Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 46 страниц)

Они побежали. Бросая оружие, они бежали прочь от площади, от дворца, от синеглазого кошмара.

Виктор остался стоять в центре круга из трупов.

Тяжелое дыхание. Плечи вздымаются и опадают. Пар валит от тела, окутывая фигуру туманом.

Он медленно повернулся к своим. К строю защитников дворца.

Шаг в их сторону.

Строй… попятился.

Люди, которые только что стояли насмерть против армии, сделали шаг назад перед одним своим.

– Не подходи, – крикнул де Сабле. Голос барона, обычно стальной, дал петуха. Он выставил меч перед собой.

Виктор остановился. Склонил голову набок. Хруст позвонков.

Он смотрел на них. На гербы с крестами. На львов.

Память подбрасывала картинки: Ричард, дворец, клятва.

«Пёс».

Они называли его псом. Теперь они боялись пса.

Губы Виктора дернулись. То ли в ухмылке, то ли в судороге.

– Трусы, – прошелестело слово.

Он сплюнул кусок чужой плоти на брусчатку.

Развернулся спиной к строю. Презрительно. Открыто.

Ему здесь нечего было делать. Здесь пахло страхом. А ему нужен был запах крови.

Впереди, у горящих конюшен, снова слышались крики врагов.

Виктор двинулся туда.

За спиной, среди солдат Ричарда, повисла тишина. Никто не позвал его. Никто не сказал «спасибо».

Они смотрели ему вслед с ужасом и облегчением.

– Он больше не наш, – тихо сказал де Сабле, опуская меч. – Запомните этот день. Сегодня мы видели, как умирает душа.

Виктор уходил в дым. Одинокий волк, изгнанный из стаи, потому что стал слишком страшным даже для хищников.

Рассвет над Акрой вставал не золотым и не розовым. Он был серым. Солнце, пробиваясь сквозь плотную завесу дыма, висевшую над городом, напоминало гноящийся глаз мертвеца. Свет падал на руины тускло, безжизненно, лишая мир теней и глубины. Все стало плоским, монохромным, нарисованным углем и запекшейся охрой.

Тишина.

Больше не было криков. Не было звона стали. Не было рева огня – пожары, пожрав всё, до чего смогли дотянуться, стихли, оставив после себя лишь тлеющие угли и черные остовы зданий.

Город умер. Осталась только оболочка.

В тупике, образованном двумя рухнувшими стенами и грудой обгоревших балок, возвышался холм. Неестественный. Бугристый. Разноцветный, но цвета эти были грязными: бурый, черный, грязно-желтый.

Это были тела.

Мамлюки. Элита султана. Мародеры. Десятки людей, нашедших свой конец в этом каменном мешке. Они лежали вповалку, переплетенные в гротескном объятии смерти. Сломанные конечности торчали под неестественными углами. Расколотые шлемы валялись в лужах черной, загустевшей жижи.

На вершине этого кургана сидел Человек.

Или то, что от него осталось.

Виктор не шевелился. Он сидел, поджав одну ногу под себя, другая свисала вниз, носком сапога касаясь плеча мертвеца. Спина сгорблена. Голова опущена. Руки покоились на коленях.

Он был частью этого пейзажа. Сливался с ним.

Гамбезон превратился в лохмотья, пропитанные кровью настолько, что ткань стала жесткой, как дерево. Кольчуга на груди разорвана, звенья висели рваной бахромой. Кожа… кожи почти не было видно. Сплошная корка. Смесь сажи, пепла, пыли и крови. Слой за слоем. Лакировка войны.

Волосы, когда-то цвета соломы, теперь слиплись в черные, жесткие сосульки. С них, медленно, с интервалом в вечность, капало. Кап. Кап. Темные капли падали на мертвую руку мамлюка, лежащего ниже.

Виктор не спал. И не бодрствовал.

Он находился в точке ноль. В состоянии абсолютного выгорания.

Зверь, бушевавший внутри всю ночь, сожрал всё. Эмоции. Память. Человечность. И, наконец, энергию. Топливо кончилось. Реактор заглох.

Синее свечение в глазах погасло. Tapetum lucidum скрылся, оставив радужку тусклой, выцветшей, похожей на битый лед. Взгляд был направлен в одну точку. В никуда.

Вокруг начиналась жизнь после смерти.

Первыми появились мухи. Жирные, зеленые, жужжащие. Они садились на открытые раны, на лица мертвецов, на руки Виктора. Он не сгонял их. Кожа потеряла чувствительность. Нервные окончания, перегоревшие от перегрузки, молчали.

Затем – птицы.

