Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 46 страниц)
– Политика – это слова. А честь – это кровь. Я смыл слова кровью. Счет закрыт.
Де Сабле покачал головой, но в глазах мелькнуло уважение.
– Исчезни, – шепнул он. – Пока сюда не пришел кто поважнее. Иди проветрись. Но к вечеру будь у трона. И отмой перчатку.
Виктор кивнул.
Он развернулся и пошел к воротам. Толпа расступалась перед ним, как море перед Моисеем. Теперь во взглядах солдат не было насмешки или брезгливости. Был страх. И восхищение.
Слух о том, как «Бессмертный» голыми руками раскидал троих рыцарей, уже летел по лагерю, обрастая подробностями.
Но Виктору было все равно. Адреналин схлынул, оставив привычную пустоту. Рука, разбившая челюсть, слегка ныла. Приятная боль. Живая.
Впереди был город. Лабиринт улочек. И дверь, за которой ждал покой.
Он ускорил шаг. Время уходило. Каждый миг мира был украден у войны, и цена за кражу могла быть высокой. Но сейчас, с кровью врагов на руках и образом Елены в голове, он был готов платить.
Складские помещения в порту Акры напоминали пещеру дракона. Только вместо золота здесь хранилось то, что ценилось сейчас дороже любого металла – еда. Мешки с зерном, бочки с засоленной свининой, ящики с сухарями, амфоры с маслом. Все это было свезено сюда по приказу Ричарда и теперь охранялось злее, чем королевская казна.
В городе царил голод. Несмотря на победу, снабжение еще не наладили. Цена буханки хлеба на черном рынке равнялась цене хорошего кинжала. Люди, пережившие осаду, готовы были убивать за горсть муки.
Виктор стоял у тяжелых ворот склада. Неподвижный, как кариатида. Факел, закрепленный в кольце на стене, трещал, разбрасывая искры и отбрасывая длинную, пляшущую тень гиганта на каменную кладку.
Новая кольчуга давила на плечи. После стычки во дворе мышцы были в тонусе, кровь еще не остыла, но здесь, в полумраке и тишине, адреналин уходил, оставляя место глухой усталости.
Задача простая: стоять. Не пускать. Никого.
Мимо пробегали крысы – настоящие хозяева порта. Жирные, наглые. Они прогрызали мешки, и тонкие струйки зерна сыпались на пол, смешиваясь с грязью.
Шаги.
Тихие, вкрадчивые. Не солдатские сапоги, подбитые гвоздями, а мягкая кожа туфель.
Из тени, отбрасываемой штабелем пустых ящиков, вынырнула фигура. Невысокий человек в плаще с капюшоном. Лицо скрыто, видны только острый подбородок и тонкие губы, растянутые в вежливой полуулыбке.
– Жаркая ночь, гвардеец, – голос мягкий, маслянистый.
Виктор не ответил. Взгляд голубых глаз даже не сместился. Человек находился на периферии зрения, но дистанция была безопасной. Пока.
Незнакомец подошел ближе. Остановился у границы света факела.
– Скучная работа для героя, – продолжил он, словно разговаривая со старым другом. – Героям место на пиру, с вином и женщинами, а не здесь, среди крыс и прогорклого масла.
– Стой, – короткий приказ. Голос Виктора прозвучал как скрежет камня.
Человек послушно замер, подняв ладони. Ладони были чистые, ухоженные. На пальце блеснул перстень с печаткой – не герб, какой-то купеческий знак.
– Я не враг, – улыбка стала шире. – Я… интендант. Помощник интенданта, скажем так. Пришел проверить запасы. Формальность.
– Приказ.
– О, бумага… – человек полез за пазуху. Но вместо свитка с печатью извлек тяжелый кожаный кошель.
Звякнуло. Звук был глухим, приятным. Золото. Много золота.
Интендант подбросил кошель на ладони.
– Знаешь, друг, – голос понизился до доверительного шепота. – В учете всегда бывают ошибки. Мешок порвался, бочка протекла… Крысы съели. Списывать убытки – скучное дело. Но прибыльное.
Он сделал шаг вперед.
– Мне нужно забрать десять мешков. Всего десять. Зерно. Никто не заметит. Гора огромная. А это… – он протянул кошель, – твоя доля за невнимательность. Здесь хватит, чтобы купить домик в Провансе. Или виноградник на Кипре.
Виктор смотрел на кошель.
Деньги.
