Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 46 страниц)
Один из рыцарей, ехавших чуть впереди, внезапно покачнулся в седле. Тяжелые доспехи, призванные защищать, превратились в кокон смерти. Металл нагрелся настолько, что, должно быть, поддоспешник уже не спасал. Рыцарь медленно, словно в замедленной съемке, начал крениться набок. Звон металла о камни прозвучал как удар гонга. Лошадь шарахнулась, но удержать всадника не смогла. Тело в полном облачении рухнуло в пыль, подняв серое облако. Оруженосцы бросились к господину, пытаясь расстегнуть ремни, снять раскаленный шлем. Лицо рыцаря было багровым, рот открыт в немом крике, глаза закатились. Тепловой удар. Убийца более эффективный, чем сарацинская стрела.
Строй пехоты дрогнул, обходя упавшего. Люди смотрели с тупым безразличием. Еще один. Сегодня рыцарь, завтра ты. Какая разница? Взгляд ледяных глаз даже не задержался на суете. Ноздри лишь слегка раздулись, уловив изменение в запахе – страх оруженосцев пах кисло, как прокисшее молоко.
Вечер приближался, но облегчения это не приносило. Солнце, ставшее огромным багровым шаром, висело над морем, окрашивая воду в цвет венозной крови. Тени удлинились, стали чернильными, резкими, уродливыми. Мир превратился в контрастную гравюру. Черное и красное. Цвета войны.
Усталость накатывала волнами, пытаясь сбить с ног. Мышцы ног гудели, спина, привыкшая к тяжести, ныла тупой болью. Но воля держала каркас. Внутри, там, где раньше было сердце, теперь пульсировал холодный сгусток тьмы. Он давал силы. Не те силы, что рождаются от надежды или веры, а силы, рожденные от отчаяния. Когда терять больше нечего, обретаешь абсолютную свободу. Свободу быть оружием.
Впереди показались очертания лагеря. Место для ночлега. Просто кусок пустыни, ничем не отличающийся от того, по которому они шли весь день, но здесь приказали остановиться. Люди начали падать на землю прямо там, где стояли, не имея сил даже снять тюки. Стук копий, падающих из ослабевших рук. Хриплые команды. Звук разгружаемых телег.
Гигант остановился. Ступни перестали вбивать пыль в камень. Он стоял неподвижно, возвышаясь над морем ссутулившихся спин. Разворот плеч, наклон головы – все выдавало хищника, который, даже отдыхая, готов к прыжку. Он медленно повернул голову в сторону заходящего солнца. Красный свет залил грубое лицо, заставил шрамы казаться глубже, страшнее. В голубых глазах отразился кровавый диск. На мгновение показалось, что зрачки сузились в вертикальные щели, как у зверя. Но это была лишь игра света. Или нет.
Ладонь коснулась рукояти фальшиона. Привычный, успокаивающий холод стали. Единственная верная «подруга», которая никогда не предаст, не умрет, не оставит. Оружие и война. Больше ничего не осталось. С этой мыслью начался привал. Ночь обещала не прохладу, а лишь смену цвета мучений с белого на черный.
Ночь не принесла спасения. Тьма упала на пустыню тяжелым, душным одеялом, но земля, напитавшаяся яростью солнца за день, продолжала отдавать жар. Воздух дрожал даже в лунном свете, словно над гигантской жаровней. Лагерь, раскинувшийся среди дюн бесформенной массой тряпья, телег и тел, напоминал лежбище огромного больного зверя. Стон стоял над стоянкой – тихий, монотонный, сливающийся с шорохом песка и треском прогорающих костров. Люди бредили во сне, просили воды, звали матерей, молились богам, которые, казалось, оставили эти земли веки назад.
В центре лагеря, у шатров знати, еще теплилась жизнь – слышались команды, звон посуды, приглушенные споры. Но здесь, на окраине, в «крысином хвосте» обоза, где ночевала пехота и прибившиеся наемники, царило оцепенение. Солдаты спали вповалку, не снимая кольчуг, боясь внезапного налета. Запах немытых тел, скисшего вина и застарелой крови создавал вокруг бивака невидимую стену зловония, отпугивающую даже ночных хищников.
