Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 46 страниц)
Глава 2
24 января 1194 года. Район Галата, таверна «Хромой Грек».
Золотой Рог остался позади, черной маслянистой полосой разделяя город на «мир людей» и «мир волков». Галата встречала не куполами и молитвами, а лаем собак, запахом дегтя, гниющей рыбы и дешевого разврата. Здесь, на северном берегу, закон Империи был скорее рекомендацией, чем правилом. Узкие улочки, зажатые между кривыми стенами складов и ночлежек, напоминали кишечник больного зверя – темные, извилистые, полные опасных сюрпризов.
Ноги гудели. Трофейные сапоги оказались чуть великоваты, натирая пятки, но тепло, которое они дарили, искупало любые неудобства. Ветер с Босфора пробирал до костей, швыряя в лицо мокрую ледяную крупу. Хотелось не просто тепла – хотелось жара. Огня снаружи и огня внутри.
Вывеска «Хромой Грек» скрипела на ветру, изображая что-то отдаленно напоминающее человека с костылем, больше похожего на висельника. Из-за тяжелой дубовой двери доносился гул, от которого, казалось, вибрировала сама брусчатка. Смех, ругань, звон посуды, треск разрываемой одежды. Звуки жизни.
Рука толкнула дверь. Тяжелую, липкую от вековой грязи.
Тепло ударило в лицо плотной стеной. Воздух внутри можно было резать ножом и подавать как гарнир к тухлятине. Смесь запахов кислого вина, жареного чеснока, мокрой шерсти, дыма и мужского пота – густого, настоянного на адреналине и тестостероне. Дым от очага и сальных свечей ел глаза, заставляя щуриться.
Идеальное место. Здесь никто не спросит имя. Здесь спрашивают только: «Есть чем платить?» и «Умеешь ли ты держать удар?».
Протиснуться к стойке оказалось задачей нетривиальной. Зал был набит битком. Наемники всех мастей и расцветок. Огромные светловолосые норманны, стучащие кружками так, словно забивали гвозди; бородатые русы с глазами цвета льда; смуглые итальянцы, играющие в кости с быстротой фокусников; угрюмые саксы, заливающие горе по потерянной родине.
«Мясо, – шевельнулась ленивая мысль. – Молодое, сильное, тупое мясо. Они думают, что бессмертны. Думают, что вернутся домой с мешками золота. Статистика – бессердечная сука».
Взгляд скользил по лицам, отмечая детали. Шрам от сабли на щеке у того парня – плохо зашит, будет тянуть в старости. Если доживет. У другого – дорогая брошь на грязном плаще. Трофей или украл? Скорее второе, слишком уж бегают глазки.
– Вина, – монета со стуком легла на мокрую, исчерченную ножами столешницу стойки. – И чего-нибудь горячего. Что не убьет сразу.
Трактирщик – лысый, с носом, похожим на переспелую сливу, и отсутствующим ухом – смахнул монету с ловкостью ящерицы, ловящей муху.
– Есть рагу из баранины. Вчерашнее, но перец отбивает душок. И вино. Кислятина, но с ног валит надежно.
– Тащи.
Получив кувшин и миску с дымящимся варевом, пришлось искать место. Свободных столов не было. Пришлось втиснуться на край длинной лавки, рядом с компанией пьяных датчан, которые горланили песню о том, как некий Рагнар любил свою козу больше, чем жену.
Сесть. Вытянуть ноги. Спина уперлась в холодную стену. Наконец-то.
Первый глоток вина заставил передернуться. Уксус с амбициями. Жидкость обожгла горло, провалилась в желудок, и тут же по телу побежала теплая волна. Кровь, казалось, оттаяла и заструилась быстрее. Рагу оказалось съедобным, хотя «баранина» подозрительно напоминала жилы старого мула. Но голод – лучшая приправа. Ложка за ложкой, пока дно миски не показалось, вычищенное кусочком хлеба.
Теперь – слушать.
Уши фильтровали гул таверны, вычленяя нужные обрывки фраз.
– … слышал, Император щедр нынче. Платит золотом, а не этими их номисмами порчеными…
– … набор идет. Завтра испытания. Говорят, капитан Харальд ищет зверей, а не людей…
– … турнир на Ипподроме. Кто выстоит, тот и получит плащ…
Варяжская стража. Элита. Наемники, верные только золоту и клятве. То, что нужно. Иммунитет от инквизиции в комплекте с сытным пайком.