Мысль мгновенно нарисовала картину: Елена. Корабль, уходящий в Италию. Дом с черепичной крышей, где пахнет не войной, а хлебом. Платья из шелка, а не из грубой шерсти. Безопасность. Свобода от Ричарда, от клятв, от крови.
Цена – всего лишь отвернуться. На пять минут. Десять мешков зерна. Капля в море. Ричард даже не узнает.
Искушение было сильным. Зверь внутри шептал: «Бери. Выживание – это использование шансов. Глупо охранять чужое добро, когда сам голоден».
Интендант заметил колебание. Глаза его блеснули торжеством. Все продаются. Вопрос лишь в цене.
– Бери, – он протянул кошель ближе, почти касаясь груди Виктора. – Короли делят города, а нам, простым людям, нужно думать о себе. Десять мешков спасут чью-то жизнь… или наполнят чей-то кошелек. Какая разница?
Виктор перевел взгляд с кошеля на лицо искусителя.
Разница была.
Не в зерне. Не в Ричарде. В самом Викторе.
Если он возьмет деньги – он станет таким же, как те мародеры, которых он убил вчера. Как этот скользкий тип. Он потеряет право называться Волком. Он станет шакалом. А шакалы дохнут первыми.
И еще… Слово. Creed. Он дал слово. Не Ричарду – себе. Что будет держать строй. Если фундамент гнилой, дом (тот самый, бейт, о котором мечтала Елена) рухнет.
Рука в латной перчатке медленно поднялась.
Интендант расплылся в улыбке, готовясь передать взятку.
Но пальцы Виктора не взяли кошель. Они легли на горло интенданта. Нежно. Почти ласково.
Улыбка сползла с лица торговца. Глаза округлились.
– Ошибка, – прошептал Виктор.
Он чуть сжал пальцы. Интендант захрипел, вставая на цыпочки. Кошель выпал из руки, ударился о камни. Дзынь. Золотые монеты рассыпались по грязному полу, закатываясь в щели, смешиваясь с крысиным пометом.
– Ты… ты не понимаешь… – просипел человек, пытаясь оторвать железную руку от своей шеи. – Это… много…
– Мало, – Виктор приблизил лицо вплотную. Глаза снова начали наливаться фосфоресцирующим светом. – Цена слова – жизнь. Твоя жизнь стоит дешевле десяти мешков?
Он не стал убивать. Просто сдавил чуть сильнее, пережимая сонную артерию. Глаза интенданта закатились. Тело обмякло.
Виктор разжал пальцы. Человек мешком рухнул к его ногам, прямо на рассыпанное золото. Живой, но без сознания.
Виктор отступил на шаг, возвращаясь на пост. Сапог с хрустом наступил на золотую монету, вдавливая ее в грязь.
– Крыса, – бросил он в пустоту.
Тишина вернулась. Только факел трещал, да где-то в глубине склада шуршали грызуны, доедая казенное зерно.
Он не взял деньги. Он отказался от «домика в Провансе». Глупость? Возможно. Гордость? Нет. Принцип. Единственное, что отличает человека от зверя, – это способность отказаться от мяса, если оно отравлено ложью.
Но внутри остался горький осадок. Золото лежало у ног. Елена ждала. А он выбрал честь.
«Честью сыт не будешь», – шепнул внутренний голос.
«Зато не подавишься», – ответил Виктор сам себе.
В дальнем конце коридора послышались шаги. Громкие, уверенные. Смена. Или проверка.
Виктор стоял не шелохнувшись. У его ног лежал человек и рассыпанное состояние. Картина, не требующая объяснений.
Он прошел тест. Но экзаменатор был не Ричард. Экзаменатором был он сам.
Ночь опустилась на Акру тяжелым, бархатным покрывалом. Пир во дворце был в самом разгаре – зарево факелов освещало небо над цитаделью, оттуда доносилась музыка и пьяные крики.
Но в переулках было темно и тихо.
Виктор шел быстро. Сменившись с поста, он даже не зашел в казарму, чтобы снять доспех. Тяжесть кольчуги стала второй кожей, он ее не замечал.
В руках – узел с едой. Хлеб (белый, королевский, украденный со стола слуг), кусок сыра, фляга с чистой водой и… яблоко. Зеленое, кислое, но свежее. Редкость.
Сердце стучало в ритме шагов. Тук-тук-тук. Быстрее обычного.
Вот он. Тупик. Дом с желтыми стенами.
Окно темное. Ставни закрыты наглухо. Это хорошо. Осторожность.