В стороне от общей кучи тел, у крошечного костерка, сложенного из сушеного верблюжьего навоза, сидела одинокая фигура. Огонь едва горел, давая больше едкого дыма, чем света, но этого хватало, чтобы выхватить из темноты массивный силуэт. Виктор не спал. Сон для него стал чем-то необязательным, рудиментарным, как и смех, как и жалость. Глаза оставались открытыми, неподвижными, отражая танцующие языки пламени. В них не было усталости. Только холодная, зеркальная гладь, за которой скрывалась бездна.
В руках ритмично двигался брусок песчаника. Вжик. Вжик. Вжик. Звук затачиваемого железа разрезал ночную тишину, заставляя спящих неподалеку вздрагивать и плотнее кутаться в плащи. Тяжелый фальшион, покрытый зазубринами от ударов по шлемам и костям, лежал на коленях. Металл требовал ухода. Это было единственное требование, которое выполнялось беспрекословно. Оружие должно быть острым. Оружие не должно подвести. Люди подводят, ломаются, умирают, предают. Сталь – никогда.
Свет костра играл на лице, превращая шрамы в глубокие черные трещины. Кожа, задубевшая от ветра и солнца, напоминала старый пергамент, но под ней, если присмотреться, не было видно сети морщин от истощения, характерной для остальных. Лицо оставалось гладким, налитым силой, пугающе молодым для того, кто прошел через ад Акры. Солдаты, лежащие поодаль, старались не смотреть в эту сторону. Они шептались. Шепот полз по лагерю, как змея, обрастая небылицами и страхом.
– … видел, как он пил кровь мамлюка под стенами. Говорю тебе, своими глазами видел.
– Брешешь. Он не пьет. Ни воды, ни вина, ни крови. Ему не нужно.
– А стрела? Та, что в шею попала? Где след? Нет следа! Я смотрел, когда он ворот расстегнул. Чисто! Как у младенца.
– Тсс… Услышит. Это не человек. Это кара Господня. Или дьявол, которого Ричард приручил.
– Пусть дьявол. Лишь бы рубил сарацин. Пока он в арьергарде, нам в спину никто не ударит.
Слух улавливал эти разговоры. Каждое слово, каждый вздох страха. Но реакции не следовало. Ни поворота головы, ни ухмылки. Слова были просто шумом, таким же бессмысленным, как стрекот цикад. Какая разница, кем считают: святым, демоном или големом? Важна лишь функция. Палач. Щит. Меч.
К костру, шатаясь, подошел человек. Один из новобранцев, присланных из Тира. Лицо опухшее, глаза лихорадочно блестят. Дизентерия и жара уже начали свою работу, превращая молодого парня в старика. В руках он сжимал обломок копья, используя его как посох. Он остановился в шаге от сидящего гиганта, глядя на широкую спину. Страх боролся в нем с отчаянным любопытством.
– Эй… – голос прозвучал хрипло, надтреснуто. – Ты… правда тот самый? Бессмертный?
Точильный камень замер. Тишина мгновенно сгустилась, стала плотной, осязаемой. Солдат попятился, но ноги запутались, и он едва устоял. Медленно, с грацией поворачивающейся башенной баллисты, голова Виктора повернулась. Взгляд голубых глаз ударил, как физический толчок. В этом взгляде не было угрозы. Там было полное отсутствие интереса к существованию собеседника. Словно перед глазами был не человек, а сухой куст или камень.
– Говорят… говорят, тебя нельзя убить, – новобранец сглотнул, кадык судорожно дернулся. – Это правда? Дай мне… дай мне коснуться. На удачу. Завтра бой, я знаю. Я не хочу умирать.
Рука солдата, грязная, трясущаяся, потянулась к плечу гиганта. Жест отчаяния. Попытка украсть кроху чужой силы, чужой живучести.
Движение было смазанным. Никто не успел бы заметить замаха. Просто рука Виктора, до этого лежавшая на эфесе, вдруг оказалась в воздухе, перехватив запястье наглеца. Хруста не было, но хватка была железной. Пальцы, твердые как клещи, сжали чужую плоть. Солдат вскрикнул, роняя обломок копья. Боль отрезвила, выжгла лихорадку из глаз, оставив только животный ужас. Он смотрел в лицо «спящего бога войны» и видел там свою смерть.