Взгляд из тени капюшона (хотя в помещении его стоило бы снять, но так уютнее) сканировал зал в поисках «покупателей». Вербовщики обычно не пьют со всеми. Они наблюдают.
И он нашелся. В дальнем углу, у самого очага, сидел человек. Не пил, не орал, не тискал подавальщиц. Возраст неопределенный – то ли сорок, то ли шестьдесят. Лицо будто высечено из гранита, покрыто сетью мелких шрамов. Глаза – серые, холодные, внимательные. На плечах – плащ глубокого синего цвета, скрепленный фибулой в виде дракона. Перед ним на столе – неразбавленное вино и пергамент.
Это он. Тот, кто решает, кому носить золото, а кому гнить в канаве. Капитан Харальд или один из его лейтенантов.
Нужно привлечь внимание. Но не как идиот, размахивающий мечом. Вербовщики видели тысячи рубак. Им нужно нечто иное. Ум. Жестокость. Эффективность.
Судьба, как всегда, подкинула возможность сама.
Тень упала на стол, закрывая свет свечи. Запах немытого тела усилился десятикратно, перебивая даже вонь «баранины».
Рядом выросла гора. Огромный детина, высотой под семь футов, с гривой соломенных волос и бородой, в которой застряли куски капусты. Швед. Или норвежец. Глаза мутные, налитые кровью и дурью. В руке – пустая кружка размером с ведро.
– Эй, ты, – голос гиганта напоминал рык медведя, которого разбудили зимой пинком под зад. – Это мое место.
Датчане рядом притихли, предвкушая потеху. Весь угол таверны замер.
Медленно поднять взгляд. Снизу вверх гигант казался еще больше. Гора мяса, обтянутая кожей и железом.
– Я здесь сижу, – голос тихий, спокойный, без вызова. Просто констатация факта. – И я еще не допил.
– А мне плевать! – гигант ударил кулаком по столу. Кувшин с вином подпрыгнул, расплескивая рубиновые капли. – Я сказал – вали отсюда, крыса. Или я вытру тобой пол.
Классика. Альфа-самец метит территорию. Ему не нужно место. Ему нужно показать всем, кто здесь главный.
Можно было встать и сломать ему колено. Можно было выхватить меч и снести голову. Но это банально. И это привлечет стражу, а не вербовщика. Нужно сыграть тоньше.
Плечи ссутулились. Голова втянулась. Поза жертвы. Рука дрогнула, потянувшись к кувшину, словно пытаясь спасти остатки вина.
– Прошу вас… Я не хочу неприятностей, – голос задрожал. – Я просто устал с дороги.
Гигант загоготал. Смех был мерзким, влажным.
– Слышали? Крыса устала! – он обернулся к залу, ища поддержки. – Может, укачать тебя, малыш?
Пока он отвлекся, наслаждаясь своим триумфом, пальцы правой руки нащупали на столе вилку. Обычную железную вилку с двумя зубцами, гнутую и черную от жира.
– Давай сюда вино, – гигант снова повернулся, протягивая огромную лапищу к кувшину. – Плата за то, что я тебя не прибил.
Его рука, широкая как лопата, легла на столешницу. Пальцы растопырены. Открыты.
Взгляд метнулся в дальний угол. Вербовщик смотрел. Он не вмешивался, но его взгляд стал острее.
Пора.
Изменения в позе не произошло. Лицо осталось таким же испуганным. Но правая рука двигалась быстрее, чем глаз пьяного громилы мог уследить.
Резкий, короткий замах.
– ХРЯСЬ!
Звук металла, пробивающего плоть и входящего в дерево, был сухим и отчетливым.
Гигант замер. Он еще не понял. Он смотрел на свою руку, пригвожденную вилкой к столу. Зубцы прошли сквозь ладонь, между костями, намертво впившись в дубовую столешницу.
Секунда тишины. Абсолютной, звенящей.
А потом пришла боль.
– А-А-А-А-А!!! – рев, полный ужаса и агонии, сотряс стропила.
Гигант дернулся назад, пытаясь вырвать руку, но вилка держала крепко. Боль от рывка, видимо, была ослепляющей.
