Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 46 страниц)
Тишина в лагере стояла шаткая, ненадежная. Она состояла из шорохов, скрипа кожи, звона кольчужных колец и бормотания молитв. Спали урывками, в обнимку с железом, не разжимая пальцев на рукоятях. Воздух сгустился, стал плотным, пропитанным запахом пота, остывающей пыли и близкого, соленого моря. И страхом. Страх пах кисло, перебивая даже вонь выгребных ям.
Виктор не спал. Сон – роскошь для живых. Мертвым отдых без надобности. Позиция на краю свежевырытого рва давала обзор на «ничью землю». Впереди – частокол из изуродованных олив, дальше – темная полоса пустоты, и, наконец, океан огней. Саладин не прятался. Саладин праздновал победу заранее.
Сидеть на перевернутой корзине было жестко, но тело давно разучилось жаловаться. Фальшион лежал на коленях. Тяжелый, холодный кусок смерти. Пальцы механически оглаживали старую кожу рукояти, проверяя обмотку. Не разболталась ли? Не скользнет ли рука, когда зальет кровью?
Слева, свернувшись в пыльный клубок, дрожал во сне Жан. Оруженосец скулил, дергал ногами, словно бежал от погони. Ему снились головы. Те самые, что днем катились по песку. От мальчишки несло мочой и кислым вином. Слабость имеет свой запах.
Вдоль линии укреплений, со стороны шатров знати, приближались тени. Без факелов. Огонь – мишень для снайперов. Шаги тяжелые, властные. Звук дорогой стали, трущейся о сталь. Так звучат не наемники. Так ходят хозяева жизни.
Поворачивать голову не имело смысла. Слух уже вычленил главного. Огромный вес, вдавливающий грунт. Длинный шаг. Дыхание – ровное, глубокое, с легким присвистом через сломанный когда-то нос.
Тень выросла из мрака. Гигантская фигура, закутанная в темный плащ, под которым тускло блестело золото герба. Ричард.
Король Англии не мог спать. Король бродил по краю своей, возможно, последней стоянки, как волк, запертый в клетке. Охрана – два рыцаря – замерла в десятке шагов позади, слившись с темнотой. Они знали: Льву нужно порычать на луну в одиночестве.
Ричард подошел вплотную. Остановился у края рва. Ветер трепал рыжую гриву, посеребренную пеплом. Профиль монарха на фоне зарева казался высеченным из меди грубым зубилом.
Виктор продолжал сидеть. Вскакивать? Кланяться? Здесь, у черты, этикет сдыхает первым. Перед летящей стрелой все равны – и помазанник, и пария.
Король почувствовал это пренебрежение. Или эту свободу. Повернул голову. Тяжелый, свинцовый взгляд уперся в солдата.
Узнавание.
В шатре, при свечах, был монарх и слуга. Здесь, в грязи и темноте, встретились два хищника.
– Не спится, – голос Ричарда проскрежетал, как камень о камень. Не вопрос.
– Перед бойней скот не спит.
– Скот… – Король хмыкнул. Звук вышел злым, коротким. – Скот мычит. А тут тихо. Значит, не скот. Волки.
Ричард шагнул ближе. Нарушил границы, которые переступать нельзя. Грузно опустился на земляной вал рядом. Прямо в пыль. Латные поножи глухо звякнули.
Плечом к плечу. Король и мясник.
Ричард достал плоскую флягу. Откупорил. Резкий запах крепкого вина ударил в нос. Сделал глоток – большой, жадный. Вытер губы тыльной стороной ладони. Протянул флягу соседу.
– Пей. Французское. Филипп привез. Кислое, как его рожа, но хмель держит.
Виктор принял. Отказываться от дара вожака – вызов. Сделал глоток. Жидкость обожгла гортань, упала в желудок горячим комком. Вкуса не почувствовал. Просто спирт. Вернул.
– Ты был в шатре, – Ричард смотрел на огни врага. – Стоял как истукан. Глазами не моргал.
– Работа такая. Стоять.
– Работа… – Король усмехнулся. – У меня тоже работа. Водить дураков на смерть. И делать вид, что знаю дорогу.
Тишина повисла между ними. Не та, неловкая, что бывает при дворе, а солдатская. Понимающая.
– Страшно? – вдруг спросил Ричард. Резко. Повернув голову так, что стало видно белки глаз.
– Нет.
– Врешь. Всем страшно. У меня кишки узлом завязались. Саладин… – он кивнул на зарево. – Он умен. Он загнал нас в угол. Завтра он пустит кровь. Много крови.
– Кровь – это просто жидкость. Вытекает – человек падает. Механика.
Ричард уставился на него. Взгляд короля стал колючим, цепким.
– Механика? Ты так рассуждаешь? Как могильщик?
– Как тот, кто много копал.
Львиное Сердце рассмеялся. Тихо, в бороду.
