Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 46 страниц)

Виктор перешагнул через спящего соседа – бородатого наемника, обнимающего во сне пустой бочонок из-под вина. Вышел из круга света угасающего костра.

Тьма за пределами лагерного освещения была плотной. Глаза переключились на ночное зрение. Зрачки расширились, радужка посветлела, улавливая крохи света от звезд и далеких факелов на стенах Акры. Мир стал черно-белым, графичным. Контуры шатров, силуэты осадных машин, груды мусора – всё приобрело резкость гравюры.

Путь лежал к морю. Туда, где воздух был хоть немного чище.

Проход через лагерь напоминал прогулку по кладбищу, где покойники еще не улеглись. Везде тела. Кто-то спал, кто-то умирал, кто-то просто сидел, глядя в пустоту.

У палатки лекарей суетились тени. Выносили тех, кто не пережил операцию или просто перестал дышать. Санитары работали молча, деловито. Хватали тело за руки и ноги, раскачивали, бросали на телегу. Глухой звук удара плоти о дерево. Скрип колес. Телега полная. Из-под груды тел свисала рука, черная в лунном свете, пальцы растопырены в последнем жесте отчаяния.

Виктор прошел мимо. Останавливаться нет смысла. Мертвым помощь не нужна. Живым помочь нечем.

Берег встретил шумом волн. Здесь, у кромки воды, война казалась чуть дальше. Море было вечным, равнодушным к копошению людей. Волны накатывали на песок, оставляя полосы белой пены, и отступали, унося с собой грязь.

Виктор сел на большой валун, наполовину ушедший в песок. Снял шлем. Положил его рядом. Металл звякнул о камень.

Ветер шевелил коротко стриженные волосы. Соленый бриз смешивался с смрадом лагеря, но здесь соль побеждала. Можно было дышать полной грудью, не чувствуя спазмов в горле.

Взгляд поднялся вверх.

Небо.

Оно было чужим.

В Англии, на вересковых пустошах Йорка, небо было низким, серым даже ночью, затянутым облаками. Звезды там были редкими гостями – холодные, далекие искры, пробивающиеся сквозь туман. Здесь небо было бездонным колодцем. Бархатно-черным, глубоким до головокружения. И звезд было тысячи. Мириады. Они висели так низко, что казалось – протяни руку и обожжешься.

Они горели ярко, немигающе, с какой-то яростной интенсивностью. Крупные, жирные алмазы, рассыпанные по черному бархату безумным ювелиром.

Созвездия.

Виктор знал карту неба. Моряки учили, пастухи учили, память прошлых жизней хранила навигацию. Но здесь рисунок изменился. Знакомые фигуры исказились, сместились. Полярная звезда висела ниже, словно кланялась этому проклятому месту. Орион завалился на бок, его пояс искривился. Млечный Путь – широкая, светящаяся полоса – разрезал небосвод надвое, как шрам от удара гигантского меча.

Чувство тотального, космического одиночества накрыло тяжелой плитой.

Под этим небом он был не просто чужаком. Он был инородным телом. Ошибкой мироздания. Все эти люди – Жан, Бертран, Ричард, Саладин – они были дома. Или хотя бы в своем времени, в своей эпохе. Они рождались, жили, воевали и умирали под этими звездами. Это был их мир.

А чей мир был у него?

Память молчала. Глубокие пласты воспоминаний были скрыты туманом. Отрывки, вспышки. Снег. Холод. Драккары в шторме. Римские легионы, марширующие по гальке. Мечи, копья, винтовки… стоп. Винтовки? Нет, это бред. Этого еще не придумали. Или уже забыли?

Виктор потер виски ладонями. Голова гудела. Попытка заглянуть в бездну собственной памяти всегда заканчивалась болью. Руны на руках и груди отозвались – зачесались, запульсировали под кожей. Они знали ответ, но не давали его прочитать.

Он посмотрел на свои руки. В лунном свете шрамы казались серебряными нитями, оплетающими мышцы. Кожа на костяшках сбита – след от удара в лицо солдата вчера. След от стены сегодня. Все заживало. Слишком быстро.

Птица, клюющая печень Прометея. Только вместо печени – душа. Каждую ночь она зарастает, чтобы утром война снова могла ее выклевать.

Шорох за спиной. Звук шагов по гальке. Неуверенных, шаркающих.

Виктор не обернулся. Он слышал дыхание. Тяжелое, с хрипом, пахнущее кислым вином.

