Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 46 страниц)

Отряд двинулся вглубь квартала.

Под сапогами хрустело. Угли, черепки, кости.

Ричард шел первым. Рука лежала на рукояти меча. Ноздри раздувались, втягивая воздух.

Среди запаха гари пробивался другой запах.

Свежей, густой крови. Ее было много. Слишком много для пожара.

Стены домов, уцелевшие в огне, были забрызганы красным. Не мазками – ведрами.

Здесь не просто убивали. Здесь рвали.

На земле валялся щит. Мамлюкский. Круглый, окованный медью.

Он был пробит насквозь. Не копьем. Чем-то тупым и тяжелым. Словно в него ударил таран.

Рядом – тело.

Или часть тела.

Рука, оторванная по плечо. В пальцах зажата кривая сабля.

Ричард перешагнул через конечность.

Он видел многое. Видел поля сражений во Франции. Видел горы трупов после штурма Мессины.

Но это…

Это было другое.

Здесь работал не отряд. Зверь. Одиночка.

Следы вели в тупик. В узкий переулок между двумя каменными складами, которые огонь не смог сожрать, лишь облизал копотью.

Оттуда не доносилось ни звука.

Но воздух там дрожал от напряжения.

Переулок напоминал глотку зверя, подавившегося слишком большим куском. Стены из желтого песчаника, закопченные до черноты, сжимали пространство, создавая каменный мешок. Солнечный свет сюда не попадал – его заслонял дым и высокие карнизы. Здесь царили сумерки. Красные, влажные сумерки.

Ричард шагнул внутрь.

Подошва сапога не нашла твердой земли. Нога поехала в сторону, скользнув по чему-то мягкому и податливому.

Хлюпающий звук.

Король восстановил равновесие, ухватившись рукой за шершавую стену. Ладонь ощутила липкую влагу.

Он поднес руку к лицу.

Кровь. Густая, темная, уже начавшая сворачиваться желе. Стена была забрызгана ею на уровне человеческого роста. Словно здесь лопались перезрелые плоды, а не живые люди.

За спиной послышался лязг и сдавленные звуки.

Сэр Роберт де Тернхем, опытный воин, прошедший осаду Акры, стоял, согнувшись пополам, и исторгал завтрак в пыль. Другие гвардейцы, бледные как полотно, крестились, боясь переступить невидимую черту.

– Ждать, – бросил Ричард, не оборачиваясь.

Голос звучал глухо, будто вата забила уши.

Он двинулся вперед один.

Это был не бой. Это была архитектура смерти.

Тела лежали не хаотично. Они лежали слоями, образуя своеобразную рампу, ведущую вглубь тупика.

Мамлюки.

Лучшие из лучших. Гвардия султана. Люди, тренировавшиеся убивать с пяти лет.

Здесь их искусство оказалось бесполезным.

Ричард нагнулся над ближайшим трупом.

Воин в дорогой кольчуге двойного плетения. Шлем сбит, лицо превращено в маску ужаса.

Грудная клетка вдавлена внутрь. Не пробита копьем, не разрублена мечом. Просто проломлена. Ребра торчали наружу сквозь разорванные звенья кольчуги, как белые ветки.

Удар страшной силы. Тупой удар. Будто лошадь лягнула в грудь. Или таран.

Или кулак весом в пуд.

Ричард хмыкнул.

Профессиональный интерес вытеснил отвращение. Война – это ремесло. А здесь лежали результаты работы мастера. Пусть и безумного.

Шаг.

Под сапогом треснуло древко копья.

Еще шаг.

Приходилось балансировать. Земля исчезла, скрытая ковром из плоти и металла.

Второй труп.

Голова вывернута на сто восемьдесят градусов. Позвонки раскрошены в пыль. Шейные мышцы порваны.

Кто-то схватил этого человека за голову и повернул ее, как пробку в кувшине.

Без оружия. Голыми руками.

– Господи… – выдохнул кто-то из гвардейцев за спиной.

– Бога здесь не было, – пробормотал Ричард. – Здесь был только он.

Король продвигался вглубь.

Завал становился выше.

В центре переулка, зажатые между стенами, тела лежали в три слоя.

Тут была свалка. Смерть оптом.

Рука, оторванная вместе с ключицей, валялась отдельно, все еще сжимая кривой кинжал.

Щит, расколотый пополам, словно щепка.

Голова, раздавленная, как гнилая тыква, о каменную кладку стены. На камне остались следы мозга и волос.

Ричард восстанавливал картину боя.