– Хороший ответ. Дерзкий. Люблю дерзких. Трусы лижут сапоги, а в бою бегут первыми.
Он снова отпил вина. Капля красного скатилась по рыжей бороде, как предзнаменование.
– Ты не молишься, – заметил король. – Вон, послушай. Весь лагерь скулит «Отче наш». А ты точишь железо. Безбожник?
– Бог здесь оглох, сир. Слишком громко бьют барабаны.
– Оглох… Или отвернулся. – Ричард сплюнул в ров. – Падре говорят, это испытание веры. А я думаю, это плата. За гордыню. За то, что поперлись в пекло.
Король помолчал, вертя флягу в огромных руках.
– Я видел твои глаза там, у стола. Пустые. Как колодец сухой. Так смотрят псы, которых били палкой, пока они не перестали скулить.
Виктор молчал. Рука на мече сжалась. Сравнение с псом могло стоить кому-то зубов. Но это король. И он прав.
– Что сгорело? – спросил Ричард. Прямо. Без обиняков. – Ты не за золото воюешь. Наемники так не смотрят. И не за Христа. Фанатики горят, а ты тлеешь. Баба?
– Была.
– Убили?
– Зарезали. В Акре.
– Сарацины?
– Люди. Просто люди.
Ричард кивнул. Тяжело, понимающе.
– Люди – дрянь. Звери честнее. Лев рвет, потому что голоден. Человек – потому что может.
Король наклонился ближе. От него пахло вином, старым потом и дорогим оружейным маслом.
– Значит, месть? Ищешь, об кого убиться?
– Ищу тишины.
– В гробу тишина, – буркнул Ричард. – А здесь шум. Грохот. Завтра будет такой грохот, что небеса треснут.
Король вдруг протянул руку и коснулся рукояти фальшиона. Пальцы монарха скользнули по грубой коже.
– Хорошая сталь. Уродливая, но верная. Не подведет.
Он посмотрел в глаза Виктору.
– Завтра, когда начнется… не стой в защите. Не жди команд. Команды будут дерьмовые, я знаю. Строй рассыплется. Начнется свалка.
Ричард оскалился. Зубы блеснули в темноте.
– Будь волком. Рви глотки. Не ради креста. Плевать на крест. Ради того, чтобы забрать с собой побольше этих… – кивок в сторону врага. – Пусть они подавятся нашим мясом.
– Я буду рубить, – просто сказал Виктор. – Пока руки держат.
– Этого хватит. – Ричард хлопнул его по плечу. Удар был тяжелым, способным сбить с ног слабого. – Вальхалла, говорят, любит таких. Злых и пустых.
Король поднялся. Кряхтя, распрямил спину. Снова превратился в монумент.
– А вина все-таки выпей, – он швырнул флягу на колени Виктору. – За упокой. Свой или их – завтра решим.
Ричард развернулся и пошел прочь, в темноту. Тяжелая поступь властителя, который не уверен, доживет ли до заката, но никогда в этом не признается.
Виктор остался сидеть с флягой в руках.
«Вальхалла». Старое слово. Забытое. Откуда король знает? Или просто угадал породу?
Он отвинтил крышку. Сделал еще глоток. Вино действительно было кислым. Но оно грело.
Завтра.
Слово висело в воздухе, тяжелое как топор.
Жан во сне всхлипнул и затих.
Виктор посмотрел на фальшион.
– Завтра покормлю, – пообещал он железу беззвучно. – Потерпи.
Миг и он растворился в ожидании рассвета.
Королевская фляга опустела. Последние капли терпкого анжуйского вина впитались в сухую землю, оставив на пыли темные, похожие на кровь, пятна. Ричард ушел, унеся с собой тяжесть короны и запах страха, но оставив после себя странное, звенящее послевкусие разговора. Слова о «волке» и «мясе» осели в голове, сцепились с собственными мыслями, образовав новый, жесткий каркас решимости.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не выжидающей, а требовательной. Время утекало, как песок сквозь пальцы. До рассвета оставалось всего ничего – пара часов, за которые нужно успеть завершить последние земные дела. Завершить трансформацию.
Виктор отставил пустую флягу в сторону. Металл звякнул о камень. Звук утонул в храпе спящего лагеря.
Внимание переключилось на фальшион. Оружие лежало на коленях, тяжелое, молчаливое, требующее ухода. Это был не благородный рыцарский меч с крестовиной и изящным долом. Это был кусок заточенной рельсы, расширяющийся к острию. Тесак. Инструмент для рубки дров, костей и плоти. Грубый. Эффективный. Беспощадный. На лезвии виднелись щербины – память о шлемах сарацин, о кольчугах, о костях коней. Каждая зазубрина – история чьей-то смерти.
Рука потянулась к поясному кошелю. Кожа скрипнула. Пальцы, грубые, сбитые в кровь о камни, нащупали внутри мягкий сверток. Извлекли на свет.