Виктор подошел к двери. Остановился, прислушиваясь. Тишина. Ни звука борьбы, ни чужого дыхания.
Он поднял руку. Костяшки пальцев коснулись дерева.
Стук. Стук. Стук.
Пауза. Сердце пропустило удар.
Стук.
Секунда тишины показалась вечностью. А вдруг ушла? Вдруг нашли? Вдруг…
За дверью послышался шорох. Скрипнула половица.
– Кто? – тихий, дрожащий голос. На арабском.
– Свой. Волк, – ответил Виктор на условном языке, который они придумали еще в траншеях.
Лязг засова. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека, но не дать ворваться отряду.
Виктор скользнул внутрь. Дверь тут же захлопнулась, засов вернулся на место.
Темнота. Пахнет травами и… уютом. Странно, как женщина может за несколько часов превратить чужое, пыльное жилище в дом.
– Ты пришел, – выдохнула Елена.
Она не бросилась на шею. Просто встала перед ним, маленькая, теплая в темноте. Руки коснулись холодной кольчуги на его груди.
– Я обещал.
Виктор положил узел на стол. Глаза, привыкшие к мраку, различали детали. Циновки вычищены. На полке стоит глиняная плошка с маслом и фитилем – самодельная лампада, которую она зажгла при его появлении.
Свет маленького огонька озарил комнату. Тени заплясали по стенам.
Елена выглядела иначе. Она отмыла дорожную пыль. Платье зашито аккуратными стежками. Волосы заплетены в косу, в которой серебрился подаренный гребень.
Она была красива. Не той яркой, кричащей красотой придворных дам, а тихой, глубокой красотой иконы или древней статуи.
– Еда, – Виктор кивнул на узел. – Хлеб. Вода. Яблоко.
Елена улыбнулась.
– Яблоко? Откуда?
– Сады Арсуфа. Обоз пришел.
Она взяла фрукт. Вдохнула аромат.
– Пахнет детством.
Они сели на циновку. Прямо на пол. Виктор вытянул ноги, наконец чувствуя, как уходит напряжение дня. Он снял перчатки, бросил их в угол. Снял перевязь с мечом.
Елена разломила хлеб. Половину протянула ему.
– Ешь. Ты голоден.
– Я ел во дворце.
– Врешь, – она покачала головой, но хлеб взяла. – Ты никогда не ешь, когда смотришь за спины.
Она знала его слишком хорошо.
Они ели в тишине. Это была лучшая трапеза за два года. Вкус хлеба смешивался с запахом ее волос.
– Ричард взял меня в гвардию, – сказал Виктор, когда с едой было покончено.
– Я знаю. Видела твой плащ. Золотые львы.
– Это платит золотом. Много.
Он помолчал, подбирая слова. Речь давалась трудно, когда нужно было говорить о чувствах, а не о тактике.
– Война пойдет на юг. К Яффе. Потом Иерусалим.
Елена напряглась. Рука, державшая яблоко, замерла.
– Ты уйдешь?
– Я должен. Контракт. Но… когда все кончится. Или когда накоплю достаточно. Мы уедем. Не в Англию. Там холодно и сыро. На Кипр. Или в Византию.
Он посмотрел ей в глаза.
– Я куплю землю. Построю дом. Настоящий. Я не буду воевать. Буду… строить. Или ковать. Руки помнят работу.
Елена слушала, и в ее глазах стояли слезы. Она отложила яблоко и придвинулась к нему.
– Виктор…
Она взяла его огромную ладонь, положила себе на живот. Плоско, твердо. Пока что.
– Нам нужно будет много земли, – прошептала она. – И дом побольше.
Виктор замер. Дыхание остановилось. Он смотрел на свою руку, накрывшую ее живот. Мозг, привыкший просчитывать траектории ударов, сейчас буксовал, пытаясь осознать смысл сказанного.
– Ты… – голос сел.
– Я не знаю точно, – быстро сказала она. – Но я чувствую. Женщины чувствуют. Там… жизнь.
Жизнь.
Внутри нее росла жизнь. Его жизнь. Частица Бессмертного и смертной. Что это будет? Монстр? Человек? Или чудо?
Шок сменился теплой волной, затопившей грудь. Страх ушел. Осталась только нежность, такая острая, что стало больно.
Он медленно, с благоговением, погладил ткань платья.
– Сын? – спросил он глупо.
