Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 46 страниц)

Глава 8

16 марта 1194 года. Таверна «Слепая Удача», окраина Константинополя.

Таверна «Слепая Удача» полностью оправдывала свое название: найти здесь что-то, кроме дизентерии, вшей или ножа в печень, можно было только по великой случайности. Это было заведение для тех, кто уже упал на дно, но еще не нашел в себе сил закопаться в ил окончательно. Низкий потолок, закопченный до черноты, давил на плечи. Воздух состоял из дыма, перегара и запаха жареной на прогорклом сале рыбы, который въедался в одежду быстрее, чем блохи.

Сидеть в самом темном углу, спиной к стене – привычка, выработанная столетиями. Здесь, в густой тени, можно было наблюдать за залом, оставаясь незамеченным. Маскировка сегодня была простой, но эффективной. Гвардейский лоск исчез. Исчезла прямая осанка, исчез чистый взгляд. Теперь за столом ссутулился грязный торговец, каких тысячи приходят с караванами из Сирии или Египта. Волосы, смазанные жиром, свисали сальными паклями, скрывая половину лица. Под глазом нарисован лиловый синяк (чернилами и сажей), а во рту, за щекой, перекатывался камешек, меняя дикцию и искажая черты лица.

На столе перед «торговцем» стояла кружка с местным пойлом, которое гордо именовалось элем, но на вкус напоминало воду, в которой мыли лошадь. Пить это было нельзя, но использовать как реквизит – вполне.

Взгляд из-под сальных прядей был прикован к входной двери.

Ожидание затягивалось. Послушник Тома, этот маленький церковный хорек, опаздывал. Видимо, молитвы затянулись, или страх перед ночной вылазкой заставил его колени дрожать слишком сильно.

Но он придет. Жадность – это крючок, который сидит глубоко в глотке. А Тома был жаден. Не для себя – для своего хозяина. Он был продолжением пороков Кардинала, его внешней рукой, которой тот шарил в грязи.

Дверь скрипнула, впуская клуб холодного тумана и фигуру, закутанную в плащ.

Тома.

Он выглядел здесь чужеродным элементом. Слишком чистый плащ (хоть и забрызганный грязью снизу), слишком нервные движения. Он озирался, как заяц, попавший на псарню. Его глаза бегали по лицам пьяниц, ища знакомого скупщика. Того самого, с которым он говорил через дверь.

Но скупщик не придет. Скупщик получил вчера вечером вежливое, но настойчивое предупреждение (подкрепленное приставленным к горлу ножом), что этот клиент теперь обслуживается другим поставщиком. Скупщик был понятливым человеком. Он предпочел жизнь процентам.

Тома замер посреди зала, не зная, куда деться. Его лицо под капюшоном было бледным, на лбу блестела испарина. Он теребил край рукава – жест, выдающий крайнюю степень нервозности.

Пора.

Рука поднялась над столом, сделав короткий, приглашающий жест. Не навязчивый, едва заметный.

Послушник заметил. Он колебался секунду, вглядываясь в темноту угла, но потом, не видя других вариантов, двинулся вперед. Он шел осторожно, стараясь никого не задеть, словно боясь заразиться от местных обитателей их нищетой.

– Ты… ты от Грегора? – шепот Томы едва пробивался сквозь гул таверны. Он стоял у стола, не решаясь сесть.

– Садись, – голос прозвучал хрипло, искаженный камешком во рту. Акцент – смесь арабского и греческого, гортанный, грубый. – В ногах правды нет, святой брат. Только варикоз.

Тома вздрогнул от обращения «святой брат», но сел. На самый край лавки, готовый вскочить и бежать в любой момент.

– Я не святой брат. Я… я просто пришел за заказом. Где Грегор?

– Грегор заболел. Внезапно. Живот скрутило так, что он теперь дальше горшка не отходит. Попросил меня подменить. Сказал, у него важный клиент. Денежный.

Взгляд «торговца» скользнул по рукам послушника. Тонкие, холеные пальцы с чернильными пятнами. Пальцы писца.