Ворон сел на балку, торчащую из руин. Каркнул. Склонил голову набок, разглядывая гору мяса. Еда. Много еды. Пир на весь мир.

Птица спланировала вниз. Села на шлем убитого сотника. Клюнула глаз.

Звук удара клюва о кость. Тук.

Виктор медленно моргнул. Веки двигались с трудом, склеенные засохшей сукровицей.

В его правой руке, огромной, распухшей, с разбитыми в мясо костяшками, был зажат предмет. Лента…

Пальцы Виктора дрогнули. Началось движение. Мелкая моторика, дающаяся с трудом.

Большой палец начал тереть. Медленно. С нажимом. Счищая кровь.

Шорк. Шорк.

Грязь не поддавалась. Она въелась в узор.

Виктор поднес к лицу. Глаза сфокусировались на предмете.

Память попыталась подбросить образ. Запах тимьяна. Теплая кожа. Улыбка.

Ничего.

Пустота.

В голове было выжженное поле. Образ Елены был где-то там, за горизонтом, скрытый дымом. Он знал, что она была. Знал, что она мертва. Но боли от этого знания не было. Был только факт. Сухая статистика.

«Объект уничтожен».

Палец продолжал тереть. Монотонно. Бессмысленно. Единственное действие, связывающее его с реальностью.

Тело начало остывать. Регенерация остановилась. Метаболизм, работавший на пределе, теперь требовал платы. Голод скручивал желудок спазмами, похожими на удары ножа. Жажда сушила глотку так, что язык прилип к небу.

Но встать и искать воду сил не было. Да и желания тоже.

Зачем?

Зачем пить, если внутри пустыня?

Ветер с моря усилился. Он нес запах гари и соли. Раздувал пепел, поднимая серые вихри. Пепел оседал на плечах Виктора, делая его похожим на древний истукан, забытый в песках.

Вдали послышались звуки. Шаги. Лязг железа. Голоса.

Люди.

Мародеры? Солдаты Ричарда? Выжившие горожане?

Без разницы.

Виктор не повернул головы. Он продолжал смотреть на ленту.

Шаги приближались. Осторожные. Неуверенные.

Кто-то шел по следу разрушения. По просеке из трупов, которую проложил Берсерк.

– Господи Иисусе… – шепот. Французский акцент.

– Здесь была армия?

– Нет. Следы одного. Смотри. Сапоги. Глубокие. Тяжелый.

– Это не человек. Слон прошел. Или демон.

Звуки хруста гравия. Ближе.

Виктор чувствовал их присутствие. Спиной. Затылком. Но инстинкт хищника молчал. Угрозы не было. Эти люди пахли страхом. Они боялись его.

Группа солдат – судя по звукам, трое или четверо – вышла к тупику.

Они увидели курган.

Тишина стала звенящей. Дыхание перехватило.

Зрелище горы трупов, на вершине которой восседал кровавый колосс, было за гранью понимания нормального человека. Это была картина из Апокалипсиса.

– Это он? – дрожащий голос.

– Крид…

– Не произноси имя. Это не Крид. Смотри на него. Он не дышит.

Один из солдат, набравшись смелости, звякнул мечом о щит. Проверка. Реакция на звук.

Виктор перестал тереть.

Медленный поворот головы.

Шея хрустнула. Сухо. Громко.

Лицо, повернувшееся к пришельцам, было страшным. Корка крови потрескалась на щеках при движении, обнажая бледную плоть. Губы – черная полоса. Глаза – две бездны.

Солдаты отшатнулись. Синхронно. Как от удара хлыстом.

– Назад… – прошипел один. – Уходим. Не буди лихо.

Они пятились. Боясь повернуться спиной. Боясь спровоцировать атаку.

Они видели перед собой не героя штурма Акры. Не спасителя. Они видели чудовище, которое нужно запереть в клетку или убить, пока оно спит. Но убить страшно.

Виктор смотрел на них равнодушно.

В его поле зрения они были просто пятнами. Серые, нечеткие фигуры. Шумовой фон.

Они исчезли. Убежали, чтобы рассказать другим. Чтобы легенда о «Кровавом Палаче» начала обрастать новыми, жуткими подробностями.

Виктор отвернулся.

Снова лента.

Оставалось еще пятно. Маленькое. Вьевшееся.

Палец снова начал движение. Шорк. Шорк.

Солнце поднималось выше. Жара начинала возвращаться в город, нагревая камни, усиливая запах разложения. Мухи осмелели, начав ползать по шее Виктора.

Он почувствовал щекотку.

Рука дернулась. Резко.

Муха была раздавлена в кулаке. Мокрое пятно на ладони.

Жизнь. Смерть. Все так просто. Так быстро.

