Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 46 страниц)
Глава 3
25 января 1194 года. Малая арена Ипподрома.
Тьма тоннеля, выводящего на арену, пахла мочой хищников и страхом гладиаторов. Этот запах въелся в камень за столетия, стал частью раствора, скрепляющего кладку. Здесь, в прохладном сумраке подтрибунных помещений, слышалось дыхание зверя. Не того, что сидит в клетке, а того, что сидит на трибунах.
Зверь звался Толпой.
Гул, проникающий снаружи, напоминал рокот приближающегося оползня. Тысячи глоток, сливающихся в единый, безумный вой. Они жаждали зрелищ. Хлеб, который раздавали утром, уже съеден, теперь им нужна кровь, чтобы запить сухомять.
Выход на песок ослепил. Зимнее солнце, отражаясь от белого мрамора лож и позолоты императорской кафизмы, било по глазам, заставляя щуриться. Мир мгновенно расширился, превратившись в гигантскую чашу, до краев наполненную пестрыми пятнами людских тел.
Ипподром. Сердце Византии. Место, где свергались императоры и рождались легенды. Сейчас оно выглядело как дорогая шлюха в конце бурной ночи: макияж потек, драгоценности потускнели, но гонор остался прежним.
Песок под ногами был взрыт копытами лошадей и сапогами предыдущих бойцов. Бурые пятна здесь не успевали высыхать.
В центре, опираясь на двуручный топор, стояла Гора.
Бьорн Железнобокий.
Харальд не шутил. Этот потомок троллей был огромен. Закованный в кольчугу двойного плетения, с наброшенной поверх шкурой белого медведя (голова зверя скалилась на правом плече), он казался ожившим монументом насилию. Шлем с полумаской скрывал лицо, оставляя видимой лишь густую рыжую бороду и глаза, в которых не было ничего человеческого. Только холодная, тупая уверенность асфальтоукладчика.
Толпа взревела, приветствуя любимца.
– БЬОРН! БЬОРН! БЬОРН!
Звук ударил в грудь, пытаясь раздавить, заставить почувствовать себя ничтожеством.
Взгляд скользнул выше, туда, где под пурпурным балдахином восседал наместник Бога на земле. Исаак II Ангел. Разжиревший, обрюзгший, в одеждах, расшитых жемчугом так густо, что ткань, казалось, стояла колом. Он смотрел на арену с выражением скучающего гурмана, которому подали очередное блюдо. Рядом – свита, евнухи, лизоблюды.
И – черные пятна.
Они были там. Трое. В черных рясах, резко контрастирующих с пестротой двора. Инквизиторы. Стояли чуть в стороне, словно стервятники, ждущие, пока львы насытятся. Тот, главный, с ястребиным носом, смотрел прямо вниз. Взгляды встретились. На долю секунды. В его глазах читалось узнавание. И предвкушение. Он ждал казни.
Что ж, придется его разочаровать.
Оружие для боя выдали стандартное: затупленный (но тяжелый) полуторный меч и круглый щит, обшитый кожей. Против двуручного топора Бьорна – зубочистка и тарелка.
Гонг. Бронзовый, низкий звук, от которого завибрировали зубы.
Бьорн не стал тратить время на приветствия. Он просто шагнул вперед. Земля дрогнула. Его тактика была проста, как кирпич: подойти и раздавить. Топор в его руках, весом с доброго поросенка, казался игрушкой.
– Иди сюда, мясо, – голос из-под шлема звучал глухо, как из бочки.
Стоять на месте – смерть. Блокировать – смерть.
Движение началось. Не бегство, а танец. Ноги, обутые в чужие, но удобные сапоги, мягко пружинили по песку. Дистанция – жизнь.
Бьорн замахнулся. Широкий, горизонтальный удар, способный разрубить лошадь пополам. Воздух со свистом рассекло лезвие.
Присесть. Просто упасть вниз, пропуская смерть над головой. Ветер от топора взъерошил волосы.