– Или дочь, – улыбнулась Елена. – С твоими глазами, но моим сердцем. Чтобы не была каменной.
Виктор наклонился и поцеловал ее. Не в губы – в лоб, потом в живот, туда, где пряталось будущее.
– Я уничтожу любого, – прорычал он тихо, обращаясь не к ней, а к невидимым врагам. – Любого, кто подойдет. Я сожгу этот мир, если понадобится, но вы будете жить.
– Не надо сжигать мир, – она обняла его голову, прижимая к себе. – Просто будь рядом. Пока можешь.
В этот момент, в полумраке чужого дома, Виктор был счастлив. Абсолютно, безусловно счастлив. Он чувствовал себя не Зверем, не Оружием, а Мужчиной. Отцом. Защитником.
Это была высшая точка. Пик.
За окном каркнул ворон. Громко, противно. Один раз. Второй.
Виктор поднял голову. Инстинкт сработал мгновенно. Вороны не кричат ночью. Если только их не вспугнули.
Резкий стук в дверь разрушил идиллию, как молот разбивает витраж.
Не условный стук. Удары. Громкие, требовательные. Властные.
Елена вздрогнула, прижалась к стене. Виктор мгновенно оказался на ногах. Фальшион вылетел из ножен с хищным змеиным шелестом. Он заслонил собой женщину.
– Открывай, Крид! Именем Короля!
Голос знакомый. Де Сабле.
Виктор выдохнул. Не враги. Свои. Но тревога не ушла. Зачем командир гвардии пришел сюда посреди ночи? Откуда узнал место?
Он подошел к двери. Откинул засов.
На пороге стоял барон де Сабле. За ним – двое факельщиков и десяток солдат. Лицо барона было серым, уставшим и злым.
– Ты нашел себе уютную нору, Бессмертный, – процедил он, скользнув взглядом по комнате, по Елене, сжавшейся в углу. – Пока другие спят на камнях.
– Я свободен до утра, – ответил Виктор, не опуская меча.
– Был свободен, – отрезал де Сабле. – Тревога. Ричард требует усилить караулы. Разведка донесла о движении в пригородах. Мамлюки что-то готовят.
– Я не пойду.
Слова вылетели сами. Отказ прямому приказу. Трибунал. Смерть.
Де Сабле шагнул внутрь, игнорируя лезвие фальшиона. Он подошел к Виктору вплотную.
– Ты дурак, Крид? – зашипел он. – Ты дал присягу. Ты взял деньги. Ты пил вино короля. Ты – его человек. Если ты не выйдешь сейчас, тебя объявят дезертиром. И тогда… – он кивнул на Елену, – … ей тоже конец. Ты не сможешь защищать ее от всей армии крестоносцев.
Виктор заскрипел зубами. Челюсти свело так, что казалось, зубы раскрошатся.
Ловушка захлопнулась.
Он посмотрел на Елену. Она стояла бледная, но спокойная. Она все понимала.
– Иди, – сказала она твердо. – Ты должен. Если ты станешь преступником, нам некуда будет бежать.
– Я оставлю охрану, – Виктор повернулся к де Сабле. – Двоих твоих людей. Здесь. У двери. Головой отвечают.
Барон поморщился, но кивнул. Он уважал силу. И понимал, что если отказать, этот зверь сейчас устроит резню прямо здесь.
– Жак, Пьер! – рявкнул он. – Охранять дверь. Никого не впускать, никого не выпускать. Головой отвечаете.
Двое солдат встали у входа, скрестив копья.
Виктор подошел к Елене. Вложил меч в ножны. Взял ее лицо в ладони.
– Я вернусь, как только сменится караул. Утром. Закройся.
– Я буду ждать.
Он поцеловал ее. Быстро, жадно, словно стараясь запомнить вкус губ.
Затем резко развернулся и вышел в ночь.
На улице выл ветер. Факелы трепетали, отбрасывая мечущиеся тени. На крыше соседнего дома сидел ворон. Черный силуэт на фоне луны. Он смотрел на Виктора бусинкой глаза и молчал.
Плохой знак.
Виктор шагал рядом с де Сабле к дворцу. Чувство беды нарастало, сжимая горло ледяной рукой. Он оглянулся. Дом с желтыми стенами растворился в темноте. Огонек внутри погас.
– Что там, барон? – спросил он глухо. – Правда мамлюки?
Де Сабле сплюнул.
– Кто знает. Ричарду приснился кошмар. Или Филипп что-то шепнул. Или епископ мутит воду. Но король в ярости. Сегодня никто не спит.