Внезапно тело пронзила дрожь. Озноб.

Температура упала. Не воздуха – тела. Ресурс исчерпан окончательно. Кровь густела. Сердце замедляло ритм, готовясь к остановке.

Голова стала тяжелой. Неудержимо клонилась вниз.

Виктор закрыл глаза.

Темнота за веками была спасением. В ней не было пепла. Не было трупов.

В ней, может быть, была Елена?

Он попытался вызвать ее образ. Силой воли.

Темнота дрогнула. Появилось лицо. Смуглое, с улыбкой.

«Ты теплый, Виктор».

Галлюцинация. Бред умирающего мозга.

Рука сжала ленту так, что зубцы впились в ладонь, проколов кожу. Боль – якорь.

– Нет, – хрип.

Своим голосом. Человеческим. Впервые за ночь.

Слово упало в тишину, как камень в колодец.

Он не имел права умирать. Не здесь. Не на куче мусора.

Смерть – это покой. А он покоя не заслужил. Его удел – война. Вечная, бесконечная война.

Организм, повинуясь приказу воли, сделал последний рывок. Из глубин костного мозга, из скрытых резервов, о которых не знает медицина, выплеснулась капля энергии.

Сердце толкнуло кровь. Сильнее.

Глаза открылись.

Уже не мутные. Холодные. Ясные.

Он оглядел свои руки. Руны под грязью чуть посветлели, наливаясь слабым, едва заметным свечением.

Жив.

К сожалению.

Виктор пошевелил ногами. Мышцы отозвались болью, но повиновались.

Нужно встать. Нужно уйти отсюда. Найти воду. Найти тень. Смыть с себя эту корку.

Он уперся руками в колена.

Труп под ним чавкнул, проседая под весом.

Медленно. С натугой, как старый механизм, Виктор начал подниматься.

Выпрямился во весь рост. Огромный. Черный силуэт на фоне серого неба.

Пошатнулся. Устоял.

Взгляд упал вниз, к подножию кургана.

Там, в пыли, что-то блестело.

Золото? Нет. Медь.

Амулет. Дешевый, на кожаном шнурке. «Рука Фатимы», переплетенная с христианским крестиком.

Вещь Жана. «Крысы».

Виктор замер.

Жан был здесь?

Память молчала. Провал.

Если амулет здесь – значит, Жан был здесь. И что с ним стало?

Виктор начал спускаться с кургана. Осторожно, чтобы не упасть. Сапоги скользили по телам.

Он спустился. Наклонился. Поднял амулет.

Шнурок порван. На меди – кровь. Свежая.

Внутри похолодело.

Он убил его? В угаре? Своего единственного… друга?

Виктор огляделся. Трупов вокруг было много. Но все – мамлюки. В шароварах, в халатах.

Где Жан?

Следы волочения. Кто-то отползал от кургана. След уходил за угол, в тень разрушенной арки.

Виктор двинулся по следу. Ноги переставлялись механически.

За углом никого не было. Только лужа крови и отпечаток ладони на стене. Маленькой ладони.

Уполз. Живой?

Виктор прислонился спиной к стене. Сполз вниз. Сил идти дальше не было.

Он сидел на камнях, сжимая в одной руке ленту, в другой – амулет Жана. Два артефакта. Два символа того, что он разрушил. Любовь и дружба.

Обе руки в крови.

Он поднял лицо к небу.

Солнце наконец пробило дым. Яркий луч ударил в глаза, заставляя зажмуриться.

Свет. Безжалостный, равнодушный свет нового дня. Дня, в котором Виктору Криду не было места, но в котором ему придется жить.

Он закрыл глаза и просто дышал. Вдох – гарь. Выдох – боль.

Ждать. Просто ждать, пока тело накопит силы, чтобы сделать следующий шаг. Куда – неважно.

Главное – он был проклят. Проклят жизнью.

Миг и мир вновь погружается во тьму…

ПОТОМ

Солнце в зените перестало быть светилом. Оно превратилось в молот. Раскаленная кувалда била в темя, пробивая череп, выжигая остатки мыслей. Тени исчезли, спрятались под камни, оставив мир беззащитным перед вертикальным потоком ультрафиолета.

Виктор сидел у стены разрушенной арки. Неподвижность трупа. Голова свесилась на грудь, подбородок упирался в разодранный ворот гамбезона. Глаза закрыты, ресницы слиплись от гноя и сукровицы.

Тело остывало. Странный парадокс: снаружи пекло, внутри – лед. Кровь двигалась по венам ленивым, густым киселем. Сердце пропускало удары. Тук… пауза… пауза… тук.