Отец Томас.

Священник подошел, остановился в двух шагах. Он был без рясы, в одной нижней рубахе и штанах, босой. Кольчуга снята. В руках – все та же фляга.

– Не спится? – голос Томаса дрожал.

Виктор молчал. Продолжал смотреть на море.

Священник опустился на песок рядом. С трудом, кряхтя, как старик.

– Мне тоже. Закрываю глаза – и вижу огонь. Зеленый огонь. И лица тех, кто горел.

Он сделал глоток. Вино плеснуло в горло.

– Ты спас меня сегодня. Зачем?

– Ты легче мешка с зерном, – глухой ответ, не поворачивая головы.

Томас хмыкнул. Горький, сухой смешок.

– Прагматично. Но я не об этом. Ты мог уйти. Ты прошел сквозь пламя, как… как тот, кто не боится огня. Святой или демон? Я гадаю весь вечер.

– Я сапер, падре. Моя работа – копать и не гореть.

Священник посмотрел на профиль Виктора. Грубый, словно высеченный из скалы, неподвижный. В голубом глазу отражалась лунная дорожка.

– Сапер… – Томас покачал головой. – Нет. Ты больше. Я видел твои татуировки, когда рубаха порвалась. Это не христианские знаки. Руны. Язычество. Северная магия.

Он наклонился ближе, шепотом, словно боясь, что звезды услышат.

– Ты помнишь, когда их нанесли?

Виктор медленно повернул голову. Хруст шеи заставил священника отшатнуться.

– Нет.

– А что ты помнишь? До Йорка? До Англии?

Вопрос повис в воздухе.

Что?

Темноту кургана. Запах сырой земли. Вкус крови во рту. И холод. Бесконечный холод, который живет внутри костей.

– Ничего.

Томас кивнул, словно ожидал этого ответа.

– Tabula rasa. Чистая доска. Или стертая? Может, Господь стер твою память, чтобы ты мог искупить грехи? Или Дьявол забрал ее в уплату за силу?

Он поднял флягу к небу, салютуя звездам.

– Мы здесь, в Святой Земле, ищем Бога. Ричард, Филипп, каждый вшивый солдат. Мы думаем, что если убить достаточно сарацин, небеса разверзнутся и благодать сойдет на нас.

Он выпил, вино потекло по подбородку.

– А я смотрю на это небо и вижу пустоту. Бог ушел отсюда, Виктор. Он покинул Акру давно. Здесь остался только Молох. И мы кормим его своими детьми.

Виктор слушал. Слова священника были правдой, но правдой бесполезной. Философия не останавливает стрелы. Теология не лечит дизентерию.

– Бог там, где сила, – сказал Виктор. – А здесь сила у стен. И у катапульт.

Томас посмотрел на него с ужасом и восхищением.

– Ты говоришь как еретик. Или как истинный верующий, потерявший надежду.

Он помолчал, ковыряя пальцем песок.

– Знаешь, почему я пью? Потому что трезвым я слышу их голоса. Тех, кого я не исповедал. Тех, кто умер проклиная, а не молясь. Их здесь тысячи. Земля стонет от них.

Он посмотрел на Виктора пронзительно.

– А ты… ты их не слышишь? Мертвых?

– Они молчат. Мертвые не говорят.

Виктор соврал. Он не слышал голосов, но он чувствовал их присутствие. Вес смерти. Ощущение, что воздух стал гуще. Но это не пугало. Это было естественно. Листва падает, перегнивает, кормит корни. Солдаты падают, перегнивают, кормят войну.

Священник вздохнул, поднялся. Ноги его дрожали.

– Ты страшный человек, Виктор Крид. Если ты человек. Но спасибо тебе. За то, что вытащил мою шкуру из огня. Может, она того и не стоила, но… спасибо.

Он побрел прочь, в темноту, шаркая босыми ногами. Одинокая, сломленная фигура на фоне вечного моря.

Виктор остался один.

Разговор не принес облегчения. Только разбередил старые раны где-то глубоко в подсознании.

«Если ты человек».

Хороший вопрос.

Он сжал кулак. Камень, попавший в ладонь, хрустнул и рассыпался в пыль. Сила. Чудовищная, нечеловеческая сила. Откуда она? Зачем она, если все, на что ее можно тратить – это рыть канавы и рубить головы?

Он снова посмотрел на звезды.

Сириус сиял над горизонтом, как глаз волка.