Виктор посмотрел на небо. Звезд не было. Тучи затянули восток.
Он шел исполнять долг. Охранять короля. А его собственная «королева» и нерожденный наследник остались там, в темноте, под охраной двух чужих солдат.
Сердце Кальб болело. Камень треснул. И в эту трещину сочился страх.
Интерлюдия Садовник
Тишина в Акре стоила дороже золота. Снаружи, за пологом из плотного выбеленного льна, ревел и смердел огромный военный лагерь: ржали кони, ругались пьяные солдаты, стонали умирающие от дизентерии. Но здесь, внутри, царил вакуум. Звуки умирали, запутавшись в тяжелых коврах.
Воздух был холодным. Небывалая роскошь для Палестины. В углах шатра стояли медные жаровни, но в них тлел не уголь, а лежал лед, прикрытый влажной мешковиной. Лед, привезенный с гор Ливана по цене человеческой жизни за каждый фунт. Он таял, источая прохладу и сырость, смешиваясь с запахом ладана, воска и камфоры. Запах храма. Запах морга.
Епископ стоял над глиняным горшком.
Его руки, сухие, пергаментные, с длинными пальцами, похожими на лапы паука, сжимали маленькие серебряные ножницы. Инструмент хирурга, а не садовника.
Перед ним дрожал куст белых роз. Привезенные из Прованса, изнеженные, капризные растения ненавидели эту землю, это солнце и эту пыль. Они хотели умереть. Но воля человека в белой сутане заставляла их жить и цвести. Порядок должен торжествовать над природой.
Взгляд прелата скользил по листьям. Внимательный. Немигающий. Глаза цвета выцветшего зимнего неба искали изъян.
И нашли.
На одной из веток, среди безупречной матовой зелени и молочной белизны бутонов, распускался цветок с дефектом. Тонкая, едва заметная алая прожилка рассекала лепесток. Мутация. Капля крови на снегу.
Епископ склонился ближе.
Дыхание не коснулось цветка.
Красиво? Для поэта – возможно. Для садовника – болезнь. Гниль, которая начинается с малого. Если позволить этому бутону распуститься, он испортит симметрию всего куста. Он даст семена, и в следующем поколении порча захватит все.
– Нечисто, – шепот прозвучал как шорох песка.
Серебряные лезвия раскрылись.
Холодный металл коснулся стебля.
Никакой злости. Никакой жалости. Только холодный расчет и необходимость коррекции.
Природа ошибается. Бог создает хаос, чтобы проверить волю человека к порядку. Задача пастыря – брать в руки ножницы и отсекать лишнее.
Щелк.
Звук был коротким, влажным.
Бутон с красной прожилкой упал на белый ковер. Отрезанная голова.
Епископ аккуратно, двумя пальцами, поднял «бракованный» цветок. Покрутил перед глазами, разглядывая аномалию.
Так бывает и с людьми.
Внешне – здоровые, сильные, полезные. Но внутри – червоточина. Ересь. Зверство. Неправильная любовь или неправильная сила.
Таких нужно удалять. До корня. Пока зараза не перекинулась на все стадо.
Он разжал пальцы над жаровней с углями (единственной, где горел огонь для уничтожения мусора).
Цветок упал на раскаленные угли.
Лепестки мгновенно почернели, свернулись, превратившись в серый пепел. Запахло горелой органикой.
Сладко.
Епископ вытер пальцы белоснежным платком.
Куст спасен. Симметрия восстановлена.
Теперь можно заняться более крупными сорняками. В лагере короля Ричарда вырос один такой. Слишком высокий. Слишком живучий. Слишком… красный внутри.
Пришло время взять ножницы побольше.
На столе, покрытом белым сукном, лежали две стопки бумаг.
Левая – грязная, мятая, пахнущая дешевыми чернилами и потными руками шпионов. Доносы.
Правая – древняя, величественная, в переплете из телячьей кожи с золотым тиснением. Знание.
Епископ сел за стол. Спина прямая, как жердь. Кресло не скрипнуло.
Рука потянулась к левой стопке. Брезгливо, кончиками пальцев, подцепила верхний лист.
Рапорт брата-доминиканца, приписанного к обозу.
Буквы плясали, написанные трясущейся рукой при свете огарка.