Не давая ему опомниться, левая рука схватила тот самый кувшин с вином.
– Ты хотел вина? Пей.
Удар дном кувшина в лицо. Керамика разлетелась вдребезги. Вино, смешанное с осколками, брызнуло в глаза, в нос, в открытый в крике рот.
Гигант захлебнулся воплем. Он был ослеплен, прикован к столу и дезориентирован. Его колени подогнулись, и огромная туша рухнула, повиснув на пробитой руке.
В зале повисла тишина. Никто не ожидал такого от «крысы».
Спокойно, не торопясь, взять со стола кусок хлеба, обмакнуть его в лужу вина, разлившуюся по столу.
– Вкусно, – пробормотал голос, жуя хлеб. – Хоть и отдает кислятиной.
Взгляд снова метнулся в угол. Вербовщик не улыбался. Но он кивнул. Едва заметно.
Гигант под столом выл и скулил, пытаясь вытащить вилку свободной рукой. Зрелище жалкое.
– Эй, трактирщик! – голос прозвучал громко, уверенно. – Уберите мусор. Он портит аппетит.
Встать из-за стола. Медленно, расправляя плечи. Маска страха исчезла, уступив место привычной, ледяной скуке. Теперь никто не загораживал проход. Люди расступались, провожая взглядами, в которых читалась смесь страха и уважения.
Путь лежал не к выходу. Путь лежал к очагу.
Вербовщик следил за приближением. Он не потянулся к оружию. Он просто отодвинул ногой пустой стул напротив себя.
– Ты испортил хороший стол, – произнес он на чистом греческом, но с жестким северным акцентом.
– Я украсил его уроком анатомии, – ответ на том же языке. Садиться пришлось осторожно, ребра все еще ныли после падения в овраг.
– Харальд Сигурдссон, – представился вербовщик, не протягивая руки. – Капитан пятой сотни.
– Виктор, – имя прозвучало коротко. Без фамилии. Без титулов.
– Просто Виктор? – бровь капитана поползла вверх.
– Для начала хватит.
Харальд хмыкнул, разглядывая собеседника. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. Он видел не бродягу. Он видел то, как человек двигался. Экономию сил. Жестокость. Отсутствие колебаний.
– Ты не молод, Виктор. Борода седая. Глаза… старые.
– Старый волк жестче кусает. И дольше живет.
– Справедливо, – капитан отпил из своего кубка. – Тот парень, Ивар… он был сильным. Один из лучших в драке на кулаках. Ты унизил его за три секунды. Грязно.
– Эффективно. В бою нет правил, капитан. Есть живые и мертвые. Я предпочитаю быть первым.
Харальд рассмеялся. Смех был сухим, каркающим.
– Мне нравятся циники. Герои умирают первыми, а мне нужны солдаты, которые будут стоять в строю, когда другие побегут. Но гвардия – это не только кабацкие драки.
Он полез в поясной кошель и достал небольшую железную жетон-бляху с выбитым на ней вороном. Бросил на стол. Железка звякнула, крутнувшись волчком.
– Завтра на рассвете. Казармы у ворот Святого Романа. Спросишь «Яму». Если выживешь – поговорим о жалованьи. Если нет – похороним за казенный счет. Это больше, чем многие получают в этой дыре.
Рука накрыла жетон. Холодный металл приятно холодил ладонь.
– Звучит как предложение, от которого невозможно отказаться.
– Это не предложение, – Харальд встал, набрасывая плащ. – Это шанс перестать быть бродягой и стать кем-то. Или сдохнуть с честью. Бывай, Виктор. Не опоздай. Мы не ждем.
Капитан ушел, растворившись в дыму таверны. Его спина была прямой, как копье.
Оставаться в «Хромом Греке» больше не имело смысла. Ивар, тот гигант, уже почти вытащил вилку, и его дружки начинали коситься в сторону стола с недобрыми намерениями. Второй раунд был не нужен. Свою ставку в этой игре уже сделали.
Встать. Бросить на стол еще одну монету – за разбитый кувшин и испорченную мебель.
– На чай, – брошено трактирщику, который опасливо выглядывал из-за стойки.
Выход на улицу показался глотком свежего воздуха, несмотря на вонь Галаты. Холод снова обнял за плечи, но теперь это не раздражало. В кармане лежал пропуск. Железный ворон. Ключ к новой жизни. Или к новой смерти.