В памяти всплыл образ. Другое место. Снег. Горячий источник. Женщина с белыми волосами, заплетенными в косы. Она смеется, бросая в него снежок. Ему не холодно. Ему тепло рядом с ней.

Картинка мигнула и исчезла, как искра костра.

Кто это? Было ли это? Или это просто бред уставшего мозга?

Виктор встал. Отряхнул песок с штанов.

Хватит рефлексии. Зверь не должен думать о звездах. Зверь должен быть готов к охоте.

Он поднял шлем, надел его. Мир сузился до прорези визора. Так проще. Так понятнее.

Путь назад в лагерь.

Мимо ямы, куда сбрасывали трупы. Работа там не прекращалась и ночью. Двое солдат, обмотав лица тряпками, волокли тело за ноги. Голова мертвеца стучала о камни.

– Тяжелый, сука, – прохрипел один. – Жрал за двоих, а сдох от поноса.

Они увидели Виктора. Замерли. Его силуэт в лунном свете выглядел угрожающе.

– Помочь? – голос из-под шлема прозвучал как скрежет металла.

Солдаты переглянулись.

– Э… да нет, брат, сами справимся. Иди с богом.

Они боялись его. Свои боялись его больше, чем врагов. Это было правильно. Страх – это уважение. Страх – это дистанция. Одиночество – лучшая броня.

Виктор вернулся на свое место у разрушенной стены.

Жан все еще спал, но теперь ворочался, скулил во сне.

– Нет… не надо… мама…

Виктор сел рядом. Прислонился спиной к камню. Положил тяжелую руку на плечо парня. Просто вес. Давление.

Жан затих. Дыхание выровнялось. Присутствие сильного успокаивало даже во сне.

До рассвета оставалось пара часов. Самое темное время. Время, когда душа слабее всего держится за тело.

Виктор закрыл глаза. Он не спал. Он слушал.

Шорох песка. Плеск волн. Стук сердца Жана. Далекий крик шакала в пустыне.

И где-то там, за стенами Акры, за линией огня и смерти, существовала другая жизнь. Жизнь, где есть чистая вода, мягкая постель и женский смех.

Елена.

Имя всплыло само собой, хотя он еще не знал его. Просто ощущение. Предчувствие. Тот запах тимьяна у реки.

Завтра.

Завтра он снова пойдет туда. Не за водой. За ответом.

Звезды над головой продолжали свой медленный, равнодушный танец. Чужие звезды чужой земли. Но пока он дышит, эта земля будет терпеть его шаги.

Путь Зверя продолжался. И конца этому пути не было видно даже с высоты птичьего полета.

Рассвет начал сереть на востоке тонкой, болезненной полосой. Ночь уходила, неохотно уступая место дню. Дню, который снова будет пахнуть гарью.

Виктор открыл глаза. Голубой огонь в них погас, сменившись стальным блеском готовности.

Пора.

Глава 6
Землекопы

Земля здесь не пахла жизнью. Не пахла травой, корнями или дождем. Земля пахла могилой. Сырой, спертый дух глины, смешанный с запахом протухшего пота и страха, забивал ноздри, оседал на языке горьким привкусом. Темнота давила на плечи тяжелее, чем гамбезон. Это была не ночная тьма, полная звезд и ветра. Это была тьма подземелья, густая, плотная, осязаемая, словно черный бархат, прижатый к лицу убийцей.

Туннель уходил вглубь, под крепостные стены Акры. Узкая кишка, прогрызенная в каменистом чреве Леванта. Своды нависали низко, заставляя сгибаться в три погибели даже коротышек, а для высоких людей превращая путь в пытку. Деревянные подпорки – гнилые балки, снятые с разобранных кораблей или домов, – скрипели, жалуясь на непосильную ношу. Казалось, весь вес города, все эти башни, дворцы и мечети, стоял прямо на хребтах землекопов.

Воздуха не хватало. Вентиляционные шурфы, пробитые через каждые двадцать ярдов, не спасали. Свежий ветер умирал на полпути, не доходя до забоя. Внизу царила духота. Жаркая, влажная, липкая. Факелы, воткнутые в стены, горели тускло, чадили, пожирая драгоценный кислород. Огонь казался больным, вялым, готовым в любой момент захлебнуться мраком. Тени плясали на стенах уродливым хороводом, искажая пропорции, превращая людей в горбатых гоблинов.

