щитами и гнилыми досками. Под ногами хлюпала жижа. Грунтовые воды здесь смешивались с кровью и нечистотами, превращая дно окопа в болото.
– Взялись! – голос сержанта эхом отразился от глиняных стен. – Норма на сегодня – десять ярдов. Глубина – в рост. Кто будет халтурить – оставлю здесь в качестве наполнителя для бруствера.
Работа началась.
Монотонный ритм. Удар. Скрежет металла о камень. Рывок. Ком тяжелой, липкой земли летит наверх, на бруствер. Удар. Скрежет. Рывок.
Виктор работал молча. Машина. Его движения были экономичными, лишенными суеты. Широкая спина в грязном гамбезоне (снимать защиту было нельзя – шальная стрела могла прилететь навесом в любой момент) блестела от пота. Мышцы перекатывались под тканью, как стальные тросы. Лопата в его руках казалась игрушкой. Он вгонял лезвие в грунт с силой, способной пробить кирасу, выворачивал огромные глыбы, которые двое обычных солдат тащили бы с трудом.
Рядом сопел Жан. «Крыса» был жилистым, но для такой работы ему не хватало веса. Он наваливался на черенок всем телом, кряхтел, ругался сквозь зубы.
– Ненавижу… – шипел он, отбрасывая глину. – Ненавижу эту землю. Ненавижу этот песок. Ненавижу лопаты. Лучше бы мне кишки выпустили в честном бою.
Виктор не слушал. Его сознание сузилось до пятна контакта лопаты с землей. Транс. Медитация действием. Нет прошлого, нет будущего. Есть только глина, которую нужно переместить из точки А в точку Б.
Слева от Виктора работал паренек из Сассекса. Совсем молодой, с пушком вместо бороды. Имя стерлось из памяти, да и не нужно оно было. Здесь не было имен, были функции. «Копатель №4». Парень выглядел плохо. Лицо бледное, с зеленым отливом, губы потрескались. Он часто останавливался, опираясь на черенок, и тяжело дышал. Пот лил с него ручьем, но это был не здоровый пот работы, а липкая испарина болезни.
Запах от него шел дурной. Даже сквозь общую вонь траншеи пробивался этот специфический, сладковато-металлический душок. Запах распадающегося нутра. Дизентерия. Кровавый понос. Бич лагеря, убивавший больше людей, чем стрелы Саладина.
– Эй, малец, не спи! – рявкнул кто-то из ветеранов. – Бертран увидит – шкуру спустит.
Парень кивнул, попытался вогнать лопату в землю, но руки дрожали. Инструмент соскользнул, звякнул о камень. Ноги подогнулись. Он осел на дно траншеи, прямо в жижу.
Виктор остановился. Повернул голову. Хруст. Взгляд голубых глаз уперся в упавшего.
Парень схватился за живот. Лицо перекосило судорогой.
– Воды… – прохрипел он. – Мама… воды…
Жан дернулся было к нему, протягивая флягу, но Виктор перехватил его руку. Железная хватка.
– Нет.
– Но он же…
– Вода ему не поможет. Только ускорит. Кишки сгнили.
Голос Виктора звучал ровно, как приговор лекаря, которому безразличен пациент. Он видел такое сотни раз. Стадия, когда человек просит маму, – это финал. Обезвоживание, интоксикация. Час, может два.
Парень вдруг выгнулся дугой. Из-под него, пачкая штаны и жижу вокруг, хлынула темная струя. Смрад стал невыносимым. Соседи отшатнулись, зажимая носы рукавами.
– Черт! – выругался ветеран. – Уберите его! Он же нас всех тут заразит!
Никто не двигался. Брезгливость боролась с жалостью, и брезгливость побеждала. Трогать дизентерийного – все равно что целоваться с чумной крысой.
Виктор воткнул лопату в стену траншеи. Шагнул к умирающему. Нагнулся. Парень смотрел на него мутными глазами, в которых уже гас свет разума.
– Холодно… – прошептал он.
Виктор не ответил. Он смотрел на ноги парня. На сапоги.
Добротные, кожаные сапоги. Почти новые. Видимо, снял с какого-то рыцаря или купил на последние деньги перед отплытием. Подошва толстая, голенища высокие, кожа пропитана воском.
Виктор пошевелил пальцами в своих сапогах. Правый просил каши – подошва отходила, пропуская грязь и воду. Левый был чуть лучше, но стерся до дыр на пятке. Мозоли превратились в кровавые волдыри, которые лопались и гноились. Обувь пехотинца – это его жизнь. Без ног ты труп.
Рука Виктора легла на голенище сапога умирающего.
– Ты чего удумал? – голос Жана дрожал от ужаса. – Он же еще жив!
Виктор поднял взгляд. Голубые льдинки прожгли «Крысу» насквозь.
– Ему они больше не нужны. А мне идти далеко.
Рывок. Виктор стащил правый сапог. Парень слабо дернул ногой, застонал, но сил сопротивляться не было.
Второй сапог поддался труднее – нога отекла. Пришлось приложить усилие. Виктор уперся коленом в грудь умирающего (тот лишь слабо выдохнул воздух с пузырями кровавой слюны) и сдернул обувь.
Теперь парень лежал босиком в грязи, поджимая пальцы. Он стал выглядеть еще более жалким, беззащитным. Маленьким.
Виктор сел на выступ траншеи, не обращая внимания на взгляды остальных. Спокойно, методично стянул свои развалившиеся опорки. Бросил их в жижу. Натянул трофейные.
Размер подошел идеально. Чуть тесноваты в подъеме, но кожа разносится. Главное – сухо. И подошва держит. Он потопал ногой, проверяя. Хорошо.
– Ты зверь… – прошептал Жан, глядя на него расширенными глазами. – Настоящий зверь. Как так можно? Человек же умирает рядом.
Виктор встал. Он казался еще выше в новой обуви.
– Он умер вчера, когда выпил ту воду. Сейчас просто тело догоняет душу. А сапоги хорошие. Грех добру пропадать.
Он снова взял лопату.
– Копай, Жан. Норма сама себя не сделает.
В этот момент небо раскололось.
Свист. Не тонкий комариный писк стрелы, а низкий, вибрирующий вой чего-то тяжелого, рассекающего воздух. Звук нарастал с каждой секундой, превращаясь в рев падающего метеорита.
– Ложись! – заорал Бертран, падая на дно траншеи и накрывая голову руками.
Солдаты посыпались в грязь, как горох. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Жан вжался в стену, пытаясь слиться с глиной, стать плоским.