Метаболизм, сожравший за ночь недельный запас калорий, теперь пожирал сам себя. Мышцы ссыхались. Жировая прослойка исчезла. Кожа обтянула скулы, превращая лицо в череп.

Галлюцинации приходили волнами.

То слышался смех Елены. Тихий, звонкий.

То лязг мечей.

То шепот: «Шайтан… Шайтан…»

Виктор не реагировал. Он берег энергию на один последний рывок – вдох.

В правой руке – лента. В левой – медный амулет. Пальцы свело судорогой, разжать кулаки было невозможно, даже если бы захотелось.

Звук.

Шорох осыпающегося гравия.

Не галлюцинация. Реальность. Звук имел вес, текстуру. Камень ударился о камень.

Инстинкт, дремлющий на дне угасающего сознания, дернулся. Угроза.

Веки дрогнули. Глаза открылись. Щелчок затвора.

Мир был белым от света. Размытым. В центре белого пятна – темный силуэт.

Человек.

Стоит в десяти шагах. Маленький. Щуплый.

Виктор попытался сфокусировать зрение. Картинка плыла. Силуэт двоился.

Враг?

Мамлюк. Недобиток. Пришел за головой.

Губы Виктора шевельнулись. Звука не было. Горло пересохло, голосовые связки напоминали наждак.

Силуэт сделал шаг. Осторожный. Крадущийся.

– Виктор? – голос дрожащий, тихий.

Имя. Враг знает имя. Значит, охотник.

Виктор попытался встать. Ноги не слушались. Тело казалось чужим, набитым свинцом. Но ярость – этот вечный двигатель – плеснула в кровь остатки адреналина.

Рывок.

Виктор оторвал спину от стены. Качнулся. Устоял.

Силуэт отшатнулся.

– Господи… Ты живой…

Виктор не слушал слова. Он видел движение. Рука фигуры потянулась к поясу.

К оружию?

Нет. Не позволит. Убить первым.

Виктор сделал шаг. Нога подвернулась, но он удержал равновесие. Второй шаг – быстрее.

Фигура замерла. Подняла руки.

– Это я! Не бей! Воды! Я принес воды!

В руке фигуры блеснул предмет. Фляга.

Виктор увидел блеск. Мозг интерпретировал это однозначно: кинжал. Блеск стали. Угроза.

Рев. Хриплый, каркающий.

Прыжок. Последний. На остатках воли.

Виктор сбил фигуру с ног. Они покатились по горячей пыли. Камни впились в спину.

Виктор оказался сверху. Тяжесть его тела придавила жертву к земле.

Левая рука – та, что сжимала амулет – метнулась к горлу врага. Пальцы, каменные от напряжения, сомкнулись на тонкой шее.

Удар затылком о землю. Жертва захрипела.

Виктор приблизил лицо. Оскал. Глаза – мутные, но в глубине снова начинал тлеть синий уголек.

– Сдохни…

Он давил. Он чувствовал, как под пальцами бьется жилка. Жизнь. Трепещущая, слабая. Раздавить ее было приятно. Это давало ощущение силы.

Враг под ним бился, царапал руки, хватал воздух ртом.

– Вик… тор… – сип. – Это… Жан…

Слова не доходили. Зверь был глух. Зверь чувствовал запах страха, и этот запах пьянил.

Враг перестал сопротивляться. Руки упали. Глаза закатились.

Взгляд Виктора упал на лицо жертвы.

Грязное. В саже. Жидкая бороденка. Сломанный передний зуб.

И глаза. Глаза загнанной крысы, в которых застыла не злоба, а преданность.

В мозгу что-то щелкнуло. Шестеренка встала на место.

Зуб. Борода. Жан.

Рука. Левая рука, сжимающая горло. В кулаке что-то жгло. Медь. Амулет.

Виктор разжал пальцы.

Воздух со свистом ворвался в легкие лежащего. Жан закашлялся, согнулся, хватаясь за горло.

Виктор отшатнулся. Сел на пятки. Смотрел на свои руки. На амулет в ладони. На синие следы на шее друга.

Узнавание накатило волной тошноты.

Он чуть не убил. Своего. Единственного, кто остался.

Жан перекатился на бок, сплевывая вязкую слюну. Его трясло.

– Ты… тяжелый… кабан… – просипел оруженосец, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. – Чуть башку не оторвал.

Виктор молчал. Слов не было. Стыд смешивался с безразличием истощения.

Жан сел. Потер шею. Посмотрел на гиганта. Взгляд оруженосца скользнул по рваному гамбезону, по страшным шрамам, по лицу-маске.

– Я искал тебя, – сказал Жан тихо. – Всю ночь. Город – мясорубка. Видел гору трупов там, за углом. Думал – всё. Думал, ты там лежишь.