Звук. Только звук определял здесь реальность. Глухие удары кирок о камень. Скрежет лопат. Тяжелое, сиплое дыхание десятка глоток. И постоянный, фоновый шорох – земля осыпалась, шевелилась, дышала.

Виктор стоял в самом конце забоя. Авангард подземной войны. Пространство здесь сужалось до размеров гроба. Развернуться невозможно. Выпрямиться – самоубийство. Приходилось работать на коленях или полулежа, вжимаясь в грязь. Гамбезон пропитался водой, сочившейся из стен, стал тяжелым, как свинцовый панцирь. Новая обувь – трофейные сапоги – скользила по жирной глине.

Удар. Кирка вонзается в пласт песчаника. Искры. Камень крошится, неохотно уступая металлу.

Рывок. Обломок породы падает под ноги.

Удар.

Ритм. Монотонный, гипнотический ритм каторги. Мышцы спины и рук работали как поршни паровой машины, которой еще не придумали. Вверх – вниз. Замах – удар. Без пауз. Без отдыха. Без стонов.

Другие менялись каждые полчаса. Выползали назад, в расширение туннеля, чтобы отдышаться, глотнуть теплой воды, вытереть пот. Саперы падали без сил, их лица были серыми от пыли, глаза – белыми пятнами безумия на грязных масках. Но смена у «стены» не менялась часами. Гигант не просил отдыха. Гигант не пил. Гигант просто вгрызался в породу, метр за метром приближая катастрофу для тех, кто ходил наверху, по стенам.

Жан «Крыса» работал откатчиком. Его задача – наполнять плетеные корзины выработанной породой и тащить их назад, к выходу. Адская работа для тощего тела. Веревки резали плечи, спина ныла, колени стерлись в кровь.

Он подполз к Виктору, волоча пустую корзину. Лицо Жана в свете единственного факела казалось черепом, обтянутым пергаментом.

– Стой… – прохрипел он, закашлявшись пылью. – Дай отдышаться, демон. Я не лошадь.

Виктор замер. Кирка повисла в воздухе. Голубые глаза в полумраке блеснули холодным огнем. Взгляд скользнул по своду над головой.

– Тихо.

Команда прозвучала шепотом, но перекрыла скрежет других инструментов.

Жан замер, вжав голову в плечи.

– Что? Что там?

– Слушай.

В наступившей тишине стало слышно, как капает вода. Кап… кап… кап… Звук падения капель в лужу казался оглушительным. А потом раздался другой звук. Стон. Протяжный, древесный стон. Балка, поддерживающая свод прямо над головой Виктора, изогнулась. Дерево трещало, волокна лопались одно за другим, как струны на перетянутой лютне.

Сверху посыпалась пыль. Тонкая струйка песка потекла за шиворот, холодная и неприятная.

– Крепь не держит, – констатация факта. Голос спокойный, ровный. – Пласт пошел.

Жан попятился, перебирая руками и ногами, как краб. Глаза расширились от ужаса. Обвал. Самая страшная смерть для сапера. Быть раздавленным заживо, превращенным в лепешку под тоннами камня, задохнуться в темноте, зная, что никто не придет на помощь.

– Назад! – взвизгнул Жан. – Все назад! Сейчас рухнет!

Остальные землекопы, работавшие в паре ярдов позади, побросали инструменты. Паника вспыхнула мгновенно, как сухой трут. Люди ломанулись к выходу, толкаясь, сбивая друг друга с ног в узком проходе. Крик, мат, молитвы. Кто-то упал, по нему пробежали сапогами.

Виктор не сдвинулся с места.

Треск усилился. Балка – толстый ствол сосны, потемневший от влаги, – начала расщепляться посередине. Свод просел. Камень, висящий над головой, пришел в движение. Громадная плита песчаника, весом в несколько телег, медленно отделялась от основного массива.

Бежать поздно. Если рвануть сейчас – накроет в спину. Обвал пойдет цепной реакцией, сложив туннель как карточный домик.

Виктор отбросил кирку. Медленно, плавно поднялся с колен. Насколько позволяла высота. Полностью выпрямиться не удалось – потолок давил. Он встал в стойку. Ноги широко расставлены, упираются в вязкое дно. Колени согнуты. Спина прямая.

Руки поднялись вверх. Ладони уперлись в трещащую балку, в то самое место, где дерево готово было лопнуть.

Контакт.

Шершавое, влажное дерево врезалось в кожу ладоней.