Их загнали сюда. Или они сами загнали свою жертву в тупик, думая, что поймали крысу.

А крыса оказалась левиафаном.

Он не фехтовал. Он просто шел сквозь них.

Рвал. Ломал. Топтал. Использовал их же тела как оружие.

Фальшион… где фальшион?

Ричард увидел клинок.

Он торчал из живота одного из мамлюков. Изогнутый, черный от крови, зазубренный до неузнаваемости. Сталь не выдержала такой работы. Меч превратился в пилу.

Впереди, на вершине кургана из мертвецов, сидела фигура.

Темная. Неподвижная.

Вокруг нее воздух дрожал, как над раскаленным песком пустыни.

Виктор.

Ричард остановился в пяти шагах.

Снизу вверх смотреть было неудобно. Но величие момента требовало тишины.

Солдат сидел, скрестив ноги по-турецки, устроившись на широкой спине мертвого нубийца.

Гамбезон, когда-то серый, стал черным. Ткань пропитана кровью настолько, что затвердела, превратившись в корку.

Шлема не было.

Лицо – маска из сажи и красных разводов. Глаза открыты.

Они смотрели в никуда.

Стеклянные. Пустые. В них не было ни безумия, ни ярости. Только бесконечная, ледяная пустыня. Зрачки расширены, радужка тусклая, серая. Синий огонь погас, оставив после себя выгоревшие угли.

Он покачивался. Едва заметно. Вперед-назад.

Ритм безумия.

Ричард поднялся выше.

Сапоги скользили по кишкам.

Он встал на одном уровне с солдатом.

Вблизи стало видно то, о чем шептались в лагере. То, что так пугало Епископа.

Раны.

Виктор был истерзан.

Кольчуга на боку разорвана – след от удара копьем. Ткань на плече рассечена саблей. На шее – глубокий порез.

Но крови не было.

Раны… дымились.

Тонкие струйки пара поднимались от краев плоти.

Ричард пригляделся.

Края пореза на шее шевелились. Медленно, как живые черви, они ползли друг к другу. Розовая, новая ткань затягивала провал на глазах. Келоидный рубец формировался за секунды, там, где у обычного человека ушли бы месяцы.

Жар.

От Виктора веяло жаром, как от открытой печи. Организм сжигал сам себя, переплавляя ресурсы в регенерацию.

Кожа на скулах натянулась, лицо осунулось, став похожим на череп. Нос заострился.

Он постарел на десять лет за одну ночь. Но он был жив.

Смертельно, пугающе жив.

Руны.

На предплечьях, там, где рукава были сорваны, виднелись знаки.

Шрамы? Татуировки?

Они пульсировали. Слабо, затухая, как угли в костре, который заливают водой. Синеватый свет теплился глубоко под кожей, в венах.

Ту-дум. Ту-дум.

Свет вспыхивал в такт сердцу.

Дьявольщина?

Магия?

Ричард был королем-воином. Он верил в сталь и тактику. Но отрицать то, что видели глаза, было глупо.

Перед ним сидело существо, которое нельзя убить железом.

Существо, которое в одиночку, голыми руками, перебило элитный отряд убийц.

Существо, которое теперь было абсолютно пустым, потому что у него вырвали душу.

Ричард протянул руку.

Медленно. Осторожно.

Пальцы в латной перчатке коснулись плеча Виктора.

Горячо.

Даже сквозь кожу перчатки чувствовался неестественный жар.

Виктор не шелохнулся. Не моргнул.

Он был где-то далеко. В том мире, где дом еще цел, а женщина жива.

– Ты сделал это, – тихо произнес Ричард.

Это был не вопрос. Утверждение.

Король обвел взглядом гору трупов.

– Пятьдесят семь, – подсчитал он навскидку. – Пятьдесят семь против одного. Хороший счет.

Виктор молчал.

Ричард посмотрел на опустошённого воина.

Жалость?

Нет. Короли не могут позволить себе жалость. Жалость – это слабость.

Ричард почувствовал другое.

Гнев.

Холодный, расчетливый гнев собственника.

Кто-то посмел сломать его лучшую игрушку. Кто-то посмел залезть в его арсенал и испортить клинок.

Епископ.

Это его работа. Его почерк. «Сад должен быть прополот».

Он хотел доказать, что Виктор – зверь?

Он доказал.

Но он забыл, что звери бывают полезны, если держать цепь в правильных руках.

Ричард сжал плечо Виктора сильнее.

– Они забрали ее, – прошептал король, наклоняясь к уху гиганта. – Они сожгли твой дом. Они думали, что ты сломаешься и сдохнешь.