Пока инерция тащила гиганта в разворот, меч в правой руке коротко клюнул вперед. Не рубить кольчугу – бесполезно. Колоть. В сочленение доспеха. Под колено.
Тупой конец меча ударил в подколенную ямку. Не пробил, конечно, но заставил ногу подогнуться.
Бьорн рыкнул, споткнувшись. Его разворот превратился в неуклюжее падение на одно колено. Но он был быстр для своих габаритов. Топор тут же описал дугу, прикрывая хозяина.
Отскок. На безопасное расстояние.
Толпа недовольно загудела. Им не нравились танцы. Им нужен был хруст костей.
– Что такое, малыш? – крикнуть, чтобы слышали первые ряды. – Тяжело носить столько железа? Может, снять штаны, будет легче бегать?
Бьорн поднялся. Его глаза налились кровью. Провокация сработала. Гнев – плохой советчик в бою. Он заставляет мышцы напрягаться раньше времени, а глаза видеть только цель, но не путь к ней.
– Я вырву твой язык и сожру его! – проревел гигант.
Он бросился в атаку. Теперь это была серия ударов. Сверху, сбоку, снова сверху. Он превратился в мельницу смерти. Топор крушил воздух, взметая фонтаны песка.
Пришлось попотеть. Уклоны, перекаты, скользкие уходы в сторону. Щит принял один удар по касательной – дерево затрещало, рука онемела до локтя, словно по ней ударили кувалдой. Щит стал бесполезным грузом. Бросить его. Прямо под ноги наступающему гиганту.
Бьорн, ожидавший сопротивления, наступил на край щита. Кожа скользнула по песку.
Секунда потери равновесия.
Это был шанс. Один на миллион.
Рывок вперед. Вплотную. В зону, где длинный топор бесполезен. Вонь от Бьорна была страшной – прокисшее пиво и немытое тело.
Удар головой. Не в шлем – это сломает собственный череп. Удар лбом в переносицу, сквозь открытую часть полумаски.
ХРУСТ.
На этот раз хрустнула не кость, а гордость чемпиона. Из носа Бьорна брызнула кровь, заливая усы и бороду. Он взревел, пытаясь схватить противника свободной рукой, сжать в медвежьих объятиях и сломать позвоночник.
Но хватать было нечего. Тело утекло вниз, под локоть.
Меч. Он все еще в руке. Рукоять. Тяжелое железное яблоко на конце.
Удар с разворота. В висок. Прямо по шлему.
ЗВОН.
Как будто ударили в церковный колокол, внутри которого сидел человек. Бьорна повело. Его вестибулярный аппарат, контуженный ударом, дал сбой. Ноги заплелись.
Он еще стоял. Огромный, шатающийся, залитый кровью. Он не мог поверить, что какая-то «крыса» делает с ним это.
– Ложись, – прошептали губы, уже находясь за его спиной.
Удар ногой под колено. Снова в то же место, что и в начале. Только теперь со всей силы, вкладывая вес тела.
Сустав не выдержал. Нога подогнулась неестественно. Бьорн рухнул на спину, как поваленная башня. Земля содрогнулась. Пыль взметнулась облаком.
Прежде чем он успел понять, где небо, а где земля, тяжесть чужого тела прижала его к песку. Колено уперлось в грудь, выдавливая воздух.
Лезвие меча легло на открытое горло. Чуть надавить. Кожа прогнулась, выступила капелька крови.
Тишина.
Ипподром замолчал. Десятки тысяч людей замерли, не веря своим глазам. Их идол, их непобедимый медведь лежал в грязи, а сверху, скалясь в безумной улыбке, сидел никому не известный бродяга.
Бьорн смотрел снизу вверх. В его глазах угасал гнев, уступая место страху. Он ждал смерти. Это было по правилам.
Взгляд поднялся на императорскую ложу. Исаак II подался вперед. Его пухлое лицо выражало неподдельный интерес. Скука исчезла. Он видел драму. Он видел смену эпох.
А рядом – инквизитор. Он сжал перила ложи так, что побелели костяшки. Он понимал. Он видел не просто победу. Он видел демонстрацию.