Напряжение.

Свод дрогнул и рухнул. Не весь, но тот самый критический сегмент. Плита оторвалась. Удар.

Миллионы фунтов давления обрушились вниз.

Балка должна была сломаться. Человек должен был превратиться в мокрое место. Позвоночник должен был рассыпаться в прах, кости таза – треснуть, череп – лопнуть, как переспелый арбуз.

Этого не случилось.

Раздался звук, похожий на выстрел пушки – это лопнула балка. Но она не упала. Она осталась висеть, удерживаемая снизу живой колонной.

Виктор принял вес.

Воздух с шумом вышел из легких. Диафрагма сжалась. Мышцы бедер, спины, плеч вздулись, разорвав ткань гамбезона. Словно под кожей проснулись стальные змеи. Руны на груди и руках вспыхнули – не светом, а жаром. Синим, невидимым в темноте огнем, который прожег одежду изнутри.

Тяжесть была абсолютной. Это был вес мира. Вес грехов. Вес самой земли, пытающейся раздавить наглеца, посмевшего проникнуть в ее нутро.

Ноги Виктора начали уходить в грунт. Сапоги прорвали верхний слой глины, погрузились по щиколотку, потом глубже. Земля стонала под ним, но он держал.

Позвонки хрустнули, вставая в замок. Суставы скрипели.

Боли не было. Было только давление. Чистая физика. Сила действия равна силе противодействия.

Пыль заполнила все вокруг. Густое облако накрыло забой, скрыв факел. Стало абсолютно темно. Дышать невозможно – в рот набивался песок.

Жан, отползший на безопасное расстояние, замер. Он кашлял, вытирая слезящиеся глаза. Пыль оседала на его лице серой маской.

– Виктор? – голос дрожал, срываясь на визг. – Ты живой?

Тишина.

Только шорох осыпающейся земли. И тяжелое, натужное гудение – звук предельного напряжения мышц.

Факел, упавший в грязь, еще тлел, давая слабый отсвет.

Пыль чуть осела.

Жан прищурился. И увидел.

В облаке пыли стояла фигура. Она не была похожа на человека. Это был атлант. Глыба. Сгорбленный под немыслимой тяжестью, ушедший ногами в землю по середину голени, Виктор держал свод.

Его руки дрожали мелкой, частой дробью. Голова опущена, подбородок прижат к груди. Вены на шее вздулись толщиной с палец. Лицо побагровело, стало почти черным от прилива крови. Из носа текла тонкая струйка крови, смешиваясь с грязью на губах.

Но он держал.

Сломанная балка упиралась ему в плечи и ладони. Огромная каменная плита лежала на ней, давя всей массой.

– Ставь… подпорку… – голос Виктора звучал не как речь. Как скрежет тектонических плит. Звук шел из живота, минуя сдавленное горло. – Быстро…

Жан оцепенел. Зрелище нарушало законы природы. Человек не может держать гору. Это невозможно. Это чудо или дьявольщина.

– Быстро! – рык стал громче. Глаза гиганта поднялись. В них не было зрачков – только синее сияние, пробивающееся сквозь кровавую пелену.

Оцепенение спало. Страх перед гибелью сменился страхом перед тем, что случится, если этот голем не выдержит.

Жан вскочил. Метнулся к куче запасных бревен, сваленных у стены. Схватил короткий, толстый обрубок дуба. Тяжелый, зараза.

Волоком потащил его к Виктору.

– Я сейчас… я сейчас… держись…

Подползти под нависающую плиту. Подползти прямо к ногам Виктора. Если он уронит – от Жана останется только мокрое пятно.

Руки тряслись. Жан загнал бревно под уцелевший край балки. Мало. Коротко. Не достает до свода полдюйма.

– Клинья! – заорал он в темноту, обращаясь к тем, кто убежал. – Дайте клинья, трусливые ублюдки!

Никто не вернулся. Тишина за спиной. Только они двое в каменном мешке.

Виктор издал звук – полурык-полустон. Ноги ушли глубже. Колени начали сгибаться. Предел прочности. Кости могут быть крепкими, но плоть имеет границы. Мышцы рвались. Регенерация сращивала их мгновенно, и они рвались снова. Бесконечный цикл разрыва и восстановления в реальном времени. Кровь проступила сквозь поры на плечах, окрашивая остатки рубахи в бурый цвет.

Жан лихорадочно шарил по полу. Камень. Нужен плоский камень.