Он потянулся к поясу. Осторожно, чтобы не спровоцировать новый приступ. Достал флягу. Помятую, медную.

– Пей.

Протянул.

Виктор смотрел на флягу. Вода.

Рука дрогнула. Взял.

Зубы застучали о горлышко. Вода полилась в рот. Теплая, с привкусом железа, но божественная. Живительная влага.

Он пил жадно, захлебываясь. Вода текла по подбородку, смывая грязь, попадала на раны, вызывая жжение.

Осушил до дна. Фляга упала на землю. Звякнула.

– Спасибо, – слово вышло похожим на скрежет.

Жан кивнул. Увидел в руке Виктора свой амулет.

– Нашел? – глаза парня расширились. – Я думал, потерял в драке у склада. А ты… сберег?

Виктор разжал кулак. Медная «Рука Фатимы» блеснула на солнце.

Он протянул амулет Жану.

– Держи. Не теряй.

Жан взял талисман дрожащими пальцами. Прижал к губам.

– Спас, значит. Опять спас.

Оруженосец огляделся по сторонам. Увидел ленту во второй руке Виктора. В крови.

Вопрос застыл в глазах Жана. Где она?

Виктор перехватил взгляд. Медленно покачал головой.

Отрицание. Пустота.

Жан всё понял. Плечи парня опустились. Он шмыгнул носом, размазывая грязь по лицу.

– Бедная… – прошептал он. – Господи, бедная девочка.

– Уходим, – сказал Виктор. Ему не нужны были жалость и слова. Ему нужно было движение.

Он попытался встать.

Оперся рукой о землю. Напряг ноги.

Тело предало.

Земля качнулась. Небо рухнуло вниз, вращаясь.

Темнота ударила в затылок.

Ноги подкосились. Огромная туша рухнула на бок, подняв столб пыли.

– Виктор!

Крик Жана долетал словно сквозь вату. Далекий. Глухой.

Руки оруженосца тормошили плечо.

– Эй! Не смей! Не спи! Вставай! Сюда сейчас придут! Мамлюки, мародеры, черти! Вставай, медведь!

Виктор слышал, но не мог ответить. Связь с телом прервалась. Провода перерезаны.

Глаза смотрели в небо. Синева выцветала, становясь серой, потом черной.

Сердце замедлялось. Тук…

Последнее, что он почувствовал – как маленькие, слабые руки Жана пытаются тащить его за лямки гамбезона. Пытаются сдвинуть гору.

«Бесполезно», – подумал Виктор. – «Оставь. Дай сдохнуть».

Но Жан пыхтел, ругался, плакал и тащил.

– Не брошу… Слышишь? Не брошу… Ты мой должник… Ты мне денег должен… Три солида за… Вставай, жмот…

Голос друга затих.

Темнота накрыла мир. Мягкая. Бархатная. Холодная.

Виктор провалился в небытие.

Темноты не было. Был туман.

Серый, плотный, клубящийся. Он не имел запаха. Не имел температуры. Здесь не было верха и низа. Можно было идти, можно лететь, можно стоять – разницы никакой.

Виктор стоял.

Он посмотрел на себя.

Гамбезона нет. Шрамов нет. Рун нет. Тело чистое, молодое, каким было… когда? До войны? До Йорка? До того, как он стал Бессмертным?

Кожа гладкая. Руки без мозолей.

Где он?

– Скучно, – голос прозвучал отовсюду. Глубокий, раскатистый, похожий на треск льда на зимней реке.

Туман перед ним расступился.

На сером камне, висящем в пустоте, сидел Старик.

Огромный. Больше любого человека. Широкополая шляпа надвинута на лоб, скрывая лицо. Из-под полей виден только один глаз – горящий синим огнем, точно таким же, как у Виктора в моменты ярости. Второй глаз скрыт повязкой.

Серая борода струилась по груди, переплетаясь с мехом плаща. Плащ цвета грозовой тучи.

В руке Старика – копье. Древко покрыто рунами. Теми самыми, что были на коже Виктора.

На плечах Старика сидели два ворона. Один смотрел на Виктора с интересом, другой – с презрением.

– Один… – прошептал Виктор. Память крови подсказала имя. Всеотец. Бог повешенных. Хозяин Вальхаллы.

Старик усмехнулся. Зубы желтые, крепкие.

– Узнал. Значит, не совсем пустой.

Один подался вперед, опираясь на копье. Синий глаз буравил Виктора, просвечивая душу насквозь.

– Ты пришел рано, Волк. Двери моего зала закрыты для тебя.

– Я умер? – спросил Виктор. Голос звучал звонко, по-человечески.