Но удара не последовало. Виктор просто смотрел. Изучал. Сканировал пульс, бьющийся под пальцами, чувствовал запах болезни, исходящий от кожи, видел страх, капающий потом со лба. Слабость. Заразная, липкая слабость. Отшвырнуть? Убить? Зачем?
Хватка разжалась так же внезапно. Солдат упал на задницу, в песок, баюкая посиневшее запястье, и пополз назад, скуля и крестясь. Виктор отвернулся. Камень снова коснулся стали. Вжик. Вжик. Разговор окончен. Легенда получила еще одно подтверждение. Теперь будут говорить, что от одного его прикосновения у человека отнимается рука. Пусть говорят. Страх – лучшая броня. К тому, кого боятся, не лезут с глупыми вопросами.
Утро наступило без рассвета. Просто тьма сменилась серой мутью, а потом сразу вспыхнуло беспощадное светило. Лагерь ожил, зашевелился. Крики сержантов, рев верблюдов, лязг железа. Сборы были короткими. Завтракать было нечем и некогда. Воды выдали по глотку. Армия, похудевшая, осунувшаяся, но злая, снова выстраивалась в колонну.
Позиция – арьергард. Замыкающий. Самое опасное место, если не считать авангарда. Сюда, в хвост, набрасывались летучие отряды бедуинов, отсекая отставших, добивая раненых. Сюда отправляли либо штрафников, либо смертников, либо тех, кто стоит десятка.
Виктор стоял, опираясь на фальшион, пока мимо проходили последние отряды лучников. На нем был тот же пробитый гамбезон, те же грязные штаны, но голова оставалась непокрытой. Шлем висел на поясе, ударяясь о бедро при ходьбе, но надевать его не было желания. Металл на голове в такую жару превращал мысли в кисель, глушил звуки, сужал обзор. А зверю нужны все чувства. Зверю нужно слышать шорох песка под копытами вражеских коней за дюной. Зверю нужно чувствовать движение воздуха кожей затылка.
– Эй, ты! – окрик раздался сверху. Рыцарь-госпитальер на костлявом, но еще крепком коне, поравнялся с ним. Черный плащ с белым крестом был покрыт слоем пыли, лицо под поднятым забралом блестело от пота. – Надень шлем, солдат! Это приказ! Стрелы не выбирают, куда бить. Или ты думаешь, что череп у тебя крепче стали?
Виктор медленно поднял взгляд. Солнце било прямо в глаза, но он не щурился. Зрачки сузились в точки. Он смотрел на рыцаря снизу вверх, но ощущения подчинения не возникало. Наоборот, рыцарю стало неуютно. Конь под ним всхрапнул, переступил ногами, чувствуя исходящую от пехотинца угрозу. Животные всегда чувствуют хищника быстрее людей.
– Мне не нужен шлем, – голос прозвучал как скрежет камней в обвале. Низкий, глухой, давно не использовавшийся. Слова падали тяжело, весомо. – Я слышу их раньше, чем они натянут тетиву.
Рыцарь нахмурился, собираясь разразиться бранью за нарушение субординации, но потом посмотрел в эти ледяные глаза. Вспомнил рассказы. Вспомнил, кто это. Тот самый, что рубил головы пленным часами, не меняя выражения лица. Тот, кого называют «Азраил» местные и «Крид» – свои. Желание спорить испарилось.
– Как знаешь, – буркнул госпитальер, дергая поводья. – Сдохнешь от шальной стрелы – хоронить не будем.
– Не придется, – ответ прозвучал уже в спину уезжающему.
Колонна двинулась. Снова пыль, снова ритм. Арьергард растянулся цепью, прикрывая отход основных сил. Солнце начало свой привычный подъем, готовясь к новой казни.
Виктор шел последним. За его спиной оставалась только выжженная пустошь и кружащие в небе стервятники. Он не оборачивался, но знал, что они там. Тени. Всадники в легких одеждах, с кривыми саблями и быстрыми луками. Они следили. Они ждали, когда строй нарушится, когда кто-то упадет. Они видели в этой армии добычу. Но когда их взгляды упирались в широкую спину гиганта, идущего без шлема, с огромным тесаком на плече, они медлили.