Убить? Слишком просто. Слишком милосердно. Мертвый герой остается героем. Живой, униженный, побежденный «крысой» – становится посмешищем. А смех убивает надежнее меча.
Меч медленно отодвинулся от горла.
Рука поднялась и… звонко, с оттяжкой, отвесила лежащему гиганту пощечину.
ШЛЕПОК.
Звук разнесся по тихой арене.
– Вставай, – голос был спокойным, громким. – Ты мне еще сапоги должен почистить.
Встать с поверженного врага. Повернуться спиной. Это было высшее проявление презрения. Повернуться спиной к вооруженному противнику, зная, что он не посмеет ударить. Потому что он сломлен.
Бьорн не встал. Он закрыл лицо руками.
И тогда трибуны взорвались.
Сначала одинокие крики, потом свист, а затем – шквал оваций. Толпа любит победителей. Ей плевать на старых кумиров, если новые кусаются злее.
– ВАРЯГ! ВАРЯГ! – скандировали люди. Император медленно, лениво захлопал в ладоши.
Взгляд снова нашел инквизитора. Тот не хлопал. Он смотрел с ненавистью, холодной и обещающей долгую, мучительную смерть.
Уголок рта дернулся в ухмылке.
«Я вижу тебя, святоша. И ты видишь меня. Теперь я – собственность Императора. Попробуй тронь».
Поднять меч вверх, приветствуя трибуны. Солнце блеснуло на стали. Тело болело, в боку кололо, дыхание с хрипом вырывалось из груди, но внутри разливался холодный триумф.
Это была не просто драка. Это была политика.
Харальд стоял у выхода с арены. Он не улыбался, но в его глазах прыгали чертики.
– Ты не убил его, – сказал он, когда победитель подошел к барьеру.
– Мертвецы не платят долгов. А он мне должен новый щит.
– Ты сумасшедший ублюдок, Виктор. Императору это понравилось.
– Я старался. Когда мне выдадут плащ? Здесь дует.
Харальд рассмеялся, хлопнув по плечу так, что чуть не выбил остатки духа.
– Идем. Ты заслужил свое золото. И свою клетку.
Уходя в тень тоннеля, спина чувствовала взгляды. Тысячи взглядов. Но один жег особенно сильно. Взгляд Инквизиции. Партия не закончена, она только перешла в миттельшпиль. И теперь у черных фигур появилась серьезная проблема: белая пешка прошла в ферзи.
Запах пота и крови сменился прохладой каменных коридоров. Руки дрожали – отходняк после боя. Но это была приятная дрожь. Дрожь живого человека, который только что обманул саму Смерть, дернув ее за косу.
– Вина, – прохрипел голос. – И бабу. Нет, две бочки вина. Баб потом.
Харальд только покачал головой, ведя нового гвардейца в святая святых – оружейную Влахернского дворца.
А на арене слуги уже тащили опозоренного Бьорна, который так и не смог встать сам. История перевернула страницу. Грязно, кроваво, но чертовски увлекательно.
25 января 1194 года. Оружейная комната дворца Влахерны.
Эхо шагов умирало в высоких сводах коридоров, словно испуганная птица. После животного рева Ипподрома, где воздух вибрировал от ненависти и восторга, тишина дворца Влахерны казалась неестественной, почти оглушающей. Здесь пахло не потом и навозом, а пчелиным воском, дорогой тканью и вековой пылью интриг. Мрамор под ногами был настолько отполирован, что в нем отражались факелы, превращая пол в реку жидкого огня.
Тело ныло. Адреналин, верный, но капризный союзник, начал отступать, оставляя после себя свинцовую тяжесть в мышцах и тупую пульсацию в ушибленном боку. Разбитая о шлем Бьорна рука отекла и горела огнем. Каждый вдох давался с трудом, ребра напоминали о встрече с землей, но эта боль была приятной. Она была живой. Она была платой за входной билет.