– Ты? – Один расхохотался. Вороны на плечах захлопали крыльями. – Ты не умеешь умирать. Это твое проклятие. И твой дар. Я дал тебе плоть, которую нельзя уничтожить. А ты… ты ноешь, как побитая собака.

Старик сплюнул. Плевок превратился в ледяной кристалл, упавший в туман.

– Я потерял всё, – сказал Виктор. Обида, детская, горькая, поднялась в груди. – Ты забрал её.

– Я? – бровь бога изогнулась. – Я не забираю прях. Ими ведают Норны. Я забираю воинов. А девка… она была помехой.

Виктор сжал кулаки. Даже здесь, перед лицом бога, гнев вспыхнул.

– Не смей. Она была… светом.

– Свет слепит, – отрезал Один. – Воину нужна тьма. Ты размяк, Виктор. Ты начал строить дом. Сажать сад. Ты забыл, кто ты.

Старик встал. Его тень накрыла Виктора, холодная и тяжелая.

– Ты – меч. Меч не пашет землю. Меч рубит. Я выковал тебя для битвы. Для Рагнарека. А ты решил поиграть в семью?

Один ткнул острием копья в грудь Виктора. Боли не было, но холод пронзил сердце.

– Она умерла, чтобы ты проснулся. Боль – это закалка. Теперь ты пуст. Теперь ты идеален.

– Я не хочу быть мечом, – прошептал Виктор. – Я хочу покоя.

– Покой – для мертвых! – рявкнул Один. Голос ударил громом. – А ты – Бессмертный! Твоя невеста – война! Твои дети – трупы врагов! Твой дом – поле битвы!

Старик взмахнул плащом. Туман закружился вихрем.

– Возвращайся! – приказал бог. – Праздник не окончен. Ричард ждет. Саладин ждет. Кровь должна литься.

Вороны сорвались с плеч, с криком бросились на Виктора. Клювы, когти, крылья. Они рвали призрачную плоть, толкая назад, в реальность.

– Нет! – закричал Виктор. – Не хочу! Оставь меня!

– Живи и страдай! – хохот Одина звучал эхом. – Это мой дар!

Удар копьем в лоб.

Вспышка.

* * *

Резкий вдох.

Воздух ворвался в легкие с болью, разрывая склеенные альвеолы. Запах нашатыря, уксуса и гнили.

Глаза открылись.

Потолок. Каменный свод, покрытый копотью. Паутина.

Звуки. Стоны. Кашель. Звон металла.

Виктор лежал на соломенном тюфяке. Жестком, колючем.

Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось тупой, ноющей болью. Но оно слушалось. Руки двигались. Ноги чувствовались.

Где он?

Он повернул голову.

Лазарет. Огромный зал – бывшая мечеть или склад. Ряды тюфяков на полу. Раненые. Лекари в грязных фартуках бегают между рядами. Запах крови и мочи.

Рядом, на перевернутом ящике, сидел Жан.

Оруженосец спал сидя, привалившись к стене. Голова свесилась, рот приоткрыт. Под глазами черные круги. На коленях – миска с засохшей кашей.

Виктор смотрел на друга.

Живой.

Значит, не всё потеряно.

Виктор поднял руку. Рассмотрел ладонь. Кожа чистая, розовая, шрамы затянулись, оставив лишь белые полосы. Руны побледнели, стали серыми.

Сила вернулась.

Но внутри… внутри была дыра. Та самая, о которой говорил Одноглазый. Пустота, где раньше жила надежда.

Один был прав. Света больше нет.

Виктор сжал кулак.

Он сел на тюфяке. Солома зашуршала.

Жан дернулся, проснулся мгновенно. Глаза безумные, рука к ножу.

Увидел сидящего Виктора. Замер.

– Очнулся… – выдохнул Жан. Голос севший. – Три дня. Три дня ты лежал как бревно. Лекари хотели тебя в мертвецкую снести. Сказали – пульса нет. Я не дал. Сказал – зарежу любого, кто тронет.

Жан шмыгнул носом, улыбнулся криво.

– Я знал, что ты не сдохнешь. Ты же… этот… заговоренный.

Виктор посмотрел на него. В голубых глазах не было тепла. Только сталь.

– Где мой меч? – спросил он.

Жан моргнул. Ожидал «спасибо» или «как дела».

– Там… в углу. Я отчистил. И броню новую добыл. Трофейную.

Виктор кивнул.

Он спустил ноги на пол. Встал. Голова чуть кружилась, но это пройдет.

Подошел к углу. Там стояла броня – кольчуга, шлем, и его фальшион.

Он взял оружие. Рукоять легла в ладонь. Холодная. Родная.