Инстинкт самосохранения есть даже у врагов. Аура, окружавшая «Бессмертного», была видна даже издалека. Это была аура абсолютной уверенности в праве убивать. Он не просто шел. Он патрулировал свои владения. И граница этих владений проходила там, где падал его взгляд.
Кожа на лице и шее, подставленная палящим лучам, не краснела, не обгорала. Она темнела, становясь похожей на дубленую кожу, но не трескалась. Внутри организма бурлила странная, чуждая этому миру алхимия. Тело впитывало энергию солнца, преобразуя разрушение в силу. Каждая клетка кричала о жизни, в то время как душа была мертва. Этот парадокс рождал чудовищную выносливость.
Рядом, стараясь не отставать, семенил Жан. «Крыса» выглядел ужасно. Нос заострился, губы превратились в черную рану, глаза запали так глубоко, что казались просто темными провалами в черепе. Он тащил свой щит, волоча его по земле, оставляя длинную борозду. Сил нести его уже не было. Он то и дело спотыкался, бормоча проклятия.
– Брось, – короткое слово, брошенное через плечо. Не приказ, не совет. Просто факт.
– Не могу… – просипел Жан. – Казенное… Вычтут из жалования… Сержант убьет…
– Ты сдохнешь раньше, чем получишь жалование. Брось.
Жан заскулил, но продолжал тащить бесполезный кусок дерева, обитый кожей. Жажда наживы, страх перед начальством и привычка цепляться за вещи боролись в нем с инстинктом выживания. Виктор не стал повторять. Он просто на ходу, не сбавляя темпа, протянул руку назад, схватил ремень щита и дернул. Пряжка лопнула. Щит отлетел в сторону, в колючие кусты, подняв облачко пыли.
– Иди, – бросил он, даже не глядя на ошарашенного оруженосца.
Жан, освобожденный от груза, сначала хотел возмутиться, закричать, побежать за своим имуществом. Но потом, вдохнув горячий воздух чуть легче, поняв, что спина распрямилась, он лишь всхлипнул и побрел следом, стараясь ступать след в след за гигантом. Тень Виктора была единственным укрытием в этой пустыне. И Жан, как и вся остальная армия, начал понимать одну простую истину: пока стоит эта скала, у них есть шанс дойти.
Солнце вошло в зенит. Тени исчезли, спрятавшись под подошвы. Начинался новый круг ада. Но «Бессмертный» не чувствовал жара. Он чувствовал только пустоту там, где раньше жила Елена, и ждал, когда горизонт выплюнет врагов, чтобы заполнить эту пустоту чужой кровью. Легенда о нем писалась не чернилами в летописях, а красными брызгами на песке и шепотом ужаса в ночных лагерях. И эта глава только начиналась.
Тишина в пустыне обманчива. Она звенит. Это не отсутствие звука, а натянутая до предела струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Песок шуршал под тысячами подошв, создавая гипнотический, убаюкивающий ритм, от которого слипались веки и разум проваливался в вязкий кисель полудремы. Глаза, воспаленные от пыли и солнца, переставали различать границы реальности. Дрожащее марево на горизонте рождало призраков: то чудились оазисы с голубой водой, то стены Иерусалима, то фигуры людей, идущих по воздуху.
Внезапно воздух разорвал свист. Короткий, хищный звук, похожий на вскрик птицы. Следом – влажный, глухой удар.
Идущий впереди арбалетчик споткнулся. Из его шеи, прямо под ухом, торчало черное оперение стрелы. Человек даже не вскрикнул. Ноги продолжали делать шаги по инерции еще мгновение, прежде чем тело поняло, что уже мертво, и рухнуло лицом в горячую пыль. Кровь брызнула на камни ярким веером, мгновенно сворачиваясь в черные сгустки под ударами солнца.
Крик: «К оружию!».
Но крик запоздал. Дюны, казавшиеся пустыми минуту назад, ожили. Песок исторг из себя всадников. Они появились словно из ниоткуда, вылетая из складок местности на быстрых, поджарых конях. Развевающиеся одежды цвета индиго и охры, лица, замотанные тканью так, что видны только черные, злые глаза. Кривые сабли сверкнули на солнце, отражая свет так ярко, что было больно смотреть. Гортанный, высокий вой – боевой клич пустыни – ударил по ушам, перекрывая лязг вынимаемого железа.