Ресницы Виктора дрогнули.

Первая реакция.

– Но ты не сдох, – Ричард усмехнулся. Жестко. Зло. – Ты устроил им ад. Ты показал им, кто ты есть.

Король убрал руку.

Выпрямился во весь рост, возвышаясь над сценой побоища как монумент.

– Ты чудовище, Виктор Крид. Ересь во плоти. Кошмар любого христианина.

Он сделал паузу.

– И ты – мой.

Ричард повернулся к выходу из переулка.

Там, у границы света и тени, появилась новая фигура.

Белая.

Чистая.

Сияющая на фоне гари и крови.

Епископ.

Он пришел посмотреть на результаты своего эксперимента.

Ричард положил руку на эфес меча.

Глаза короля сузились.

– А вот и Садовник, – прорычал Лев. – Пришел проверить урожай.

Сцена замерла.

На вершине кургана из тел – безумный полубог с мертвой возлюбленной в душе которую у него вырвали.

Рядом – король в крови.

Внизу – священник в белом.

Треугольник силы замкнулся.

Сейчас начнется торг. Не за жизнь. За душу. И ценой в этом торге будет кровь целого города.

Переулок, ставший могилой для полусотни мамлюков, затих. Даже мухи, тучами слетевшиеся на пиршество, казалось, притихли, чувствуя напряжение, сгустившееся в воздухе. Кровь, залившая брусчатку, уже начала подсыхать, покрываясь темной, липкой коркой, но запах оставался свежим – тяжелым, медным, бьющим в ноздри не хуже кулака.

На входе в этот каменный мешок стоял Епископ.

Белая сутана сияла в полумраке трущоб, словно кусок льда, брошенный в костер. Ни пятнышка сажи. Ни капли грязи. Вокруг царила разруха, дымились остовы домов, валялись трупы, но прелат словно принес с собой купол стерильности. Его окружала свита – монахи в серых рясах, с посохами и кадилами. Дым ладана поплыл по переулку, смешиваясь со смрадом гари и потрохов, создавая тошнотворный коктейль.

Ричард спускался с горы тел.

Медленно. Тяжело.

Король Англии выглядел демоном войны. Гамбезон пропитан чужой кровью, рыжая борода всклокочена, лицо перемазано сажей. Сапоги скользили по мертвецам, хрустели костями, чавкали в лужах.

Он шел навстречу чистоте, неся на себе всю грязь этого утра.

Гвардейцы короля, стоявшие у стен, расступились, освобождая пространство для дуэли. Сталь против Веры. Лев против Паука.

Епископ не отступил.

Взгляд водянистых глаз скользнул поверх плеча монарха. Туда, на вершину кургана.

На фигуру, сидящую в позе лотоса.

На Виктора.

На дымящиеся раны, затягивающиеся прямо на глазах. На угасающее сияние рун.

Лицо прелата не выразило ужаса. Наоборот. На тонких губах появилась едва заметная, удовлетворенная улыбка анатома, вскрывшего нарыв и обнаружившего именно ту гниль, которую ожидал.

– Ecce homo, – голос Епископа прозвучал тихо, но отчетливо. – Се, человек… Или то, что притворялось им.

Ричард остановился в двух шагах.

Скрестил руки на груди.

От короля веяло жаром и опасностью.

– Ты опоздал к началу, святой отец. Месса уже отслужена. Причастие роздано. Железом и кровью.

Епископ перевел взгляд на короля.

– Это не месса, Ричард. Это бойня. И совершил ее не солдат. Совершил ее зверь.

Рука в белой перчатке поднялась, указывая на Виктора.

– Посмотри на него. Ты видишь? Плоть срастается, как воск. Знаки на коже – печать Дьявола. Он сидит на горе трупов и не чувствует боли. Это не Божье чудо. Это Obersessio. Одержимость.

Епископ сделал шаг вперед, наступая носком дорогой туфли в лужу крови, даже не поморщившись.

– Ты защищал его. Называл героем. А теперь смотри. Вот истинная суть. Господь попустил этот набег, чтобы сорвать маску.

Ричард усмехнулся. Звук был похож на треск ломающейся кости.

– Господь попустил? – король наклонил голову, глядя исподлобья. – Или кто-то помог Господу открыть калитку?

Тишина стала звенящей.

Гвардейцы замерли. Монахи перестали махать кадилами.

Обвинение повисло в воздухе, тяжелое, как топор палача.

Епископ не моргнул.

Лицо осталось спокойным, непроницаемым. Маска праведника приросла к коже намертво.