Вот. Обломок сланца.

Он сунул камень под бревно. Забил его в грязь ударом кулака. Бревно встало. Уперлось в балку.

– Еще! – хрип Виктора.

Жан нашел второй камень. Вбил его с другой стороны.

– Готово! Вроде встало!

– Уходи.

– Что?

– Отползай. Я… отпускаю.

Жан кубарем откатился назад, вжимаясь спиной в стену туннеля. Закрыл голову руками.

Виктор начал медленно, миллиметр за миллиметром, разгибать колени, перенося вес с себя на новую опору. Это было сложнее, чем держать. Одно неверное движение – и конструкция рухнет.

Мышцы вопили. Позвоночник пел песню перегрузки.

Он опустил руки.

Балка скрипнула, просела на полдюйма, встретила сопротивление дубового столба и камней.

Удар.

Свая вросла в землю. Свод дрогнул, посыпалась пыль, но движение прекратилось.

Тишина.

Мертвая, звонкая тишина подземелья.

Виктор упал.

Не сел, не лег – рухнул, как подкошенная башня. Лицом в грязь. Руки раскинуты. Спина вздымается судорожно, хватая воздух. Гамбезон на плечах превратился в лохмотья, пропитанные кровью. Кожа дымилась – пар шел от перегретого тела, как от лошади после скачки.

Жан сидел ни живой ни мертвый. Он слышал свое сердце, бьющееся где-то в горле.

– Виктор?

Ответа не было минуту. Только хриплое дыхание.

Потом рука гиганта шевельнулась. Пальцы сжались в кулак, зачерпнув глину.

Он перевернулся на спину. Лицо залито кровью из носа, грязью и потом. Но глаза уже погасли. Синий огонь ушел, оставив ледяную голубизну.

– Держит? – вопрос прозвучал буднично, словно он спрашивал о погоде.

Жан посмотрел на подпорку. Кривая, ненадежная, она стояла, упираясь в треснувший свод. Держала.

– Держит… Боже правый, Виктор… Ты что такое? Ты не человек. Человек так не может. У тебя кости из железа?

Виктор сел, опираясь спиной о стену. Вытер лицо рукавом, размазывая кровь.

– Кости как у всех. Ломаются.

Он потрогал плечо. Ключица была сломана – он чувствовал, как сместились обломки. Щелчок. Движение плечом. Кость встала на место. Жар. Зуд. Срослась.

– Просто надо уметь терпеть.

Из темноты туннеля послышались робкие шаги. Возвращались беглецы.

Первым показался сержант Бертран. Он не бежал со всеми, он просто отошел оценить масштаб бедствия, чтобы знать, сколько людей списывать. Увидев целую крепь и живых саперов, он остановился. Челюсть старого вояки отвисла. Он перевел взгляд с новой подпорки на Виктора, сидящего в луже.

Бертран был опытным сапером. Он знал, сколько весит этот кусок породы. Он понимал, что подпорку нельзя было поставить, не приподняв свод.

– Кто? – только и спросил сержант.

Жан дрожащим пальцем указал на Виктора.

– Он. Он держал. Спиной. Пока я ставил столб.

Солдаты за спиной Бертрана начали креститься. Кто-то шептал молитву, кто-то сплюнул через левое плечо. Взгляды изменились. Раньше на молчаливого гиганта смотрели с опаской, как на дикого зверя. Теперь смотрели как на сверхъестественное явление. Страх смешался с благоговением.

Бертран подошел ближе. Осмотрел сломанную балку, на которой остались отпечатки ладоней, вдавленные в дерево. Кровавые следы.

Он достал из-за пазухи флягу. Протянул Виктору.

– Пей.

Это была не вода. Это было вино. Хорошее, командирское вино, которое сержант берег для себя.

Виктор принял флягу. Руки не дрожали. Сделал долгий глоток. Кислое, терпкое тепло разлилось по телу, немного притупляя голод.

– Спасибо.

– Ты спас смену, – Бертран забрал флягу. – И проход. Если бы рухнуло, мы бы неделю разгребали.

Он помолчал, жуя губу.

– В рапорте напишу, что успели поставить крепь до обвала. Епископу такие чудеса знать не надо. Сожгут нахер как одержимого. Понял?

Виктор кивнул. Ему было все равно. Слава, костры инквизиции – все это суета. Главное – туннель стоит. Работа не закончена.

– Дай кирку, – сказал он, поднимаясь.