– У тебя есть то, что нужно? – Тома перешел сразу к делу. Ему было неуютно. Вонь таверны била ему в нос, заставляя морщиться.

– Торопишься? Это плохо. Хороший товар любит тишину и время. Но… – грязная рука полезла в недра лохмотьев. – … у меня есть кое-что получше того мусора, что ты заказывал у Грегора. Тот хлам – подделки для туристов. Исида из гипса, крашеная охрой. Тьфу.

На стол лег небольшой предмет, завернутый в промасленную тряпицу.

Это была не статуэтка. Это был фрагмент пергамента. Старый, потемневший от времени, с обгоревшими краями. На нем, выцветшими коричневыми чернилами (коптское письмо), были начертаны несколько строк.

Глаза Томы прилипли к столу. Он был образован. Он умел читать древние тексты.

Дрожащая рука потянулась к свертку.

– Можно?

– Смотри. Только слюной не капай. Этой бумажке больше лет, чем твоему монастырю.

Послушник развернул ткань. Он наклонился низко, почти касаясь носом пергамента. Его губы беззвучно шевелились, разбирая знаки.

«…и сказал Иисус Иуде: „Отойди от других и я поведаю тебе тайны царства…“»

Зрачки Томы расширились. Дыхание перехватило. Он поднял взгляд, полный священного ужаса и неверия.

– Это… это невозможно, – прошептал он. – Это «Кодекс Чакос»? Евангелие Иуды? Но оно утеряно… Оно считается ересью…

– Ересь стоит дорого, мальчик. Самая дорогая вещь на свете – это правда, которую церковь хочет сжечь.

– Откуда это у тебя?

– Из песков Египта. Из гробницы, которую занесло песком еще до прихода арабов. Мои люди копали глубоко. Мы нашли целый свиток. Это – только страница. Пробник.

Тома смотрел на пергамент как на живую змею. С отвращением и вожделением одновременно. Он знал, что Кардинал душу продаст за этот текст. Раньери был одержим гностиками. Он собирал апокрифы, как другие собирают монеты. Ему казалось, что в запретных книгах скрыта истинная власть, тайна управления миром.

– Где остальное? – голос послушника сорвался на фальцет. – Свиток. Где он?

– В надежном месте.

«Торговец» небрежно забрал пергамент, свернул его и спрятал обратно.

– Я хочу купить его. Весь. Назови цену. Золото? Камни? Индульгенции?

– Твое золото мне пригодится. Но есть условие.

Взгляд из-под грязной челки стал жестким, холодным, как сталь кинжала. Игра в простачка закончилась.

– Я не продаю такие вещи слугам. Я не знаю тебя, парень. Может, ты шпион инквизиции. Может, ты побежишь к Доминику и сдашь меня на костер.

– Нет! Я служу Кардиналу Раньери! Это для него!

– Вот именно. Для него. Значит, он и должен купить. Лично.

Лицо Томы вытянулось.

– Это невозможно! Его Высокопреосвященство не ходит по… таким местам. Он не встречается с… с такими людьми. Принеси свиток в монастырь. Или передай через меня. Я принесу деньги. Клянусь!

Усмешка исказила рот, обнажая желтые (подкрашенные) зубы.

– Клятва попа? Не смеши мои сапоги. В монастырь я не пойду – там меня вздернут раньше, чем я открою рот. И через тебя не передам. Ты можешь сбежать с книгой, а мне потом ищи ветра в поле. Нет. Сделка будет только с хозяином. Глаза в глаза. Из рук в руки.

– Он не согласится…

– Тогда он не получит Евангелие. Я продам его другим. Слышал, тамплиеры тоже интересуются такими вещами. Они платят щедро и не торгуются.

Удар был точным. Упоминание конкурентов, да еще таких, как тамплиеры, всегда действует безотказно. Кардинал не переживет, если такая реликвия уйдет к «храмовникам».

Тома заерзал. Он был в ловушке. Между жадностью хозяина и его безопасностью.