Невеста – война.

Так тому и быть.

– Собирайся, Жан, – сказал Виктор, не оборачиваясь. – Мы уходим.

– Куда? Домой? В Англию?

Виктор повернулся. Усмешка тронула губы. Страшная усмешка.

– Нет. На юг. В Арсуф. Ричард идет туда. И мы идем с ним. Там будет много работы.

Жан поежился. Он увидел в глазах друга тень того, что видел на кургане трупов. Демона.

– Как скажешь, Виктор. Как скажешь.

Виктор надел перевязь. Щелчок пряжки.

Зверь проснулся. Зверь был голоден. И теперь его ничто не сдерживало.

Интерлюдия Лев и Пепел

Рассвет над Акрой вставал не золотом, а синяками. Солнце, едва показавшееся из-за восточных холмов, тонуло в густой, жирной дымке. Не туман. Дым. Тяжелый, стелющийся по земле слоями, он накрывал город саваном, пряча под собой стыд минувшей ночи.

Ричард проснулся до трубы.

Глаза открылись резко, без сонливой мути. Инстинкт зверя, спящего в логове, сработал безотказно.

Запах.

В шатре, обычно пахнущем воском, старым вином и оружейным маслом, стоял новый аромат. Едкий. Горький. Привкус гари на языке.

Так пахнет не костер для приготовления пищи. Так пахнет беда. Горелое дерево, паленая шерсть, жареное мясо… и та особая, сладковатая нота, которую ни с чем не спутать. Смерть.

Король сел на походном ложе. Откинул меховое одеяло.

Ноги коснулись холодного ковра.

Тишина снаружи была неправильной. Лагерь не гудел привычным утренним шумом – перекличкой караулов, ржанием коней, звоном котлов. Лагерь шептался. Тревожный, приглушенный гул, похожий на жужжание мух над падалью.

Входной полог откинулся.

В шатер вошел дежурный офицер. Роберт де Тернхем. Лицо серое, глаза бегают. Кольчуга надета косо, словно в спешке.

– Сир…

– Говори.

Ричард встал. Обнаженный по пояс, огромный, рыжий, покрытый шрамами, он напоминал медведя, которого разбудили раньше срока. Мышцы бугрились под бледной кожей.

– Прорыв, сир. Ночью. Северный сектор. Трущобы.

– Прорыв? – слово упало тяжело, как камень на ногу. – Стены целы? Ворота?

– Стены целы. Ворота… открыты не были. Но они вошли. Мамлюки. Отряд диверсантов. Вырезали квартал. Сожгли все дотла.

– Сколько?

– Мертвых? Сотни, сир. Мирных. Беженцев. Гарнизон не пострадал… почти.

– Я спрашиваю, сколько врагов вошло?

– Неизвестно. Но их больше нет.

– Ушли?

Роберт сглотнул, отвел взгляд.

– Нет, сир. Они… кончились. Там… мясорубка. Вам лучше увидеть самому.

Ричард шагнул к оружейной стойке. Схватил гамбезон. Натянул через голову резким рывком.

– Где Гийом? Начальник стражи?

– Там. На месте. Плачет, сир.

Улицы Акры были пустынны.

Люди жались по домам, запирали ставни. Город чувствовал гнев короля, который ехал по брусчатке, и этот гнев был страшнее ночного пожара.

Ричард не взял свиту. Только десяток гвардейцев и де Тернхема.

Конь стучал подковами, высекая искры.

Чем ближе к северу, тем гуще становился дым. Воздух серел, наполняясь пеплом. Снег ада падал на плечи, на гривы лошадей, на шлемы.

Запах становился невыносимым. Смрад горящей плоти.

Вот и граница.

Там, где вчера стояли кривые лачуги нищих, теперь чернело пожарище. Остовы стен торчали гнилыми зубами. Угли еще тлели, шипя под утренней росой.

Но страшнее всего была тишина.

Здесь никто не стонал. Некого было спасать. Огонь и сталь собрали полную жатву.

Ричард осадил коня у границы пепелища.

Спешился.

Сапоги утонули в слое серой золы.

Вокруг суетились солдаты – растаскивали завалы, выносили тела. Черные, скрюченные манекены, бывшие когда-то людьми. Женщины. Дети. Старики.

Ричард шел сквозь этот ад, не глядя на трупы. Его интересовали не жертвы. Его интересовала причина.

Как?

Акра – крепость. Мышь не проскочит. А тут – целый отряд головорезов. Прошел сквозь стены, устроил резню и был уничтожен… кем?

У остатков крепостной стены, там, где зиял темный провал прохода в трущобы, стояла группа людей.