– Ты спятил? – глаза Жана полезли на лоб. – Отдохни! Ты же только что чуть не надорвался!

Виктор уже поднял инструмент. Рукоять легла в ладонь привычно, как продолжение руки.

– Смена не кончилась. Норма – десять ярдов. Мы прошли только три.

Он повернулся к забою. К той самой стене, которая пять минут назад пыталась его убить.

Взмах.

Удар.

Искры.

Солдаты переглянулись. Никто не сказал ни слова. Молча разобрали лопаты и корзины.

Если этот демон может работать после такого, то жаловаться на усталость человеку – позор.

Работа возобновилась. Ритм вернулся. Удар. Скрежет. Дыхание.

Только теперь никто не смотрел Виктору в спину. Боялись увидеть там, под рваной тканью, сложенные крылья или чешую дракона.

В глубине туннеля стало еще жарче. Воздух кончался. Но никто не уходил.

Земля смирилась. На время. Она попробовала их на зуб и сломала клыки о гранитную волю одного существа. Она затаилась, ожидая следующей ошибки.

Виктор знал это. Он чувствовал вибрацию почвы через подошвы сапог. Земля ненавидела их. И это чувство было взаимным.

Удар. Рывок. Удар.

Темнота отступила перед упрямством. Путь Зверя лежал не только через поля битв, но и через недра преисподней. И он пройдет этот путь до конца. Даже если придется нести небо на плечах.

Выход из «кишки» напоминал рождение заново, но рождение в мир, который уже умер. Воздух траншеи, по сравнению с затхлым адом забоя, казался нектаром, хотя и пах мочой, ржавчиной и остывающей кашей. Небо над головой – узкая полоска черного бархата, зажатая между глиняными стенами, – давало иллюзию свободы. Но это была ложь. Траншея – та же могила, только без крышки.

Смена закончилась. Но отдых здесь был понятием условным. Люди падали там, где стояли, сворачивались клубками в нишах, вырытых в стенах окопа, или просто оседали в жидкую грязь на дне. Сил идти в основной лагерь не было. Да и опасно. Ночью «ничья земля» между передовой и шатрами кишела тенями.

Виктор прислонился спиной к деревянной обшивке бруствера. Глина холодила промокшую насквозь спину, но этот холод был приятен. Он остужал перегретый реактор тела. Мышцы, час назад державшие вес горы, теперь гудели, вибрировали мелкой, противной дрожью, сбрасывая напряжение. Руки висели плетьми. Кожа на ладонях была содрана до мяса о шершавое дерево балки, но кровотечение уже остановилось. Края ран стягивались, зудели, покрываясь тонкой пленкой новой ткани.

Жан сидел у ног гиганта, пытаясь вычистить грязь из-под ногтей обломком щепки. Руки «Крысы» все еще дрожали после пережитого ужаса. Он бормотал что-то себе под нос – перечислял святых или проклинал их, разобрать было невозможно.

– Тихо, – шепот Виктора прорезал бормотание.

Жан замер. Поднял глаза. В них плескался страх загнанного зверька.

– Что опять? Обвал?

Виктор не ответил. Голова чуть повернулась, сканируя пространство.

Звуки траншеи были привычными: храп, стоны, чавканье грязи под чьим-то сапогом, далекий переклик часовых. Но сквозь эту какофонию пробивалось что-то чужеродное.

Шорох.

Не звук шагов. Звук скольжения. Словно змея ползет по мокрой траве. Или ткань трется о глину.

Запах. Ветер сменился, подул со стороны города. Принес не гарь, а запах масла. Оружейного масла и чеснока.

– Оружие, – команда была беззвучной, одними губами.

Жан, наученный горьким опытом не задавать вопросов, схватился за свой кинжал. Виктор медленно, чтобы не звякнуть металлом, потянул фальшион из ножен. Лезвие вышло мягко, хищно блеснув в лунном свете.

Тень отделилась от стены траншеи в десяти шагах от них.

Часовой, клевавший носом на посту у поворота, даже не успел вскрикнуть. Тень накрыла его. Влажный, булькающий звук – как будто воду вылили из узкого горлышка. Тело часового осело мягким мешком, голова неестественно запрокинулась. В лунном луче блеснул черный металл.

– Прорыв! – рев Виктора разорвал тишину.

Траншея взорвалась.