Ночь накрыла Константинополь черным саваном. Снег перестал падать, тучи разошлись, открывая равнодушные звезды. Те же самые звезды, что светили над Иерусалимом, Римом, Троей. Они видели миллионы таких, как Виктор. И увидят еще миллионы.
– Яма, значит, – прошептали губы, выпуская пар. – Что ж, посмотрим, кто кого закопает.
Нужно найти ночлег. Сарай, чердак, да хоть куча теплого сена. Завтрашний день обещал быть долгим. И кровавым.
Губы искривились в ухмылке. Кровь – это хорошо. Кровь – это топливо истории. А Виктор Крид был отличным механиком.
25 января 1194 года. Тренировочный плац Варяжской стражи.
Рассвет над Константинополем напоминал разбитое тухлое яйцо. Небо сочилось серой, мутной жижей, сквозь которую едва пробивалось болезненно-желтое солнце. Холод стал злее. Вчерашняя слякоть за ночь превратилась в ледяные колдобины, острые, как ножи, и твердые, как совесть ростовщика.
Казармы у ворот Святого Романа встретили запахом, который невозможно спутать ни с чем во Вселенной. Запах мужского общежития: застарелый пот, сохнущие портянки, оружейное масло, перегар и кишечные газы. Аромат войны, лишенный романтического флеру.
В животе было пусто, но голова, на удивление, оставалась ясной. Вчерашнее вино «Хромого Грека» оказалось честным ядом – выжгло всё лишнее, оставив только злую бодрость.
Плац представлял собой вытоптанное поле, огороженное частаколом. В центре – она самая. «Яма». Квадрат двадцать на двадцать шагов, вырытый в земле на глубину человеческого роста. Дно – месиво из грязи, опилок и, судя по бурым пятнам, крови многих поколений претендентов. Стены отвесные, скользкие. Выход один – победа или носилки.
Вокруг Ямы уже собралась толпа. Варяги. Рослые, бородатые, в стеганых поддоспешниках и наброшенных на плечи меховых плащах. Они жевали яблоки, сплевывали шелуху от семечек и делали ставки. Для них это был утренний цирк. Развлечение перед службой.
Внизу, в грязи, уже ждали.
Трое.
Спуск по приставной лестнице отдавал фатализмом. Сапоги чавкнули, погружаясь в жижу по щиколотку. Холодная грязь тут же попыталась стянуть обувь, словно голодная пиявка.
Взгляд оценил «комитет по встрече».
Первый – сакс. Широкий, как дверь от амбара, с бычьей шеей и маленькими, злобными глазками. В руках – тренировочная булава, обитая кожей, но внутри явно свинец. Таким бревном можно проломить череп даже через шлем.
Второй – печенег или половец. Тощий, жилистый, с кривыми ногами всадника. Вертит в руках два деревянных скрамасакса. Быстрый. Нервный. Такие опасны своей суетливостью.
Третий – местный. Грек. Молодой, красивый, с печатью благородного вырождения на лице. Видимо, младший сын какого-то обедневшего аристократа, решивший, что гвардия – это путь к славе. Держит щит и меч по учебнику. Слишком правильно. Скучно.
– Правила просты! – голос капитана Харальда донесся сверху, с края ямы. Он стоял, скрестив руки на груди, похожий на старого ворона, сидящего на надгробии. – Оружие тупое. Убивать нельзя. Калечить… в меру. Кто останется на ногах последним – проходит в финал. Начали!
Никаких гонгов. Никаких поклонов.
Троица переглянулась. Негласный союз. Конечно. Они видели вчерашнего чужака в таверне, или слышали о нем. Старый волк против стаи щенков. Сначала завалить опасного, потом разобраться между собой. Логика железная, хоть и предсказуемая до зевоты.
Первым пошел сакс. Он не мудрил. Просто опустил голову, взревел, как раненая турица, и бросился вперед, раскручивая дубину. Грубая сила. Инерция, умноженная на массу.
Стоять на месте было бы самоубийством. Блокировать – тоже. Руки отсохнут, а кости треснут.
Нужно стать тореадором.