Строй арьергарда дрогнул. Измученные, обезвоженные люди, едва переставлявшие ноги, не были готовы к бою. Паника, липкая и холодная, пронеслась по рядам быстрее стрел. Кто-то бросил копье, пытаясь закрыться щитом, кто-то просто упал на колени, закрывая голову руками. Лошади шарахались, сбивая пехотинцев. Хаос.
Только одна фигура в этом водовороте паники оставалась неподвижной. Островок абсолютной статики среди бушующего моря. Виктор остановился. Тяжелые сапоги вросли в землю. Голова медленно повернулась в сторону угрозы. Ни страха, ни удивления, ни ярости. Только скука. Снова. Снова это бессмысленное мельтешение, снова крики, снова запах страха, смешанный с запахом конского навоза.
Стрела ударила в грудь. Наконечник пробил слой пыльной ткани гамбезона, застрял в набивке, не достав до тела, или, может быть, ударился о скрытую под одеждой руну и рассыпался. Рука даже не дернулась, чтобы выдернуть древко. Плевать.
Всадник-бедуин, увидев огромную, неподвижную мишень, направил коня прямо на гиганта. Легкая арабская лошадь летела стрелой, копыта взметали фонтаны песка. Наездник привстал на стременах, занося кривую саблю для удара, который должен был снести голову этому истукану. В глазах араба читался триумф. Он видел перед собой не воина, а жертву, парализованную страхом.
Ошибка.
Когда до столкновения оставался удар сердца, статуя ожила. Движение было скупым, экономным, лишенным всякой красоты фехтования. Просто шаг вперед и в сторону – навстречу инерции врага. Тяжелый фальшион, до этого опущенный к земле, взлетел не по дуге, а коротким, тычковым ударом снизу вверх.
Удар пришелся не во всадника. В грудь лошади.
Хруст ломающихся ребер и разрываемой плоти перекрыл шум битвы. Животное, налетевшее грудью на выставленную сталь, по инерции опрокинулось через голову, ломая себе шею и подминая под себя седока. Клубок из лошадиного тела, человеческих конечностей и пыли пролетел пару метров и затих.
Виктор не стал добивать. Он перешагнул через дергающегося в агонии коня, выдернул лезвие из туши с влажным чмоканьем и продолжил стоять. Взгляд ледяных глаз скользил по полю боя, выбирая следующую цель. Не ту, что далеко. Бегать по жаре за легкой конницей – глупость. Только тех, кто сам придет за смертью.
– Жан! Ко мне! – голос прозвучал как рык, перекрывая вопли раненых.
«Крыса», вжавшийся в землю за телегой, услышал. Он рванулся к гиганту, петляя, как заяц, спотыкаясь о трупы. Упал в ноги, хватаясь за грязные штанины спасителя, прячась за его широкой спиной, как за крепостной стеной.
Еще двое всадников, видя гибель товарища, развернули коней. Они решили атаковать с двух сторон, надеясь растянуть оборону одиночки. Они кружили, гарцуя, выкрикивая оскорбления, пытаясь спровоцировать, заставить открыться. Стрела просвистела у самого уха Виктора, срезав прядь соломенных волос. Вторая чиркнула по плечу, оставив царапину на коже, которая тут же перестала кровить.
Реакции – ноль. Виктор стоял, опустив меч, и смотрел на них. Просто смотрел. И от этого взгляда, пустого, как глазницы черепа, наездникам становилось не по себе. Лошади пятились, фыркая, отказываясь идти на сближение. Животный инстинкт вопил об опасности. Перед ними стоял не человек. Перед ними стояло что-то древнее, тяжелое и неизбежное, как сама смерть.
Один из бедуинов не выдержал напряжения. С гортанным воплем он бросил коня в атаку, пытаясь достать гиганта копьем. Длинное жало устремилось в незащищенное горло.
Уворот? Блок? Нет.
Левая рука в латной перчатке метнулась вперед, хватая древко копья прямо под наконечником. Железо впилось в ладонь, разрезая кожу, но пальцы сомкнулись капканом. Рывок на себя. Всадник, не ожидавший такой силы, вылетел из седла, как пробка из бутылки. Он пролетел по воздуху и рухнул к ногам Виктора.