«…объект получил ранение стрелой в шею во время стычки у колодцев. Кровь шла черная, густая. Стрелу извлек сам. Повязку не носил. На утро следа не обнаружено, только бледное пятно…»
Епископ отложил лист. Взял следующий.
«…во время ночной стражи не моргал часами. Глаза в темноте отражают свет, как у пса или волка. Солдаты боятся спать рядом. Говорят, от него веет холодом, даже когда в пустыне пекло…»
Третий лист.
«…на теле знаки. Не христианские. Не сарацинская вязь. Руны севера. Они светятся, когда он убивает. Отец Томас пытался окропить его святой водой – вода зашипела и испарилась, словно коснулась раскаленного железа…»
Епископ отложил бумаги. Сложил руки «домиком», коснувшись подбородка.
Факты складывались в мозаику. Уродливую, богохульную мозаику.
Ричард, в своем воинском скудоумии, видит в этом солдате дар Божий. «Чудо». Короли любят чудеса, которые помогают им выигрывать битвы. Но Церковь знает: чудеса бывают двух видов. От Бога – и они пахнут розами. И от Лукавого – они пахнут серой.
Этот солдат пахнет кровью и древним, дохристианским злом.
Рука переместилась к правой стопке.
Тяжелая обложка глухо стукнула о стол.
«De Natura Daemonium». Трактат, запрещенный для мирян, но необходимый для пастырей, охраняющих стадо.
Страницы из тончайшего пергамента зашелестели. Епископ знал, что искать.
Раздел «Obersessio Bestialis» – Звериная Одержимость.
Палец заскользил по латыни.
«…существуют демоны низшего порядка, духи войны и ярости, кои вселяются в сосуды человеческие, даруя им силу неестественную и плоть, железом не рассекаемую. Признаки их суть: отсутствие боли, взгляд светящийся, знаки языческие на коже проступающие…»
Совпадение полное.
Это не человек. Это голем. Оболочка, внутри которой сидит тень.
Нефилим. Отродье, которое должно было быть смыто Потопом, но выползло на сушу.
Епископ закрыл книгу.
Пыль, вылетевшая из-под обложки, затанцевала в луче света.
Вывод сделан. Диагноз поставлен.
Существо по имени Виктор Крид – ересь во плоти. Его существование – оскорбление Творца.
Но как уничтожить то, что не берет железо?
В трактате был ответ и на это.
«Демон держится за плоть через страсти человеческие. Гнев питает его. Но любовь, извращенная и плотская, якорит его в мире живых. Разрушь якорь – и демон потеряет защиту».
Взгляд Епископа упал на последний донос, лежащий отдельно.
«…посещает вдову-сирийку на окраине. Носит ей еду. Чинит кровлю. Смотрит на нее не как зверь, а как муж. Имя женщины – Елена. Ведьма, травница…»
Уголки губ Епископа дрогнули в подобии улыбки.
Вот оно. Слабое место. Трещина в броне.
Зверь завел себе домашнее животное. Привязался. Сделал себя уязвимым.
Чтобы изгнать демона, не нужно бить его мечом. Нужно лишить его причины оставаться в этом мире. Нужно причинить ему такую боль, которую не залечит никакая регенерация. Боль души.
А когда душа сломается, плоть станет просто мясом. Мясом, которое отлично горит.
Епископ взял чистое перо. Макул его в чернильницу. Черная капля набухла на кончике, как яд.
Нужно подготовить почву.
Садовник берет пилу. Ветка слишком толстая для ножниц.
Полог шатра откинулся, впуская внутрь полосу резкого, желтого света и облако пыли. Вместе с ними вошел человек.
Отец Томас.
Полковой капеллан, приписанный к отряду саперов и пехоты, выглядел жалко. Ряса, когда-то черная, выцвела до серо-бурого цвета, покрылась пятнами вина и жира. Лицо красное, одутловатое, с сетью лопнувших сосудов на носу – печать многолетней дружбы с флягой. Руки тряслись мелкой дробью, выдавая похмелье.
Он вошел в стерильную прохладу резиденции Епископа и тут же сжался.
Контраст был убийственным. Грязь против чистоты. Грех против святости. Томас почувствовал себя навозным жуком, заползшим в лилию.
Запах ладана и холода перехватил дыхание. Священник закашлялся, прикрывая рот грязным рукавом, стараясь не шуметь, но в гулкой тишине звук прозвучал как выстрел.
– Проходи, брат Томас.
Голос Епископа донесся из глубины шатра, от стола. Тихий, но властный, он заставил капеллана выпрямиться и спрятать дрожащие руки за спину.