– Пути Господни неисповедимы, сын мой. Враг хитер. Он нашел брешь в нашей обороне. Может быть, потому, что мы слишком полагались на стены и мало – на молитву?

Скользкий ответ. Уклончивый. Но в глазах прелата читался вызов: «Докажи. У тебя нет свидетелей. А у меня есть власть отлучить тебя от церкви».

Ричард сделал шаг вплотную.

Он был выше Епископа на голову. Шире в плечах вдвое. Он мог раздавить этого сухого старика одной рукой.

– Брешь, – прорычал король. – В самом защищенном городе Востока. Именно там, где жил мой солдат. Именно тогда, когда ты требовал снять посты. Странное совпадение, не находишь?

– Я вижу Провидение, – мягко парировал Епископ. – Огонь очистил этот квартал от скверны. И он же явил нам истинное лицо твоего любимца. Посмотри на него, Ричард.

Прелат повысил голос, обращаясь не только к королю, но и к солдатам, жавшимся у стен.

– Он не человек! Он – голем! Некромантское отродье! Он убил этих людей не воинским искусством, а дьявольской силой! Церковь не может терпеть подобное в рядах крестоносцев. Это оскверняет наш поход!

Епископ выпрямился, принимая позу судьи.

– Я требую выдать его. Инквизиции.

– Выдать? – Ричард положил ладонь на эфес меча. – Чтобы ты сжег его?

– Огонь – единственное, что может очистить такую скверну. Его душа, если она там есть, уже в аду. Тело должно последовать за ней. Мы сожжем его на площади, перед войском. Чтобы каждый видел: мы не заключаем союзов с Тьмой.

Ричард обернулся.

Посмотрел на Виктора.

Тот все еще сидел неподвижно. Статуя скорби. Он не слышал спора. Не видел людей. Он был в том мире, где горел его дом, где кричала Елена.

Король видел не демона.

Он видел идеальное оружие.

Оружие, которое сломали, закалили в огне и теперь оно остывало, готовое к новой ковке.

Епископ хотел уничтожить Виктора, потому что боялся. Боялся того, что не мог контролировать.

А Ричард не боялся. Ричард хотел использовать.

– Ты прав, святой отец, – неожиданно спокойно сказал король.

Епископ моргнул. Победная искра вспыхнула в глазах. Он думал, что сломил монарха.

– Он – чудовище. Пятьдесят семь трупов. Голыми руками. Это работа не для человека.

Ричард повернулся обратно к прелату.

Улыбка короля была страшной. Волчьей.

– Но это мое чудовище.

Епископ застыл.

– Ты смеешь… Ты идешь против воли Церкви? Ты хочешь укрыть еретика?

– Я хочу выиграть войну! – рявкнул Ричард, и этот крик заставил монахов попятиться. – Мы здесь не для того, чтобы жечь свечки и петь псалмы! Мы здесь, чтобы вернуть Гроб Господень! А Саладина молитвами не возьмешь! Его возьмет сталь! И если мне придется заключить союз с самим Сатаной, чтобы выбить сарацин из Иерусалима, я подпишу этот контракт кровью!

Король ткнул пальцем в грудь Епископа. Жестко. Больно. В самый центр золотого креста.

– Ты открыл ворота, старик. Я знаю это. Гийом знает. Бог знает. Ты впустил волков, чтобы убить мою собаку.

Ричард наклонился к самому уху прелата.

– Но собака выжила. И загрызла волков. Твой эксперимент провалился. Ты хотел показать мне, что он опасен? Ты показал, что он – смертоносен. Спасибо за демонстрацию. Теперь я знаю его цену.

Епископ отшатнулся. Лицо его пошло красными пятнами. Маска спокойствия треснула.

– Ты безумец, Плантагенет. Ты играешь с огнем, который сожрет тебя. Если ты оставишь его… Папа узнает. Европа узнает, что король Англии держит при себе демона-людоеда! Я прокляну тебя!

– Проклинай, – Ричард отвернулся. – Встань в очередь. Меня проклинает половина мира. Одним попом больше, одним меньше.

Король махнул рукой своим гвардейцам.

– Взять его.

Солдаты заколебались. Смотрели на Виктора со страхом. Подходить к существу, сидящему на горе трупов, не хотелось никому.

– Живо! – гаркнул Ричард. – Или я сам положу вас рядом с мамлюками!

Де Тернхем, перекрестившись, шагнул первым. За ним еще трое.

Они карабкались по телам. Скользили.

Подошли к Виктору.