Харальд шел впереди, широко шагая. Его плащ мел мрамор, а золоченая фибула на плече тускло поблескивала в полумраке. Он молчал. Варяги не любят пустой болтовни, особенно когда дело сделано.
Впереди показались массивные двустворчатые двери, окованные черным железом. На створках – барельефы: львы, пожирающие оленей. Аллегория власти. Простая, понятная, жестокая.
Стражники у дверей – двое гигантов с алебардами – ударили древками о пол, салютуя капитану. Взгляд их скользнул по идущему следом: оценивающий, чуть насмешливый, но уже без презрения. Слухи во дворце распространяются быстрее чумы. Они уже знали. «Крыса», уложившая Медведя.
Двери распахнулись со стоном, достойным грешника в аду.
Оружейная.
Если Рай для воина существует, то он должен выглядеть именно так. Огромный зал, уходящий в тень. Вдоль стен – стойки с оружием. Тысячи клинков, топоров, копий. Металл, за которым ухаживали с любовью фанатика. Запах здесь был густым, мужским, пьянящим: оружейное масло, выделанная кожа, холодная сталь и древесный уголь.
В центре зала, у огромного дубового стола, стоял старик. Одноглазый, с кожей, похожей на пергамент, и руками, черными от копоти. Арсеналий. Хранитель железа.
– Новый? – голос старика скрипел, как несмазанная петля. Единственный глаз, цвета выцветшего неба, буравил насквозь.
– Новый, – кивнул Харальд. – И ему нужно всё. Старое тряпье сжечь.
– Размеры нестандартные, – проворчал старик, обходя вокруг, щупая плечи, тыча костлявым пальцем в ребра, словно выбирая коня на ярмарке. – Плечи широкие, но мяса мало. Жилистый. Кольчуга «хауберк» подойдет, но придется утягивать ремни.
Процесс облачения напоминал ритуал погребения, только наоборот. Сначала – поддоспешник. Стеганая куртка из плотного льна, набитая конским волосом. Она пахла лавандой (чтобы отгонять моль) и потом предыдущего владельца. Надевая её, чувствуешь, как тело приобретает второй слой кожи. Мягкой, но прочной.
Затем – кольчуга.
Тяжелая. Семь тысяч колец, склепанных вручную. Когда она легла на плечи, колени чуть подогнулись. Это был не просто вес металла. Это был вес присяги. Вес золота, которое платит Император. Вес чужих жизней, которые предстоит оборвать. Кольца тихо звякнули, обнимая торс, стекая до середины бедра. Холод металла пробился даже сквозь стеганку, напоминая: ты теперь не человек, ты – инструмент.
– Сапоги, – старик швырнул пару тяжелых, кожаных ботфортов с железными набойками.
Трофейные сапоги пришлось снять. Жаль. Они были удобными. Но в гвардии нет места индивидуальности. Все должны ступать одинаково. Тяжело. Громко. Чтобы враги слышали поступь Империи.
Наконец, оружие.
Старик подошел к стойке и снял топор.
Это было произведение искусства смерти. Длинная рукоять из ясеня, обмотанная кожей для лучшего хвата. Лезвие – широкое, тяжелое, с бритвенно-острой кромкой, на которой играли блики факелов. «Бородатый» топор. Оружие, способное раскалывать щиты, шлемы и черепа с одинаковой легкостью.
Рука легла на рукоять. Пальцы сомкнулись. Баланс был идеальным. Топор не тянул к земле, он просился в полет. Он был продолжением руки, продолжением воли.
– И последнее, – Харальд подошел ближе, держа в руках сверток алой ткани.
Плащ.
Тяжелая шерсть, крашенная дорогим пурпуром (или чем-то очень на него похожим). Цвет императорской крови. Цвет власти.
Когда плащ лег на плечи, застегнутый тяжелой бронзовой фибулой, трансформация завершилась. Бродяга умер. Остался в грязном снегу Фракии, в вонючей таверне Галаты, на окровавленном песке Ипподрома. Здесь, в тишине оружейной, родился Варяг.