Томас сделал несколько неуверенных шагов по белоснежному ковру, оставляя грязные следы. Заметил их, испугался, попытался стереть подошвой, но только размазал грязь сильнее.
Епископ наблюдал за этим с ледяным спокойствием.
– Оставь. Грязь – это всего лишь земля не на своем месте. Садись.
Стул напротив стола был жестким, деревянным, похожим на скамью подсудимых. Томас сел на самый край.
– Ваше Преосвященство… Я… Я не знал, что понадоблюсь. Я бы привел себя в порядок…
– Душа важнее одежды, Томас. А твоя душа… она тревожна. Я чувствую запах страха. И дешевого кипрского вина.
Томас покраснел еще гуще. Он начал тереть левое запястье – старая привычка, фантомная боль от браслета, которого давно нет.
– Исповедуйся, сын мой. Не мне. Богу. Но я послушаю.
– В чем, Ваше Преосвященство? Я служу мессы… отпеваю павших…
– Мы говорим не о тебе. Мы говорим о том, кто рядом с тобой. О Гиганте.
При упоминании Виктора Томас вздрогнул. Хмель мгновенно выветрился из головы, уступив место липкому ужасу. Он знал, что этот разговор когда-нибудь состоится. Нельзя прятать дракона в мешке вечно.
– Виктор? – голос священника дал петуха. – Он… он хороший солдат. Храбрый. Король его любит.
– Король любит и своих гончих псов, и своих блудниц. Это не делает их праведниками.
Епископ встал. Медленно обошел стол, приблизившись к сидящему. Его тень упала на Томаса, накрыв его с головой.
– Скажи мне, как священник священнику… – Епископ положил руку на плечо Томаса. Пальцы были холодными и твердыми, как кости. – Ты видел его глаза в бою? Ты видел, как затягиваются его раны?
Томас сглотнул ком в горле.
– Видел.
– И что ты думаешь? Это дар Божий? Или проклятие?
– Я… я не знаю. Пути Господни неисповедимы. Может, он… может, он святой? Мученик?
– Святой?
Епископ тихо рассмеялся. Смех был сухим, шелестящим, страшным.
– Святые пахнут миром, Томас. А этот пахнет серой и старой кровью. Я читал отчеты. Он не молится. Он не причащается. Он убивает с наслаждением зверя.
Рука на плече сжалась сильнее.
– Я беспокоюсь о его душе, брат. И о твоей. Если ты покрываешь демона, ты соучастник. Ты понимаешь, что это значит? Костер. Для него. И для тех, кто его кормил.
Томас затрясся. Картина аутодафе встала перед глазами. Огонь. Боль.
– Нет! Он не демон! – выкрикнул он, пытаясь защитить друга, но делая только хуже. – Он просто… он потерянный! В нем есть человеческое! Я видел!
– Человеческое? – Епископ убрал руку, вернулся к столу. Взял перо, покрутил в пальцах. – Докажи. Звери не знают любви. Демоны не знают жалости. Если в нем есть человек, то где он прячется?
Ловушка захлопнулась.
Томас, в своем скудоумии и страхе, увидел соломинку. Если он докажет Епископу, что Виктор способен любить, способен на милосердие, то обвинение в одержимости рассыплется. Ведь демоны не любят, верно?
– Женщина, – выпалил Томас. – У него есть женщина.
Епископ замер. Перо в его руке остановилось.
– Блудница из обоза?
– Нет! Нет, Ваше Преосвященство. Местная. Вдова. Сирийка. Живет на окраине, у старых стен. Елена.
Томас говорил быстро, захлебываясь словами, думая, что спасает друга.
– Он ходит к ней. Не ради похоти… нет. Он носит ей пайки. Он чинил ей крышу! Представьте, этот гигант, убийца – забивает гвозди, чтобы вдове не капало на голову. Он смотрит на нее… как пес. С нежностью. Когда он с ней, глаза у него обычные. Серые. Синий огонь гаснет. Он становится смирным.
Епископ слушал внимательно. Каждое слово падало в его сознание, как монета в копилку.
– Он любит ее? – мягко спросил прелат.
– Любит. Больше жизни. Я видел, как он подарил ей гребень. Тратил последние деньги. Демоны так не делают, правда?
Томас с надеждой посмотрел на Епископа.
Прелат улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти доброжелательной.
– Ты прав, брат Томас. Демоны так не делают. Это свойство смертной души – привязываться к плоти.