– Вставай, солдат… – неуверенно произнес Роберт.

Виктор не реагировал.

Рыцари взяли его под руки. Попытались поднять.

Тело было тяжелым, как камень. Мышцы твердые, горячие.

– Поднимайте! Грузите на щит! – командовал снизу Ричард.

Они рванули его вверх.

Виктор поддался. Встал, шатаясь. Кукла с перерезанными нитями.

И тут случилось то, чего Ричард боялся.

Руки Виктора разжались, словно из него выпустили весь воздух.

Голова Виктора дернулась.

Он издал звук.

Не крик. Стон. Глухой, утробный, идущий из самой бездны.

– Еле… на…

Он рванул вперёд.

Сила в этом движении была такова, что двое рыцарей, державших его, отлетели в стороны, как кегли.

Руки шарили по окровавленным телам врагов, ища ее.

– Держать его! – заорал Ричард. – Вяжите!

Гвардейцы навалились скопом. Пятеро, шестеро. Они висли на его руках, на плечах.

Виктор рычал. Глаза закатились, белки сверкали в полумраке. Руны вспыхнули снова, ярко, болезненно-синим светом.

Он мог бы раскидать их. Убить их всех. Прямо сейчас.

Но сил не было.

Не физических. Душевных.

Вспышка ярости погасла так же быстро, как и возникла.

Он обмяк.

Позволил скрутить себе руки веревками. Позволил повалить себя на плащ.

Ричард смотрел на это, стиснув зубы.

Он видел, как Епископ наблюдает за сценой. В глазах священника читалось торжество: «Видишь? Зверь. Неуправляемый».

– Унести, – тихо сказал король.

Солдаты поволокли Виктора прочь.

Он не сопротивлялся. Его ноги волочились по камням. Голова свесилась на грудь.

Король повернулся к Епископу.

– Уходи, – бросил он. – И молись, чтобы я не нашел доказательств твоего приказа, написанного чернилами. Потому что тогда твой сан тебя не спасет.

Епископ разгладил складку на сутане.

И не выглядел побежденным.

Он проиграл тело Виктора, но он выиграл душу. То, что унесли солдаты – уже не человек. Это сломленный инструмент.

– Ты берешь в дом уголь из ада, Ричард, – произнес прелат напоследок. – Не удивляйся, когда сгорит весь дом.

Епископ развернулся. Свита сомкнула ряды вокруг него. Белое пятно начало удаляться, растворяясь в сером дыму пожарища.

Ричард остался один в переулке.

Среди пятидесяти семи трупов.

Запах крови стал невыносимым.

Король сплюнул вязкую слюну в пыль.

– Уголь… – пробормотал он. – Уголь нужен, чтобы ковать сталь.

Он пошел к выходу.

Впереди ждали послы Саладина. Ждали переговоры о выкупе.

Ричард чувствовал, как внутри закипает холодная, черная ярость. Ему нужно было выплеснуть то, что он сейчас увидел. Ему нужна была кровь. Не одного человека. Тысяч.

Взгляд Львиного Сердца стал пустым и страшным.

Сегодня Акра содрогнется.

Глава 13
Резня пленников

Сознание возвращалось кусками, как битая мозаика, которую слепой пытается собрать на ощупь. Сначала – звук. Назойливое, жирное жужжание. Муха. Крупная, зеленая, откормленная на мертвечине, билась о провисший свод шатра. Бз-з-з. Шлепок. Пауза. Бз-з-з.

Затем – запах. Не воздух, а густой бульон из испарений. Моча, прокисшее вино, старая кровь, гарь и сладковатый, тошнотворный дух гниющих на жаре кишок. Запах Акры после победы. Триумф пах дерьмом.

Тело казалось чужим. Тяжелым, налитым свинцом и ртутью. Кожа стянута. Любое микродвижение отзывалось сухим треском. Словно завернули в сырую бычью шкуру, и она высохла, превратившись в панцирь.

Глаза открылись.

Взгляд уперся в пятно плесени на ткани. Серое на сером. Пыль плясала в луче света, пробивающемся сквозь дыру в пологе.

Резкий вдох. Ребра расширились, разрывая корку на груди. С тела посыпались бурые чешуйки – засохшая кровь. Чужая? Своя? Смесь. Весь торс, руки, шея – все покрыто черным налетом, как сажей. Змея меняет кожу. Зверь сбрасывает личину.

Попытка сесть. Позвоночник отозвался серией щелчков, похожих на ломающиеся ветки. Голова повернулась. Медленно. С характерным, костяным хрустом.