Взгляд упал на полированный щит, висящий на стене. Отражение смотрело оттуда чужими глазами. Седая борода, шрам над бровью, жесткая складка губ. Фигура в кольчуге и алом плаще выглядела внушительно. Опасно.
– Тебе идет, – усмехнулся Харальд. – Выглядишь как статуя, которую забыли почистить от голубиного дерьма. Но это поправимо.
– Я выгляжу как дорогая мишень, – голос прозвучал глухо, изменившись в гулкой акустике зала. – Яркий плащ, блестящая броня. Лучники оценят.
– В Константинополе убивают не стрелами, Виктор. Здесь убивают ядом, шелковой удавкой и словами. Броня нужна не для защиты тела. Она нужна, чтобы чернь боялась.
В этот момент тяжелые двери снова отворились. Но не широко, как для воина, а лишь наполовину, пропуская струю холодного сквозняка.
В зал вошли трое.
Тишина мгновенно изменила тональность. Если раньше она была спокойной, рабочей, то теперь стала натянутой, как струна перед разрывом.
Черные рясы. Серебряные кресты. Капюшоны, скрывающие лица, но не скрывающие ауру фанатичной, ледяной уверенности.
Инквизиция.
Они нашли путь даже сюда, в сердце дворца. Настырные ублюдки.
В центре шел тот самый, с ястребиным носом. Брат Доминик. Глава псов, посланных Римом (или кем-то, кто очень хотел выслужиться перед Римом). Он шел мягко, не слышно, словно его сандалии не касались пола.
Харальд медленно повернулся. Его рука не легла на меч, но поза изменилась. Плечи расправились, подбородок поднялся. Варяг на своей территории.
– Заблудились, святые отцы? – голос капитана был вежливым, но в нем лязгнул металл. – Часовня в другом крыле. Здесь молятся другим богам. Стали и крови.
Доминик остановился в пяти шагах. Его взгляд игнорировал Харальда, он был прикован к новобранцу. К Виктору.
– Мы не заблудились, капитан, – голос инквизитора был тихим, сухим, как шелест сухих листьев. – Мы пришли за еретиком.
Палец, унизанный перстнями с мощами святых, указал на Виктора.
– Этот человек обвиняется в колдовстве, убийстве служителей Церкви и сделке с Дьяволом. Выдайте его, и Церковь забудет о том, что вы укрывали преступника.
Ситуация накалялась. Воздух между тремя группами – варягами, арсеналием и инквизиторами – можно было поджигать.
Рука на рукояти нового топора сжалась. Драться здесь? Против троих фанатиков и, возможно, их охраны, ждущей в коридоре? В тяжелой, непривычной броне? Глупо.
Нужно ждать. Это проверка. Проверка статуса.
Харальд сделал шаг вперед, перекрывая линию взгляда инквизитора.
– Еретик? – капитан рассмеялся. – Я вижу здесь только гвардейца Его Величества Басилевса Исаака. А гвардейцы, брат Доминик, подсудны только Императору.
– Закон Божий выше закона людского, – парировал монах, не повышая голоса. – И выше воли любого царя. Этот человек – нечисть. Он не умирает, капитан. Мы пронзали его сердце, мы топили его, но он возвращается. Вы пригрели змею.
Вот оно. Карты на столе. Они знают. Или догадываются.
Взгляд Виктора встретился с глазами Доминика поверх плеча капитана. В глазах монаха не было страха. Только отвращение. Как будто он смотрел на таракана, которого нужно раздавить.
– У меня много гвардейцев, которых трудно убить, – спокойно ответил Харальд. – Мы называем это «мастерством». А ваши сказки про бессмертие оставьте для проповедей, чтобы пугать старух.
– Вы совершаете ошибку, – Доминик сделал шаг вперед, и его спутники тоже двинулись, руки скользнули под рясы, где, несомненно, прятались кинжалы или склянки с какой-нибудь гадостью.
Звук был резким и коротким.
ЩЕЛК.
Это Харальд вынул меч из ножен. Только на дюйм. Но этого хватило. Золото на гарде сверкнуло.