Удар фальшионом сверху вниз. Без замаха. Просто опускание веса. Как колун, раскалывающий полено. Череп хрустнул, словно переспелый арбуз. Лезвие вошло глубоко, застряв в кости. Виктор поставил ногу на грудь трупа, спокойно, деловито выдернул оружие. Брызги мозга и крови попали на сапоги, добавив новый слой к корке грязи.
Второй всадник замер. Он смотрел на тело товарища, на эту машину смерти, которая даже не участила дыхания. Рука бедуина дрогнула, опуская лук. В глазах араба читался суеверный ужас. «Шайтан», – прошептали губы под маской. Он резко развернул коня, ударил пятками в бока и помчался прочь, прочь от этого проклятого места, от этого взгляда, выжигающего душу.
Бой вокруг затихал так же внезапно, как и начался. Это был не штурм, а налет. Проверка на прочность. Покусать, напугать, обескровить и исчезнуть в песках. Всадники растворялись в мареве, оставляя на песке десяток своих мертвецов и два десятка убитых крестоносцев.
Виктор стоял, отирая лезвие о край одежды убитого араба. Движения были медленными, тщательными. Кровь нужно убрать, иначе сталь заржавеет. О себе заботиться не обязательно, об оружии – необходимо.
Вокруг стонали раненые. Кто-то пытался вытащить стрелу из бедра, воя от боли. Кто-то молился над телом друга. Капеллан бегал от одного умирающего к другому, торопливо отпуская грехи.
Взгляд Виктора скользнул по побоищу равнодушно. Ни жалости к своим, ни ненависти к врагам. Это просто работа. Грязная, тяжелая, бесконечная работа. Как рубка леса. Как забой скота. Внутри не шелохнулось ничего. Сердце билось ровно, медленно прогоняя густую кровь по венам. Адреналина не было. Был только холод.
Он посмотрел на свою левую ладонь. Глубокий порез от копья уже затягивался. Края раны стягивались, бледно-розовая ткань нарастала на глазах, закрывая мясо. Через минуту останется только белый шрам, который исчезнет к вечеру. Он сжал и разжал кулак. Работает. Боль – лишь информация о повреждении, не более.
Жан, все еще сидящий на песке у ног, поднял голову. Его лицо было серым от пыли и страха, губы дрожали.
– Ты… ты его… просто рукой…
Виктор не ответил. Он повернулся спиной к заходящему солнцу, отбрасывая длинную тень, накрывшую оруженосца.
– Вставай, – голос был сухим, как треск ветки. – Они ушли. Пока.
Он пнул носком сапога валяющийся рядом бурдюк с водой, срезанный с седла убитой лошади. Трофей.
– Пей.
Жан схватил бурдюк, прижал к себе как величайшее сокровище.
– А ты?
Виктор уже шагал прочь, к своему месту в строю, который снова начинал формироваться.
– Мне всё равно.
Колонна двинулась дальше. Пыль снова поднялась, скрывая тела убитых, которых никто не стал хоронить. Стервятники уже спускались с неба, чувствуя пир. Виктор шел, глядя в спину впереди идущего. В голове было пусто. Но эта пустота начинала заполняться чем-то иным. Образами. Тенями. Жара плавила реальность, и грань между миром живых и миром мертвых истончалась. Ему казалось, что среди пыльных вихрей, танцующих на обочине, он видит знакомый силуэт. Женскую фигуру в простом платье, пахнущем тимьяном.
Он моргнул, прогоняя наваждение. Фигура исчезла. Но запах остался. Призрачный запах трав посреди пустыни, пахнущей смертью. Безумие подкрадывалось незаметно, шаг за шагом, в такт тяжелым ударам сапог.
Мир потерял четкость. Границы между небом и землей стерлись, превратившись в единое, вибрирующее полотно раскаленной белизны. Время перестало существовать как последовательность событий, распавшись на бесконечный цикл: шаг, вдох горячей пыли, удар сердца, шаг. Сознание, измученное монотонностью и жарой, начало давать сбои. Реальность истончалась, словно старая ткань, и сквозь прорехи начало просачиваться то, чего быть не должно.
Сначала пришел запах.
Не смрад разлагающихся конских туш, валяющихся на обочине. Не кислый дух немытых тел и застарелой мочи, висящий над колонной плотным облаком. И даже не металлический привкус крови, засохшей на губах.