Мышцы ног, разогретые короткой разминкой, спружинили. Шаг влево. Не прыжок, а мягкое скольжение по грязи. Сакс пронесся мимо, обдав ветром и запахом лука. Дубина со свистом рассекла воздух там, где мгновение назад была голова.
В момент, когда туша пролетала мимо, нога сама сделала подсечку. Легкое касание по опорной ноге в фазе полета. Сакс, потеряв равновесие на скользкой грязи, с грохотом врезался в земляную стену ямы. Земля осыпалась, чавкнула, принимая тело.
Не ждать.
Спина ощутила холодок опасности. Печенег.
Резкий разворот на пятке. Деревянный клинок степняка метил в почки. Подлый удар. Грамотный.
Тело ушло в скрутку. Дерево скользнуло по кожаной куртке, не причинив вреда. Правая рука, сжимающая тренировочный меч (тяжелый кусок дуба, плохо сбалансированный, но крепкий), метнулась в контратаку. Не рубить. Колоть. Тупым концом прямо в солнечное сплетение.
Удар вышел жестким. Печенег охнул, глаза его полезли на лоб. Воздух выбило из легких. Он согнулся пополам, хватая ртом пустоту, как рыба на берегу.
Но добить не дали. Грек.
«Аристократ» оказался не так прост. Он воспользовался заминкой и ударил щитом. Умница. Не мечом, а кромкой щита в плечо.
Удар был чувствительным. Плечо онемело, боль прострелила до самой шеи. Зубы скрипнули. Вот это уже интереснее. Тело отшатнулось, восстанавливая равновесие. Грязь под ногами предательски поехала.
Грек, почувствовав вкус крови (фигурально), пошел в наступление. Серия ударов: голова, бедро, голова. Быстро. Технично. Школа имперских фехтовальщиков. Красиво, как танец, но в Яме не танцуют. Здесь выживают.
Парировать удары тяжелой дубовой палкой было утомительно. Вибрация сушила руки. Нужно ломать ритм.
Грек замахнулся для рубящего удара сверху. Классика. Открыл подмышку.
Вместо блока – шаг навстречу. Вплотную. В «клинч».
Лоб с размаху встретился с носом грека.
ХРУСТ.
Звук ломаемого хряща был сочным, влажным. Грек взвизгнул, отшатываясь, роняя щит. Руки метнулись к лицу, из которого хлынула юшка. Глаза заслезились. Вся техника, все уроки фехтования вылетели из головы в тот момент, когда боль ослепила рассудок.
Пинок в живот отправил «аристократа» в грязь, где он и свернулся калачиком, подвывая и пачкая кровью жижу.
Осталось двое.
Сакс уже отлип от стены. Он был зол. Его лицо перекосило от ярости, из ноздрей валил пар. Он больше не рычал. Он сопел. Тяжело, угрожающе. Печенег тоже оклемался, хоть и дышал сипло, держась за живот.
Они разделились. Заходят с двух сторон. Учатся на ходу. Похвально.
Ситуация дрянь. Спиной к стене прижиматься нельзя – зажмут. В центре оставаться – окружат.
Нужен грязный трюк.
Взгляд упал под ноги. Грязь. Жирная, липкая, тяжелая.
Когда сакс снова пошел в атаку (на этот раз осторожнее, прикрываясь булавой), носок сапога поддел ком грязи и швырнул его вперед.
Не в сакса. В печенега.
Тот дернулся, рефлекторно закрывая глаза рукой. Секунда замешательства. Этого достаточно.
Рывок к саксу. Тот ожидал удара мечом и поднял булаву для блока. Но угроза пришла снизу. Скольжение на коленях (штаны промокли мгновенно, ледяная жижа обожгла кожу), проскальзывая под замахом громилы.
Удар рукоятью меча в пах. Снизу вверх. От души.
Глаза сакса стали круглыми, как блюдца. Рот открылся в беззвучном крике. Булава выпала из ослабевших пальцев. Громила медленно, как подрубленное дерево, начал оседать на колени, хватаясь руками за самое дорогое.
Встать. Быстро. Пока печенег протирает глаза.
Степняк понял, что остался один, слишком поздно. Он попытался отпрыгнуть, разорвать дистанцию, но грязь не прощает суеты. Его нога поехала.
Подшаг. Замах. Но не удар. Обманка.
Печенег дернулся, открываясь.