Стражники. Понурые, без оружия, с сорванными плащами.

В центре, сидя на обломке балки, обхватив голову руками, раскачивался сэр Гийом. Начальник городской стражи.

Рыцарь выглядел так, словно постарел за ночь на двадцать лет. Лицо в саже, глаза красные, опухшие.

Ричард подошел. Тень короля накрыла сидящего.

Гийом поднял голову. Увидел ледяные, серые глаза монарха.

Попытался встать. Ноги подкосились. Рухнул на колени прямо в грязь.

– Сир… Казните. Не ждите суда. Просто казните.

Ричард молчал.

Он смотрел на стену. На посты. Пустые.

Смотрел на ворота малого прохода. Замок не сбит. Петли не сорваны.

– Открыто изнутри? – вопрос прозвучал тихо, но Гийом вздрогнул, как от удара кнутом.

– Нет… То есть… Постов не было, сир.

– Не было?

Ричард наклонился. Схватил начальника стражи за грудки, вздернул вверх, как куклу. Приблизил лицо к лицу.

– У тебя гарнизон три тысячи мечей. И ты говоришь мне, что на самом уязвимом участке, в крысиной норе, не было постов?

– Приказ… Я снял их.

– Ты. Снял. Посты.

Король отшвырнул рыцаря. Гийом отлетел, ударившись спиной о закопченную стену. Споўз вниз.

– Зачем? Продал город сарацинам? Сколько тебе дали, Гийом? Золото? Камни?

– Нет! – взвыл рыцарь. – Клянусь Крестом! Не золото! Видение!

– Что?

– Епископ… Он пришел вечером. Сказал, что видел знамение. Тени, ползущие к Собору. Сказал, что враг хочет украсть Святыню. Потребовал усилить охрану Храма. Снять людей с «ненужных» участков. Я… я испугался, сир. Гнева Божьего испугался. Перебросил всех к Собору. Север остался голым.

Ричард замер.

Сложил руки на груди.

Головоломка, казавшаяся хаосом, вдруг щелкнула и сложилась в идеальную, ледяную картину.

Епископ.

Видение.

Усиление охраны в центре, где ничего не случилось.

Снятие охраны здесь, где случилась бойня.

И этот квартал…

Ричард огляделся. Вспомнил доклады своих шпионов.

«Тот солдат, Виктор… ходит к бабе. На север. К старым стенам».

Это не случайность. Не ошибка. Не трусость.

Это хирургия.

Ричард подошел к Гийому.

– Он дал тебе письменный приказ?

– Да… – Гийом дрожащими руками полез за пазуху. Достал мятый, перемазанный сажей пергамент.

Ричард вырвал свиток. Развернул.

Почерк Епископа. Четкий, острый, как лезвие. Печать.

«Снять посты… во имя спасения Святынь…»

Документ, прикрывающий задницу. Если бы Ричард спросил Епископа, тот бы ответил: «Я спасал мощи. Ошибка стражника в выборе приоритетов – не моя вина».

Гениально.

И чудовищно.

Ричард скомкал пергамент в кулаке.

– Встать.

Гийом поднялся, шатаясь.

– Вы казните меня, сир?

– Нет.

Ричард смотрел поверх головы рыцаря, вглубь сгоревшего квартала, туда, где дым был гуще всего.

– Смерть – это слишком легко, Гийом. Ты будешь жить. Ты останешься начальником стражи.

– Сир?

– Ты будешь каждый день ходить по этим улицам. Смотреть в глаза сиротам. И помнить, что ты – дурак, которым вытерли задницу святые отцы. Ты будешь служить мне. И когда я скажу «режь», ты будешь резать, даже если сам Папа Римский прикажет тебе молиться. Понял?

– Да, сир… Да…

– А теперь пошел вон. Оцепить периметр. Никого не впускать. Особенно клириков. Если увижу хоть одну рясу ближе ста шагов – повешу на собственных кишках.

Гийом кивнул и бросился прочь, собирать остатки людей и чести.

Ричард остался стоять у стены.

Он разжал кулак. Скомканный приказ упал в пепел.

Король пнул его сапогом.

Значит, война.

Не с Саладином. С Саладином все просто – сталь на сталь.

Война с «своими». С белыми пауками, которые плетут сети в тылу.

Они ударили по его «оружию». По Виктору.

Решили сломать? Проверить на прочность?

Что ж, проверим.

– Де Тернхем! – рявкнул Ричард.

– Здесь, сир!

– Гвардию ко мне. Боевое построение. Идем внутрь.

– Внутрь… пожарища, сир?

– Внутрь бойни. Я хочу видеть, что осталось от моего солдата. И что осталось от тех, кто пришел его убить.