Запах чабреца. Свежего, горьковатого, нагретого солнцем горного чабреца. И нотка дешевого оливкового мыла.
Ноздри хищно раздулись, втягивая воздух. Анализ. В пустыне нет трав. Здесь только колючки и камни. Обоняние, звериное, безошибочное, сигнализировало о присутствии объекта, которого здесь физически не могло быть. Это был запах дома. Запах покоя. Запах, принадлежавший мертвецу.
Голова не повернулась. Шея осталась неподвижной, зафиксированной в положении «взгляд вперед». Поворачиваться нельзя. Если повернуться, наваждение исчезнет. Или, что еще хуже, станет реальностью. Инстинкт самосохранения, отвечающий за целостность рассудка, вопил: «Не смотри». Но периферийное зрение уже уловило движение справа.
Там, где должен брести, спотыкаясь, Жан «Крыса», или где должна быть пустота пустыни, шла она.
Фигура двигалась легко. Босые ноги ступали по раскаленным, острым камням, не оставляя следов и не сминая пыль. Подол простого, грубого платья, того самого, серого, штопаного на локтях, не колыхался от ходьбы. Она шла не в ритме марша, не в ритме умирающей армии. У нее был свой ритм – плавный, тихий, скорбный.
Елена.
Она выглядела так же, как в тот день у ручья. Черные кудри, выбивающиеся из-под платка, прилипли к вискам. Смуглая кожа светилась изнутри странным, матовым светом, контрастирующим с жестким, желтым солнечным гало. Только глаза… Глаза цвета темного меда, в которых раньше плескалась жизнь и робкая надежда, теперь были полны воды. Слезы текли по щекам непрерывными, серебряными ручьями. Они не высыхали на солнце. Они падали вниз, но не долетали до земли, растворяясь в воздухе.
Она молчала. Рот был плотно сжат, уголки губ опущены в выражении бесконечной, немой тоски.
Виктор продолжал идти. Сапоги вбивали песок. Взгляд устремлен вперед, на горизонт. Игнорировать. Это просто перегрев мозга. Кипящая кровь давит на зрительные нервы. Это не по-настоящему. Ее нет. Она осталась в Акре, в луже собственной крови. Ее тело давно сожгли или сбросили в яму. Здесь только пыль и смерть.
Но запах чабреца становился сильнее, перебивая вонь гниющих ран идущего впереди солдата.
Она приблизилась. Теперь она шла плечом к плечу. Можно было протянуть руку и коснуться. Или пройти сквозь. Она не смотрела под ноги, не смотрела по сторонам. Она смотрела только на него. Пристально. Неотрывно. С укором? С жалостью? С любовью? Прочесть выражение этого призрачного лица было невозможно. Оно менялось, плыло в мареве жары. То казалось ликом святой с иконы, то маской мертвеца с заострившимся носом.
Впереди кто-то упал. Очередная жертва солнца. Солдат рухнул плашмя, даже не выставив руки. Строй, как единый организм, привычно качнулся в сторону, обтекая препятствие. Виктор не изменил траектории. Он просто перешагнул через лежащее тело. Тяжелый сапог опустился в сантиметре от головы упавшего.
Елена остановилась на миг над упавшим. Ее рука, полупрозрачная, тонкая, потянулась к грязной голове солдата, словно желая погладить, утешить. Жест милосердия, которому нет места в этом аду. Но пальцы прошли сквозь шлем, сквозь плоть. Призрак вздрогнул, плечи затряслись в беззвучном рыдании, и она тут же, неестественно быстро, скользнула обратно к Виктору, словно привязанная к нему невидимой цепью.
Она – его тень. Его совесть. Его проклятие.
– Уходи, – губы Виктора едва шевельнулись. Звука почти не было, только хриплый выдох.
Она не ответила. Только слез стало больше. Она подняла руку и указала куда-то вдаль, в пустыню. Туда, где не было ничего, кроме смерти. Что она хотела сказать? Что там покой? Что они идут не туда? Или она просто звала за собой?
Вокруг творилось безумие. Солдаты сходили с ума один за другим. Кто-то начинал смеяться – страшным, каркающим смехом, похожим на лай гиены. Кто-то срывал с себя одежду, подставляя бледную, покрытую язвами кожу палящим лучам, крича, что ему холодно.