Старик-арсеналий, до этого молчавший, внезапно оказался рядом со стойкой арбалетов. В его руках уже лежал взведенный самострел, направленный в живот главному инквизитору.
– Это оружейная, – проскрипел старик. – Здесь железо говорит громче молитв. Убирайтесь. Или я добавлю ваши мощи в свою коллекцию.
Доминик замер. Он был фанатиком, но не идиотом. Силы были не равны. И политический расклад был не в его пользу. Арест гвардейца во дворце, без прямого приказа Императора, – это бунт.
Монах медленно опустил руку. Его лицо, похожее на маску смерти, не дрогнуло.
– Хорошо, – произнес он. – Защищайте его. Пока. Но стены дворца не вечны, капитан. И Императоры… смертны. А Церковь вечна.
Он перевел взгляд на Виктора. В этом взгляде было обещание.
– Мы будем ждать, Виктор. Ты выйдешь. Рано или поздно, ты выйдешь. И тогда ни броня, ни стены тебе не помогут. Огонь очищает всё.
Развернувшись на пятках, черная троица двинулась к выходу. Двери закрылись за ними с тем же тяжелым стоном.
Тишина вернулась, но теперь она была другой. Липкой.
Харальд загнал меч обратно в ножны. Щелчок прозвучал как выстрел.
– Веселая у тебя жизнь, Виктор, – хмыкнул он. – Что ты им сделал? Обоссал алтарь?
– Хуже. Я выжил там, где они хотели видеть труп.
– Бессмертие, значит? – капитан посмотрел пристально, но без страха. Варяги видели и не такое. – Мне плевать, хоть ты сам Один во плоти. Пока ты носишь этот плащ и рубишь врагов Императора – ты мой. Но запомни…
Харальд подошел вплотную. Его лицо стало жестким, как гранит скал Норвегии.
– … Инквизитор прав в одном. Императоры смертны. И здесь, в Византии, они мрут чаще, чем мухи по осени. Сегодня ты герой, завтра – предатель. Этот плащ – не броня. Это мишень. Ты продал свободу за безопасность, но безопасность здесь – товар скоропортящийся.
– Я знаю, – кивок был коротким. – Но кормят здесь лучше, чем в лесу.
– Это верно, – Харальд усмехнулся, напряжение спало. – И вино здесь не разбавляют. По крайней мере, в офицерской столовой. Пошли. Тебе нужно выпить. И мне тоже, после общения с этими стервятниками.
Движение к выходу. Тяжесть доспеха уже стала привычной. Топор на плече лежал удобно, словно прирос.
У самого порога пришлось остановиться и оглянуться. Оружейная комната погружалась во мрак. Блеск тысяч клинков угасал.
Это была сделка. Договор с дьяволом, только дьявол носил пурпур и корону. Свобода бродяги, который никому ничего не должен, обменяна на золотую цепь и миску с едой.
Но там, за стенами, была зима. Был холод. Была инквизиция, готовая жечь. А здесь… здесь были толстые стены.
Рука коснулась холодной стали топора.
«Золотая клетка, – подумалось с кривой, циничной ухмылкой. – Но, черт возьми, это очень уютная клетка. И прутья у нее – из первоклассной стали, которой можно крушить черепа».
Взгляд скользнул по отражению в полированном щите у двери. На него смотрел не загнанный волк. На него смотрел пес войны. Оскал был тем же, но в глазах появился новый блеск. Блеск сытости и силы.
– 25 января 1194 года, – прошептал Виктор, шагая в коридор, навстречу новой жизни. – День, когда Виктор Крид умер и воскрес… снова. Смешно.
Двери закрылись, отсекая прошлое. Впереди был лабиринт дворца, полный теней, вина и чужих секретов. Идеальная среда обитания для того, кто умеет ждать и наносить удары в спину.
В конце коридора горел свет.
Шаг. Звон шпор (теперь они были частью снаряжения). Шорох плаща.
Игра началась. И на этот раз у Виктора были козыри в рукаве. Тяжелые, стальные козыри.