В углу, на тюке грязной соломы, свернулся клубком Жан. Крыса. Тощий, похожий на подростка-старика. Спал чутко, даже во сне дергая носом. Рука стискивала рукоять ножа, спрятанного в рукаве. Рядом валялась пустая фляга и обглоданный мосол.

В горле – Сахара. Язык – кусок наждака. Жажда не человеческая, а биологическая. Клетки требовали воды. Регенерация выпила все соки.

Рука – широкая лапа, покрытая коркой грязи – потянулась к глиняному кувшину у изголовья. Движение резкое, хищное.

Звук керамики, царапающей землю.

Жан подскочил, будто его ткнули шилом. Глаза по пятаку, рот открыт в беззвучном крике. Увидел сидящую фигуру. Сглотнул. Нож выпал из рукава, звякнул о камень.

– Матерь Божья… – шепот, сиплый со сна. – Оклемался. А Томас уже отходную читал. Говорил, всё, выгорел нутром, одна зола осталась.

Кувшин у губ. Вода теплая, затхлая, но льется в глотку живительным потоком. Кадык ходит ходуном. Литр за три глотка. Пустой сосуд летит в сторону, глухо ударяясь о седло.

– Жрать.

Слово упало булыжником. Голос скрипучий, будто связки порваны и срослись неправильно.

Крыса засуетился, путаясь в полах длинной рубахи.

– Сейчас, сейчас… Тут каша осталась, с вечера. И солонина. Только холодное всё, огня нет, дрова сырые, да и…

– Дай.

Котелок сунут в руки. Пальцы зачерпнули серую, клейкую массу. Остывшая овсянка, смешанная с бараньим жиром. Мерзость для знати, топливо для солдата. Челюсти заработали. Чавканье, глотание. Вкуса нет. Есть только текстура и тяжесть, падающая в желудок.

Жан присел на корточки в паре метров, наблюдая. В глазах оруженосца – страх, смешанный с собачьей преданностью. И вопросом: кто вернулся? Человек или то, что вырезало половину квартала у ворот Святого Антония?

– Тихо как-то, – пробормотал Жан, заполняя паузу. Он не любил тишину рядом с Бессмертным. – В лагере, то есть. Не орут, не празднуют. Ждут. Как перед грозой, когда птицы замолкают.

Виктор (имя казалось далеким, чужим ярлыком) выскреб котелок. Желудок принял груз. Тепло пошло по жилам. Кровь разогналась.

Взгляд упал на свои руки. Черные от крови. Под ногтями – мясо.

Нужно смыть. Не грязь. Память.

– Воды. В лохань.

Жан метнулся наружу, загремел ведрами. Вернулся быстро, пыхтя, таща бадью. Вода плескалась, мутная, речная.

Виктор встал. Во весь рост. Голова почти коснулась конька шатра. Сбросил грязные портки – единственное, что оставалось из одежды. На бедре, ближе к паху – свежий шрам, розовый рубец на старой коже. Уже зажил.

Шаг в лохань. Вода выплеснулась. Холод обжег лодыжки.

Он начал тереть кожу. Жестко. Сдирая корку ногтями, грубой ветошью. Вода мгновенно окрасилась в бурый, потом в черный. Смывались слои Акры. Пепел пожаров. Пыль стен. Кровь мамлюков. Кровь Елены.

Стоп.

Рука замерла над грудью.

Пальцы коснулись ленты. Шершавой. Теплой.

В голове вспыхнуло: запах чабреца, смуглая рука поправляет платок, улыбка, от которой морщинки в уголках глаз.

Картинка яркая, резкая, как удар ножом. Но боли не было. Там, где должна быть боль, теперь зияла дыра. Сквозная. Ветер гулял. Эмоции выгорели, оставив только сухой каркас логики. Она мертва. Он жив. Враги живы. Уравнение не сходится.

Лента сжата в кулаке. До белых костяшек. До хруста дерева. Потом рука разжалась. Артефакт спрятан обратно, под мокрую кожу, ближе к телу. Не святыня. Напоминание. Топливо.

– Одежда, – приказ спиной к Жану.

– Гамбезон твой… того. В лоскуты. Крысы и то побрезговали бы, – голос Жана дрожал, пока он рылся в сундуке. – Я вот… припас. Кольчуга добрая, двойная, с миланского купца, говорят. Или с эмира. Кто их разберет теперь, мертвых. Поддоспешник чистый.