Левая рука (свободная) схватила его за шиворот, дергая на себя. Правая нога сделала подсечку. Тело степняка взлетело в воздух и плашмя рухнуло в грязь. Брызги разлетелись веером.
Прежде чем он успел дернуться, тяжелый сапог опустился ему на грудь, прижимая к земле. Кончик деревянного меча уперся в кадык.
– Хватит? – вопрос прозвучал не громко, но в тишине Ямы его услышали все.
Печенег замер, глядя на нависающую фигуру снизу вверх. В его глазах читался животный страх. Он быстро закивал.
Взгляд в сторону. Грек все еще выл, зажимая сломанный нос. Сакс лежал в позе эмбриона, баюкая ушибленное хозяйство.
Бой окончен. Меньше трех минут. Даже не вспотел, только вымазался как свинья.
Сверху раздались редкие, ленивые хлопки. Варяги оценили шоу. Не восторг, но одобрение. Профессиональное.
– Неплохо, – голос Харальда звучал сухо. – Для старика.
Капитан спустил веревочную лестницу.
Подниматься было тяжелее. Адреналин отступал, возвращая усталость и боль в ушибленном плече. Грязь, покрывающая одежду толстым слоем, тянула вниз.
Выбравшись на край Ямы, легкие жадно глотнули холодный воздух. Здесь, наверху, пахло чуть лучше.
Харальд стоял рядом, разглядывая победителя с легкой усмешкой.
– Грязно работаешь, Виктор. Удар в пах? Серьезно?
– У него есть яйца, у меня есть меч. Геометрия.
– Грек будет жаловаться. Его отец – какой-то логофет.
– Пусть скажет спасибо, что я не сделал его евнухом. В бою ему нос вытирать никто не будет.
Капитан кивнул. Ему нравился этот ответ. В гвардии не любили маменькиных сынков.
– Ты прошел, – Харальд протянул бурдюк с водой. – Смой кровь с морды. Выглядишь как упырь. Но не расслабляйся. Это была разминка.
– А что, будет десерт?
– Главное блюдо, – капитан указал пальцем в сторону города, где над крышами домов возвышались громады Ипподрома. – Финал. Традиция. Каждый набор должен показать себя перед народом и Императором. Ты будешь драться с Бьорном.
В толпе варягов пронесся шепоток. Кто-то присвистнул. Кто-то сочувственно покачал головой.
– Бьорн? – имя ни о чем не говорило, но реакция толпы была красноречивой.
– Бьорн Железнобокий. Наш чемпион. Он любит ломать хребты. Медленно.
– Звучит как очаровательный собеседник.
– Он убьет тебя, если дашь слабину. Император любит кровь, а Бьорн любит угождать Императору. У тебя час на отдых. Потом – на арену.
Харальд хлопнул по плечу – тяжело, по-дружески, но с силой, от которой лязгнули зубы.
– Постарайся умереть красиво, Виктор. Мы сделали ставки. Я поставил на то, что ты продержишься пять минут. Не подведи.
Капитан ушел, смеясь.
Оставшись на краю Ямы, взгляд скользнул вниз, где лекари пытались привести в чувство сакса. Бедолага. Ему сегодня не повезло. Но кому-то везет, кому-то нет.
Тело ныло. Грязь засыхала коркой, стягивая кожу. Впереди – бой с чемпионом. С убийцей. Перед глазами тысяч зрителей. И, возможно, перед глазами тех самых инквизиторов, которые наверняка будут рыскать в толпе.
Идеально. Просто идеально.
Рука подняла бурдюк. Вода была ледяной, отдавала тиной, но смыла привкус крови во рту.
– Пять минут, значит? – прошептали губы. – Я управлюсь быстрее. У меня еще куча дел.
Нужно почистить оружие. Или найти новое. Деревяшка в руке треснула от удара о шлем грека. Для Бьорна понадобится что-то посерьезнее. И план. План, как завалить медведя, имея в арсенале только хитрость и злость.
В животе снова заурчало.
– Сначала победа, потом обед, – строго напомнил себе внутренний голос. – Не перепутай.
Шаг прочь от Ямы. Навстречу реву Ипподрома, который уже был слышен вдали, как шум приближающегося шторма. Шторма, в центре которого предстояло танцевать.