– Где? – наконец выдавил он. – Где ты хочешь встретиться?

– Есть место. Тихое. Безопасное. В районе Зевгма.

– Зевгма⁈ – послушник чуть не поперхнулся воздухом. – Это же клоака! Там одни бордели и притоны!

– Именно. Идеальное место для тайных дел. Туда никто не суется. Стража обходит этот район стороной. Твой Кардинал может надеть плащ попроще, капюшон на нос – и никто не узнает в нем князя церкви. Подумают, очередной богатей пошел по бабам. Обычное дело.

– Какой дом?

– «Усталая Нимфа». Спросишь Мадам. Скажешь, что ты от Абу-ль-Хасана (первое пришедшее в голову имя, звучащее достаточно восточно). Она проведет вас в заднюю комнату. Там есть отдельный выход, если что.

– Когда?

– Завтра. В полночь. Принеси сто иперпиров. И еще пятьдесят за риск. И, парень… – «торговец» наклонился вперед, и запах чеснока и старого пота ударил послушнику в лицо. – … без глупостей. Если я увижу хоть одного стражника, хоть одного лишнего человека – свиток полетит в очаг. А ты получишь нож в печень. Понял?

Тома сглотнул. Он был напуган. Но алчность в его глазах уже победила страх. Он представлял, как Кардинал наградит его за такую находку. Возможно, даже приблизит к себе, даст приход побогаче…

– Понял. Завтра. Полночь. «Усталая Нимфа». Он придет. И… брат Доминик может пойти с ним. Для охраны.

Вот это поворот. Доминик. Сам напрашивается.

Внутри все ликовало, но лицо осталось бесстрастным.

– Доминик? Тот цепной пес? Плохая идея. Он учует ересь за версту.

– Он не знает, что мы покупаем, – быстро зашептал Тома. – Мы сказали ему, что это… реликвия. Палец святого Петра. Он пойдет, чтобы удостовериться в подлинности и защитить Кардинала. Без него Раньери не выйдет ночью из монастыря. Доминик отвечает за его безопасность.

– Ладно. Пусть идет. Но пусть держит свой нос при себе. Если он начнет проповедовать – сделки не будет.

– Он будет молчать. Я обещаю.

Тома встал. Он торопился уйти, унести благую весть (и свой страх) подальше от этого места.

– До завтра, – бросил он и почти выбежал из таверны.

Дверь хлопнула.

Виктор остался сидеть. Рука медленно достала изо рта камешек и положила его на стол. Челюсть ныла.

«Палец святого Петра, значит? – мысль была веселой. – Ну что ж, Доминик. Ты получишь реликвию. Только она тебе не понравится. А Кардинал получит свое Евангелие. Евангелие от Иуды, написанное на его собственной шкуре».

Доминик в качестве охраны – это подарок судьбы. Убить двух зайцев одним выстрелом. Нет, не убить. Опозорить.

Представить картину: Кардинал и Главный Инквизитор, застигнутые в самом грязном борделе города, пьяные, обдолбанные афродизиаками, в компании шлюх и с еретическим свитком на столе. Это будет бомба, которая разнесет их репутацию в щепки. Рим отмоется не скоро.

Нужно предупредить Мадам. И подготовить «Усталую Нимфу».

Виктор допил отвратительный эль одним глотком (для дезинфекции) и поднялся. Его движения снова изменились. Исчезла сутулость, вернулась кошачья грация хищника.

Он вышел в ночь. Дождь стихал, оставляя после себя запах мокрой пыли.

В кармане лежала шкатулка с порошком Исаака. В голове зрел план финального акта.

Завтрашняя ночь станет легендарной. О ней будут шептаться в исповедальнях годами.

«Иди, Тома, – подумал Виктор, глядя на пустую улицу. – Готовь своего хозяина. Пусть наденет свое лучшее белье. Ему предстоит раздеваться перед публикой».

Походка стала быстрее. Нужно успеть в Зевгму до рассвета. Бордели закрываются поздно, но Мадам любит спать до обеда. А будить такую женщину не вовремя – опаснее, чем дразнить тигра.