На плечи легла льняная рубаха. Сухая, грубая. Сверху – кольчуга. Тяжелая, килограммов двенадцать. Сетка с шелестом облегла торс, привычно давя на трапеции. Вторая кожа. В ней уютнее, чем в шелках.

Пояс. Широкая кожа, медные заклепки. Ножны.

Фальшион вошел в них с глухим, плотным звуком. Щелк. Затвор закрыт. Оружие на месте. Баланс восстановлен.

Виктор повернулся к Жану. Лицо чистое, мокрое, волосы – мокрая солома, прилипшая к черепу. Глаза – лед. Никакого свечения. Никакого «зверя». Пустые, рыбьи глаза.

– Что с послами?

Жан вздрогнул от прямого взгляда.

– Ездят. Туда-сюда, как челноки. Саладин – лис хитрый. То «завтра», то «через луну», то «дороги размыло». Золота нет. Креста нет. Ричард бесится. Рычит так, что кони приседают. А француз… Филипп, говорят, брюхом мается. Домой хочет. Собрался уже, паруса штопают.

– А пленные?

– Сидят. Две тыщи с гаком. Жрут, пьют. Наши ворчат. Самим воды мало, а тут эту ораву поить. Вчера лучники чуть охрану не порезали, хотели камнями их закидать.

Картина ясна. Пат. Цугцванг. Король не может уйти, пока за спиной гарнизон врага. Король не может их кормить. Король не может их отпустить.

Остается один ход.

– Томас где?

– У бочонка. Где ж ему быть. Нашел где-то кипрского сладкого, третий день псалмы поет вперемешку с бранью. Говорит, Бога в Акре нет, ушел он, дверью хлопнул.

– Пусть пьет.

Виктор шагнул к выходу. Откинул полог.

Свет ударил в зрачки белым молотом. Жара Палестины. Полдень. Солнце стояло в зените, выжигая тени, превращая мир в пересвеченный, контрастный набросок.

Лагерь гудел. Но не как улей, а как растревоженная помойка. Палатки стояли вкривь и вкось. Между ними – кучи мусора, сломанное оружие, телеги. Солдаты слонялись без дела. Кто в одних портках, кто в полном доспехе, боясь стрелы из ниоткуда.

Вонь стояла стеной.

Виктор вышел на «улицу» – утоптанную тропу между рядами шатров. Сапоги поднимали пыль.

Навстречу шла группа брабантских наемников. Громкие, пьяные, тащили какой-то ковер. Увидели Виктора. Смех оборвался, как обрезанный ножом.

Один, с рябой рожей, толкнул локтем другого.

– Гля… Оклемался Мясник.

– Тише ты. Глаза видишь? Пустые.

Они попятились. Уступили дорогу, прижимаясь к пыльным растяжкам палаток. Страх. Липкий, животный страх. Раньше они уважали его силу. Теперь боялись его сути. После той ночи, когда он голыми руками рвал глотки у горящего дома, он перестал быть «своим». Стал стихией.

Он прошел сквозь них, не заметив. Статика движения. Корпус не раскачивается. Плечи неподвижны. Только ноги отмеряют шаги.

Впереди – загон.

Частокол из заостренных бревен. Вышки. Внутри, на выжженной земле, сидела масса людей. Серо-бурое море голов, чалм, грязных халатов. Две тысячи семьсот человек. Мужчины. Воины.

Они сидели тихо. Смиренно. Восточная фаталистичность. Если Аллаху угодно – умрут. Если угодно – выживут.

Виктор подошел к ограждению вплотную.

Стражник, молодой парень из Суссекса, дернулся, преграждая путь древком копья. Потом увидел лицо. Древко дрогнуло и опустилось.

– Сэр Крид… Не велено. Король приказал – никого к решетке.

– Я не к ним. Я смотрю.

Взгляд скользил по рядам пленников. Он не видел людей. Он видел цифры. Ресурс, который тратит воду. Угрозу, которая дышит в спину. Мясо, которое нужно разделать, чтобы армия могла идти дальше.

Один из пленных, старик с белой бородой, поднял голову. Встретился взглядом с Виктором. В глазах старика не было страха. Только усталость и знание. Он понял. Посмотрел на фальшион на бедре Виктора, потом снова в лицо. И кивнул. Едва заметно.

Ты придешь за нами.

Виктор развернулся.

К королевскому холму. Там, где развевались знамена с золотыми львами и лилиями. Там, где сейчас решалось то, что он уже знал.

На холме было людно. Бароны, графы, епископы. Блеск золота, бархат, несмотря на жару. Ярмарка тщеславия посреди чумного барака.