Тени хлынули через бруствер. Не одна, не две – десяток. Они падали сверху, как черные коты, бесшумно приземляясь в грязь. Мамлюки. Ночные охотники Саладина. Легкая броня, обмотанная темной тканью, чтобы не бликовать. Кривые мечи, кинжалы в зубах, маленькие круглые щиты.

Их цель – не захват позиций. Их цель – резня. Вырезать саперов, сжечь опоры, посеять панику.

Ближайший к Виктору солдат, тот самый бородач с бочонком, проснулся только для того, чтобы умереть. Сабля мамлюка вошла ему в открытый рот, обрывая крик.

Начался хаос.

В узком пространстве траншеи, шириной в два локтя, длинное оружие было бесполезно. Копья застревали в стенах, мечи цеплялись за подпорки. Здесь царили ножи, кулаки, зубы и колени.

Бой превратился в свалку. Клубок тел, катающийся в грязи. Не разобрать, где свой, где чужой. Только по запаху и на ощупь.

На Виктора бросились двое. Они увидели большую цель, главную угрозу.

Первый мамлюк, гибкий как уж, поднырнул под руку, пытаясь достать кинжалом печень.

Виктор не стал отступать – некуда. Шаг навстречу. Колено вверх. Удар встретил лицо врага с хрустом ломающейся керамики. Мамлюка отбросило на стену траншеи. Он сполз вниз, оставляя кровавый след, но тут же попытался встать. Живучий.

Виктор опустил фальшион. Тяжелое лезвие, похожее на тесак мясника, разрубило ключицу и вошло глубоко в грудь. Хруст ребер. Враг захрипел, выпуская розовую пену.

Второй нападающий был хитрее. Он не лез в лоб. Он запрыгнул на балку перекрытия над головой и спрыгнул Виктору на спину, обвив ногами торс, пытаясь перерезать горло струной.

Удавка впилась в шею. Дыхание перекрыло. Мир качнулся.

Виктор не стал хвататься за струну. Бесполезно. Он бросил фальшион (в такой тесноте он только мешал) и рухнул спиной назад. Со всего размаха. Прямо на противоположную стену траншеи, где торчали острые обломки камней.

Удар.

Мамлюк за спиной вскрикнул. Его позвоночник встретился с камнем, смягчив удар для Виктора. Хватка ослабла.

Виктор развернулся, сбрасывая тело, как старую шкуру. Рука схватила врага за лицо – пятерня накрыла череп целиком. Рывок. Голова ударилась о бревно крепи. Раз. Два. Череп треснул. Тело обмякло.

Виктор выпрямился, жадно хватая воздух. Шея горела огнем – след от струны останется шрамом. Надолго? На час.

Вокруг кипела бойня.

Саперы, вооруженные лопатами и кирками, дрались с яростью обреченных. Бертран, старый пес, бился обломком копья, используя его как дубину. Он загнал одного сарацина в угол и методично вбивал его в грязь.

Но врагов было больше. И они были профессионалами. Убийцами, которые всю жизнь учились резать глотки в темноте. Саперы были просто работягами.

Взгляд Виктора выхватил Жана.

«Крысу» зажали.

Он вжался в нишу для инструмента, размахивая своим жалким ножиком. Перед ним стоял огромный нубиец – чернокожий гигант, на голову выше остальных сарацин. В одной руке у него был скимитар, в другой – факел, который он сорвал со стены.

Нубиец улыбался. Белые зубы сверкали в темноте. Он играл с жертвой. Делал выпады, пугая, наслаждаясь запахом страха, исходящим от парня.

Жан визжал. Тонко, на одной ноте.

– Нет… не надо… мама…

Нубиец замахнулся. Не мечом – факелом. Он хотел ткнуть огнем в лицо.

Виктор был в десяти шагах. Между ними – клубок драки. Двое сцепившихся на земле. Труп поперек прохода.

Времени на бег нет.

Рука сама нашла оружие. Не фальшион – он лежал в грязи. Лопата. Та самая, которой он копал весь день. Лезвие заточено о камни до остроты бритвы.

Замах.

Это был не бросок копья. Это был бросок диска. Метание тяжести.

Лопата пролетела над головами сражающихся, вращаясь в воздухе с гудением шмеля.

Удар.

Лезвие вошло нубийцу в шею, сбоку, под ухом. Глубоко. Перерубая мышцы, артерии, дробя позвонки.

Гигант замер. Факел выпал из руки, упав в лужу – пшшш! Скимитар звякнул о камень.