Но у Виктора было золото. А золото – лучший будильник.

Тень скользнула по стене и исчезла в лабиринте переулков, ведущих на дно Константинополя. Туда, где завтра святость встретится с грязью, и грязь победит.

17 марта 1194 года. Район Зевгма, бордель «Усталая Нимфа».

Зевгма не просто пахла – она воняла. Это был запах, который можно было резать ножом и подавать к столу в аду. Смесь гниющих отбросов, дешевых благовоний, которыми шлюхи пытались заглушить вонь своих тел, мочи и застарелого, кислого страха. Здесь, в лабиринте узких улочек, куда даже солнце заглядывало с брезгливостью, жизнь стоила дешевле, чем глоток воды.

Вывеска «Усталой Нимфы» скрипела над головой, раскачиваемая ветром. Деревянная русалка, когда-то раскрашенная яркими красками, теперь напоминала утопленницу, пролежавшую в воде пару недель: краска облупилась, обнажив серое дерево, нос был отбит, а на груди кто-то вырезал непристойное слово.

Идеальное место. Храм порока, лишенный даже налета романтики. Просто мясная лавка, где товаром были тела.

Рука толкнула тяжелую дверь. Петли взвизгнули, словно грешник на сковороде.

Внутри царил полумрак. Окна были завешаны плотными, пыльными тряпками, не пропускавшими свет. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным дымом кальянов и потом. В углу кто-то терзал расстроенную лютню, извлекая из нее звуки, похожие на стоны умирающего кота.

На входе, развалившись на колченогом табурете, сидел вышибала. Гора жира и мышц, с лицом, похожим на разваренную репу. В его руке была дубинка, обитая гвоздями.

– Мест нет, – буркнул он, не поднимая глаз. – Вали отсюда, бродяга.

Останавливаться не было смысла. Движение продолжилось. Прямо на него. Тяжелый, уверенный шаг человека, который не спрашивает разрешения, а берет свое.

Вышибала поднял голову, собираясь встать и показать наглецу его место. Но встретился взглядом с вошедшим.

Глаза под капюшоном были пустыми. В них не было угрозы, не было ярости. Там была бездна. Холодная, равнодушная бездна, которая видела, как умирают империи и рождаются боги.

Рука «бродяги» не потянулась к оружию. Она просто подбросила в воздух золотую монету.

Солид крутнулся, сверкнув в свете единственного факела, и упал на широкую грудь вышибалы.

– Мадам у себя? – вопрос прозвучал не как просьба, а как приказ.

Громила поймал монету, попробовал ее на зуб (золото мягкое, настоящее) и тут же потерял интерес к конфликту.

– Наверху. В конце коридора. Если она спит – я не виноват.

Лестница скрипела под ногами, каждая ступень жаловалась на судьбу. Перила были липкими от грязи. Сверху доносились женский смех, пьяные крики и ритмичный скрип кроватей – музыка борделя, вечная и неизменная.

Комната Мадам отличалась от остального гадюшника лишь количеством тряпок и запахом. Здесь пахло розовым маслом так сильно, что начинали слезиться глаза.

Хозяйка «Нимфы» сидела за столом, заваленным свитками и монетами. Это была женщина неопределенного возраста и необъятных размеров. Ее лицо было покрыто слоем белил толщиной в палец, губы нарисованы ярко-красной охрой, а на голове возвышалась конструкция из фальшивых волос и перьев.

Она подняла взгляд, отрываясь от подсчета выручки. Глаза у нее были умные, цепкие, глаза старой крысы, выжившей в сотне крысоловок.

– Кто пустил? – хриплый голос, прокуренный и пропитый.

На стол, прямо поверх ее расчетов, лег тяжелый кошель. Звон был глухим, солидным. Это был язык, который Мадам понимала лучше греческого или латыни.

– Мне нужна комната. Задняя. Та, что с выходом во двор. И мне нужна тишина.

Мадам развязала кошель. Запустила туда пальцы, унизанные дешевыми кольцами. Брови, нарисованные углем, поползли вверх.