Навстречу попался капеллан, несущий кадило. Запах ладана смешался с вонью дерьма. Капеллан шарахнулся в сторону, крестясь.

– Изыди… – прошептал одними губами.

Виктор остановился. Медленно повернул голову. Хруст шеи прозвучал громче молитвы.

– Бога здесь нет, святой отец, – голос ровный, глухой. – Ушел. Дверью хлопнул.

Он двинулся дальше. Вверх по склону. К шатру Ричарда.

Внутри шатра слышались крики.

– Лжецы! Псы паршивые!

Ричард. Голос короля напоминал камнепад. Гнев Львиного Сердца. Искренний, яростный, но бессильный перед восточной хитростью.

Виктор встал у входа, скрестив руки на груди. Статуя командора. Он будет ждать. Час, два, день. Камни умеют ждать.

Скоро слова кончатся. Останется только сталь. И тогда позовут его. Не рыцаря. Не героя. А мусорщика.

Рука коснулась рукояти меча. Пальцы погладили навершие. Холодный металл. Единственное, что не врет.

Солнце палило нещадно. Тени исчезли. Мир стал плоским и честным. Либо ты, либо тебя.

Ждать осталось недолго.

Внутри королевского шатра воздух напоминал загустевший сироп. Смесь благовоний – розового масла, сандала и мускуса – пыталась перебить, но лишь подчеркивала вездесущую вонь лагеря: пот, нечистоты и сладковатый дух смерти. Шелк стен, окрашенный в алый и золотой, не спасал от жары. Наоборот, ткань впитывала солнце, превращая пространство в раскаленную печь.

Ричард Плантагенет не сидел. Трон – массивное кресло с высокой спинкой, обитое бархатом, – пустовал. Король мерил шагами ковер, устилающий земляной пол. Огромный, рыжеволосый, похожий на разъяренного медведя, запертого в тесной клети. Под сапогами скрипел песок, набившийся в ворс.

На лбу монарха блестели капли пота. Туника расстегнута на груди, открывая рыжую поросль. Руки – кувалды, способные гнуть подковы, – то сжимались в кулаки, то теребили эфес меча.

Напротив, на коленях, застыли трое.

Послы Саладина. Роскошные халаты из дамасского шелка потемнели под мышками. Тюрбаны, белые как снег вершин Хермона, казались насмешкой над грязью вокруг. Старший посол, старик с лицом, похожим на печеное яблоко, и жидкой седой бородкой, смотрел в пол. Его пальцы, унизанные перстнями, мелко дрожали, перебирая кисточку пояса.

– Переводи, – рык Ричарда заставил пламя свечей на столе дрогнуть.

Толмач, щуплый монах-бенедиктинец, стоявший сбоку, сглотнул, дернув кадыком.

– Великий Малик, Султан Египта и Сирии… да продлит Аллах его дни… просит…

– Чего он просит⁈ – кулак короля обрушился на дубовый стол. Карта Святой Земли подпрыгнула, опрокинулась серебряная чернильница. Черная лужа поползла по пергаменту, заливая Иерусалим.

– Времени, Ваше Величество. Еще неделю. Караваны с золотом задержались в пустыне. Буря. Разбойники. Дороги опасны…

Ричард замер. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. Он медленно наклонился над послами. Тень гиганта накрыла их с головой.

– Неделю.

Слово прозвучало тихо. Обманчиво мягко. Так трещит лед перед тем, как проломиться под ногами.

В углу шатра, в глубоком кресле, сидел Филипп Август. Король Франции. Полная противоположность своему союзнику. Бледный, худой, с тонкими, почти бескровными губами. Он обмахивался надушенным платком, морщась от каждого громкого звука. Один глаз чуть прикрыт – вечное выражение брезгливости и скуки. Перед ним стоял кубок с разбавленным вином, к которому он едва притронулся.

– Ричард, – голос Филиппа звучал как шелест сухих листьев. – У меня мигрень. Перестань кричать. Отпусти их. Или повесь. Но прекрати этот балаган.

Английский король резко развернулся. В серых глазах – стальной блеск ненависти.

– Тебе легко говорить, брат мой. Ты умываешь руки. Твои корабли уже загружены. Ты бежишь в Париж, под юбку к своим фавориткам, оставляя нас гнить здесь!

– Я болен, – Филипп пожал узкими плечами, не меняя позы. – И я выполнил свой обет. Акра взята. Флаг Франции развевается над стенами. Моя совесть чиста перед Господом. А эти… – вялый жест платком в сторону коленопреклоненных, – это теперь твое бремя.