Справа, метрах в десяти, шел высокий рыцарь-тамплиер. Он потерял коня два дня назад и теперь брел пешком, волоча за собой меч. Внезапно он остановился, глядя в пустоту перед собой расширенными, безумными глазами.
– Виноградники… – прохрипел он, улыбаясь разбитыми губами. – Смотрите… Бургундия… Какой виноград…
Он сделал шаг в сторону, прочь от дороги, прямо в колючий кустарник, протягивая руки к несуществующим лозам.
– Мама, налей мне…
Он упал в кусты, продолжая улыбаться и хватать воздух руками. Никто не пошел за ним.
Виктор видел это краем глаза. Видел, как Елена повернула голову к умирающему рыцарю. В ее взгляде мелькнула боль. Физическая боль. Словно каждая смерть вокруг, каждое страдание отдавалось в ней ударом хлыста. Она была не просто галлюцинацией. Она была сгустком всей боли этой армии, всей боли, которую Виктор отказался чувствовать сам, заперши в дальнем углу сознания. И теперь эта боль обрела форму, идя рядом с ним.
Жара усиливалась. Казалось, солнце решило упасть на землю и покончить с этим миром раз и навсегда. Металл кольчуги жег тело даже через поддоспешник. Руны на коже горели льдом, создавая чудовищный контраст температур. Внутри – холод склепа, снаружи – пекло преисподней. На стыке этих двух стихий плавился рассудок.
В какой-то момент показалось, что она взяла его за руку.
Ощущение было настолько реальным, что Виктор споткнулся. Первый раз за весь переход. Нога сбилась с ритма. Ледяные пальцы, тонкие, невесомые, обхватили его запястье, там, где пульсировала жилка. Холод. Могильный, пронзительный холод, от которого заломило кости. Этот холод был страшнее жары. Он проникал под кожу, в мышцы, замораживая кровь.
Он резко дернул рукой, сбрасывая невидимое касание. Взгляд метнулся вправо.
Пусто.
Никого. Только Жан «Крыса», плетущийся сзади с высунутым языком и остекленевшим взглядом.
Но через секунду она снова была там. Чуть дальше. Шаг в шаг. И теперь она не плакала. Она смотрела строго. В руках у нее появился предмет. Гребень. Тот самый гребень, который был подарен в Акре. Она расчесывала свои длинные, спутанные волосы. Медленно. Плавно. Этот жест, такой домашний, такой интимный, здесь, посреди умирающей колонны, выглядел чудовищно. Это было надругательство над памятью. Надругательство над реальностью.
– Ты мертва, – мысль прозвучала в голове четко, как приказ. – Тебя нет. Я похоронил тебя. Я отомстил за тебя. Уйди.
Видение не реагировало на мысли. Оно жило своей жизнью, питаясь энергией распада.
Снова налет. На этот раз – только звук. Свист стрел где-то в голове колонны. Крики. Далеко. Виктора это не касалось. Но Елена вздрогнула. Она закрыла уши руками, словно звук причинял ей невыносимую муку. Она скорчилась, став маленькой, беззащитной.
В этот момент, глядя на скрюченную призрачную фигуру, Виктор почувствовал укол. Не в теле. Где-то глубже. Там, где должна быть душа, но где осталась только выжженная пустошь. Что-то шевельнулось под пеплом. Ярость? Нет. Жалость? Нет.
Вина.
Тяжелая, черная, как смола. Вина за то, что он жив. За то, что его легкие вдыхают этот раскаленный воздух, а её – забиты землей. За то, что он идет, переставляя ноги, а она гниет. За то, что он – «Бессмертный», чудовище, которое не берет ни сталь, ни время, а она была просто человеком, хрупким и конечным.
Он сжал зубы так, что послышался скрип. Желваки на скулах окаменели.
«Не смей», – приказал он себе. – «Слабость убивает».
Он ускорил шаг. Нужно идти быстрее. Нужно обогнать призрак. Уйти от него. Оставить позади.
Но от себя не убежишь. Она плыла рядом, не отставая ни на дюйм. И теперь, сквозь пелену слез, она начала улыбаться. Страшной, жалкой улыбкой прощения.