– Здесь хватит, чтобы купить всех моих девочек на неделю. Вместе с потрохами. Кого ждем? Самого Императора?

– Клиенты важные. Очень стеснительные. Они любят… ролевые игры. Хотят поиграть в святых отцов, которых искушает дьявол.

Хозяйка рассмеялась. Ее грудь заколыхалась, как желе.

– Святых отцов? О, это мы любим. Попы платят щедро, а грешат так, будто завтра конец света. Что нужно от меня?

– Комната должна быть грязной. Но безопасной. Никаких лишних ушей. И… мне нужны две девочки. Не красавицы. А те, кто умеет терпеть и… подыгрывать. Клиенты будут не в себе.

– Пьяные?

– Одурманенные. Твои девочки должны быть готовы к… агрессии. Плачу двойной тариф за риск.

Мадам кивнула. Деловое предложение.

– Возьми Луцию и Мару. Они крепкие, битые. И не болтливые. Комната в конце коридора, «Красный альков». Там есть дверь во двор, засов я смазала. Вино?

– Вино я принес свое. Особое. С добавками для… бодрости.

– Поняла. Никаких вопросов. Ключ вот.

Мадам бросила на стол ржавый ключ с биркой.

– Если твои «святые» разнесут мебель – платишь сверху. Если убьют девочку – платишь виру семье. Если убьют друг друга – выносишь трупы сам. Договорились?

– Справедливо.

Ключ холодил ладонь. Первый этап пройден. Сцена куплена. Теперь нужно расставить декорации.

«Красный альков» оказался дырой. Стены обиты красным бархатом, который местами прогнил и свисал лохмотьями. Кровать – огромная, скрипучая, с бельем, которое не стирали с прошлого Рождества. На полу – ковер, впитавший в себя столько пролитого вина и телесных жидкостей, что по нему можно было изучать историю порока.

Идеально. Именно в такой грязи и должны валяться князья церкви.

Взгляд осмотрел комнату. Окно выходило в глухой переулок – отлично, лишние глаза не нужны. Дверь во двор – массивная, дубовая. Засов действительно смазан.

Нужно подготовить ловушку.

Подойдя к двери, руки осмотрели засов. Крепкий. Если его закрыть, снаружи не войти. Это плохо. «Свидетели» должны ворваться беспрепятственно.

Кинжал скользнул в щель между засовом и скобой. Немного усилий. Дерево затрещало. Шурупы, держащие скобу, расшатались. Теперь, если навалиться плечом снаружи, дверь вылетит. Визуально – закрыто. На деле – фикция.

Теперь реквизит.

Из-под плаща на стол выгружались предметы.

Колода игральных костей (поддельных, со смещенным центром). Пустые бутылки из-под дешевого вина, собранные по дороге в помойках. Женский корсет – рваный, дешевый. Пара шелковых чулок.

Все это разбрасывалось по комнате в художественном беспорядке. Создавалась иллюзия долгой, бурной оргии. Вот здесь опрокинутый стул. Вот здесь пятно вина на ковре.

Атмосфера грехопадения.

Теперь главное. Вино.

На столе стоял кувшин и четыре кубка. Мадам прислала пустую тару, как и просили.

Из сумки была извлечена пузатая бутыль с кипрским сладким вином. Густое, темное, как кровь венозная. Оно пахло изюмом и солнцем.

В этот нектар предстояло добавить яд.

Шкатулка от Исаака. Маленький бумажный конвертик.

Пальцы аккуратно развернули бумагу. Сероватый порошок, похожий на пепел. «Дыхание Асмодея».

Порошок посыпался в горлышко бутыли. Медленно. Песчинка за песчинкой. Вино поглотило его без остатка.

Взболтать. Осторожно, чтобы не было пены.

Цвет не изменился. Запах… чуть-чуть острее, появилась нотка миндаля и чего-то земляного. Но сладкий мускат скроет всё.