Епископ сел в кресло.
– Ты успокоил меня. Значит, в нем еще есть искра Божья. И эта искра – в этой женщине.
– Да! Именно так! Елена – его ангел-хранитель.
– Елена… – Епископ смаковал имя, пробуя его на вкус. – Сирийка у старых стен. Хорошо.
Он взял чистый лист пергамента. Обмакнул перо.
– Ты свободен, Томас. Иди с миром. Твоя откровенность… спасла ситуацию.
– Спасибо, Ваше Преосвященство! Спасибо!
Священник вскочил, поклонился, пятясь к выходу. Он чувствовал облегчение. Он защитил Виктора. Он доказал, что тот человек.
Когда полог шатра опустился за спиной капеллана, Епископ перестал улыбаться.
Лицо его снова стало маской.
– Ангел-хранитель, – прошептал он. – У демонов не должно быть ангелов.
Он начал писать. Быстро, четким каллиграфическим почерком.
Это был не приказ о награждении.
Это была схема городских кварталов Акры.
Крестиком он отметил район у северной стены.
Потом нарисовал линию. Путь для волков.
– Если это его сердце, – сказал Епископ пустоте, – мы вырвем его. И посмотрим, останется ли что-то в груди, кроме пустоты.
Садовник нашел корень сорняка.
Осталось только потянуть.
Здесь время умирало, задушенное тяжестью камня. Солнечный свет, звуки города, крики чаек, звон колоколов – все оставалось наверху, за толщей десяти локтей известняка и гранита. Внизу существовал иной мир. Мир, сотканный из мрака, сырости и запаха, который невозможно выветрить или смыть.
Запах мокрой извести, смешанной с застарелой мочой, гнилой соломой и человеческим страхом. Он был густым, почти осязаемым. Липкая, жирная субстанция, оседающая на коже, забивающаяся в ноздри, пропитывающая ткань одежды мгновенно и навсегда. Воздух стоял неподвижно, тяжелый, спертый, бедный кислородом, но богатый миазмами разложения.
Винтовая лестница уходила в чрево крепости узкой спиралью. Ступени, выщербленные веками, покрытые скользким налетом плесени и слизи. Стены, сочащиеся влагой, блестели в неверном свете редких факелов, словно покрытые потом больного гиганта. Каждая капля, срывающаяся со свода, звучала в тишине как удар молота.
Кап.
Кап.
Метроном безумия.
Сверху послышались шаги.
Не шарканье стражи, не звон латных сапог. Мягкий, едва слышный шелест дорогой кожи по камню.
В проеме лестницы появился свет. Не чадящий, рыжий огонь смоляного факела, а чистый, ровный свет масляного фонаря, несомого перед идущим.
Белое пятно начало спуск.
Епископ спускался в ад.
Одежды прелата – безупречно белая сутана, вышитая серебром стола, тяжелый наперсный крест – казались здесь кощунством. Или вызовом. Белизна резала глаз, привыкший к серости и черноте. Ткань, привезенная из далекой Фландрии, стоила больше, чем жизнь любого из обитателей этих казематов.
Рука, унизанная перстнями с рубинами и сапфирами, брезгливо подбирала подол, не давая святому облачению коснуться грязных ступеней. Лицо – застывшая маска отвращения и сосредоточенности. Нос морщился от зловония, но губы были сжаты в твердую линию.
Садовник не должен бояться навоза. Навоз нужен розам. Чтобы получить цвет, нужно замарать руки или хотя бы подошвы.
Внизу, в конце коридора, у тяжелой дубовой двери, окованной ржавым железом, дремал страж.
Грузный детина в кожаном фартуке поверх кольчуги. Тюремщик. Существо, сросшееся с этим подземельем, впитавшее его мрак. Лицо, заросшее грязной бородой, глазки-бусинки, руки мясника.
Услышав шаги, страж вздрогнул. Подскочил, роняя табурет. Ключи на поясе звякнули тревожной дробью.
Увидев гостя, тюремщик побледнел под слоем копоти. Глаза округлились. Визит Епископа в пыточную – событие неслыханное. Обычно сюда спускаются палачи или безмолвные братья, чтобы забрать труп.
– Ваше… Ваше Преосвященство! – голос стража хрипел, сорванный сыростью и пьянством. Коленопреклонение вышло неуклюжим, суетливым. Грязный лоб коснулся пола. – Не ждали… Не прибрано… Смрад…