– Пейте, отцы, – прошептал голос, обращаясь к пустоте. – Пейте до дна. В этом кувшине – ваша истинная сущность.

Теперь – последние штрихи.

Нужно найти «бандитов». Тех, кто ворвется в нужный момент.

Выход через заднюю дверь в переулок. Дождь почти стих, оставив сырость и холод.

В тени забора сидели двое. Местные упыри. Грязные, вонючие, с ножами за поясом. Виктор нашел их еще днем. Они были тупыми, жадными и жестокими. Идеальные исполнители.

Один из них, щербатый, точил нож о камень.

– Готовы? – вопрос был коротким.

– Золото покажи, – прохрипел щербатый.

Монета блеснула в темноте.

– Половина сейчас. Половина – когда дело будет сделано. Слушайте внимательно. В полночь, когда в окне мигнет свет три раза, вы врываетесь. Ваша цель – напугать и ограбить. Там будут попы. Жирные, богатые. У них при себе золото.

– Попов резать? – второй бандит, с бельмом на глазу, сплюнул. – Грех это.

– Грех – это быть бедным. А эти попы – еретики. Они продали душу дьяволу. Ограбить их – благое дело.

– А если они с охраной?

– Охрана будет пьяна. И не в себе. Валите их с ног, берите все, что блестит, и уходите. И… – голос стал жестким, – … оставьте одного мне. Того, что в черном. Высокого. Его не убивать сразу. Его я хочу… поучить.

Бандиты переглянулись. Золото перевесило страх перед рясой.

– Договорились. Ждем сигнала.

Вернувшись в комнату, оставалось только ждать.

Время тянулось, как патока. Свечи оплывали. Тени плясали по углам, создавая причудливые фигуры. Казалось, сами стены борделя, пропитавшиеся пороком, с интересом наблюдали за приготовлением к спектаклю.

Виктор сел в кресло в темном углу, закутавшись в плащ. Он стал частью интерьера. Невидимым зрителем.

В голове прокручивался сценарий.

Полночь. Стук в дверь. Тома приведет их. Кардинал, трясущийся от вожделения к запретной книге. Доминик, сжавший губы в нитку, ненавидящий это место, но обязанный быть здесь.

Они войдут. Увидят «торговца» (Виктора в гриме). Увидят свиток.

Начнется торг.

– Выпьем за сделку, – скажет он.

И они выпьют. Кардинал – от жадности. Доминик – возможно, откажется, но его заставят пригубить ради приличия. Или… или придется импровизировать.

Но порошок силен. Даже пары его действуют. В тесной, душной комнате эффект будет убойным.

А потом… потом начнется превращение. Маски святости спадут, обнажив звериные морды. Похоть. Ярость. Безумие.

И тогда Виктор дернет за ниточку. Ворвутся бандиты. Начнется хаос.

Глаза закрылись на секунду, визуализируя финал.

Доминик, валяющийся в грязи. Кардинал, визжащий как свинья. И он, Виктор, возвышающийся над ними, как судья и палач в одном лице.

Не смерть тела. Смерть имени.

В коридоре послышались шаги. Легкие, быстрые. Затем – тяжелые, уверенные. И еще одни – шаркающие, грузные.

Они здесь.

Сердце стукнуло ровно, сильно. Адреналин хлынул в кровь, обостряя чувства.

Виктор поднялся, поправил капюшон, скрывая лицо. Проверил кинжал в рукаве.

Тук-тук-тук.

Условный стук.

– Войдите, – голос прозвучал скрипуче, по-старчески. – Дверь открыта для ищущих истину.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Тома, бледный как полотно. За ним возвышалась черная скала – Доминик. Инквизитор оглядывал комнату с брезгливостью, словно вступил в кучу навоза. А за его спиной, кутаясь в богатый плащ, прятался Кардинал Раньери. Его глаза горели лихорадочным блеском.

Спектакль начался. Занавес поднят.

– Добро пожаловать в ад, святые отцы, – прошептал Виктор одними губами, склоняясь в глубоком, издевательском поклоне. – Чувствуйте себя как дома.