Не золото. Не мощи святых. Не письмо.
Лента.
Обычная полоска грубой ткани, когда-то, возможно, голубая или серая, теперь же бурая, жесткая от засохшей крови и грязи. Обрывок подола? Или лента, которой подвязывали волосы? Память неохотно, со скрипом, выдавала картинку: Акра. Разгромленный дом. Тело на полу. И этот кусок ткани, зажатый в остывающем кулаке Елены. Единственное, что удалось вырвать у мародеров, у огня, у забвения.
Виктор поднял ленту к лицу. Ноздри расширились, втягивая воздух.
Запах.
Сквозь вонь лагеря, сквозь запах оружейного масла и старой крови, пробивался едва уловимый аромат. Чабрец. Сухой, горьковатый чабрец. И оливковое мыло. Фантомный запах. Возможно, его там уже не было, возможно, ткань пахла только тленом, но мозг, искалеченный горем, дорисовывал нужное.
Пальцы медленно расправили ткань. Она была короткой, с рваными краями. Ткань дрожала на ветру, словно живая. Маленький, жалкий флаг погибшей надежды посреди огромного поля смерти.
Зачем это хранить? Слабость. Якорь, тянущий на дно. Ричард говорил о «пустоте». Пустота должна быть стерильной. А эта тряпка жгла ладонь. Жгла напоминанием о том, что когда-то существовало слово «мы». Что когда-то были вечера без войны, была вода из ручья, были глаза цвета темного меда, смотрящие с любовью.
Сжать кулак. Смять ткань. Уничтожить? Выбросить в ров? Пусть гниет вместе с остальным мусором.
Нет.
Выбросить – значит предать. Значит признать, что ее не было. Что все это – бред воспаленного сознания.
Она была. И она умерла. И за эту смерть еще не уплачено сполна. Цена высока, и счетчик все еще тикает.
Взгляд упал на рукоять фальшиона. Дерево, обмотанное старой, потрескавшейся кожей, скользило в потной ладони. В бою, когда руки по локоть в крови, хват должен быть мертвым. Любое скольжение – смерть. Нужно укрепить хват. Нужно добавить трения.
Решение пришло мгновенно. Холодное, практичное, циничное. Соединить святыню с инструментом убийства. Превратить память в оружие.
Виктор начал наматывать ленту на эфес, прямо под гардой.
Движения были медленными, почти ритуальными.
Виток. Ткань ложится на потертую кожу рукояти.
Виток. Закрывает старые царапины на дереве.
Виток. Впитывает пот с ладони.
Узел. Крепкий, морской, который не развяжется сам. Зубы помогли затянуть концы. Рывок головой – ткань натянулась, врезалась в основу.
Теперь лента стала частью меча. Мягкое соединилось с твердым. Память о любви соединилась с жаждой убийства.
Виктор взял меч в руку. Сжал пальцы.
Идеально.
Грубая ткань ленты впилась в кожу ладони, обеспечивая сцепление, какого не давала гладкая кожа. Теперь оружие стало продолжением руки. Теперь меч не выбьют. Теперь он будет пить кровь, и эта кровь будет пропитывать ленту, слой за слоем, пока ткань не станет черной, каменной, пока она не забудет запах чабреца и не пропитается запахом железа.
– Теперь ты тоже воюешь, – шепот, едва слышный в шуме ветра. – Больше не спрячешься.
Это было прощание. Прощание с образом «светлой Елены», лекарки и прачки. Та Елена осталась в прошлом. Новая Елена, воплощенная в грязной тряпке на рукояти тесака, стала богиней мести. Валькирией, сидящей на плече.
«Убей ради нее», – сказал король.
«Я убью ею», – ответил разум.
Жан «Крыса» заворочался, просыпаясь. Оруженосец приподнялся на локте, протирая закисшие глаза. Увидел силуэт хозяина на фоне неба. Увидел меч в руке.
– Началось? – голос парня дрожал со сна. – Уже идут?
Виктор не повернулся. Он смотрел на меч, пробуя баланс. Клинок рассекал воздух с тихим свистом.
– Нет. Спи.
– Ты что-то делал… – Жан прищурился, пытаясь разглядеть деталь на рукояти. – Это что? Талисман? От сглаза?
Оруженосец потянулся было, чтобы рассмотреть ближе, но рука Виктора резко отвела клинок в сторону. Жест был однозначным. Не трогать. Не смотреть. Это личное. Это интимное. Страшнее, чем нагота.
– Это не для твоих глаз, Жан.
– Понял… молчу… – парень отпрянул, испуганно вжав голову в плечи. – Просто… у меня тоже есть. Зуб святого Аполлония. Говорят, от стрел бережет. Хочешь, дам подержать?
Жан порылся в своих лохмотьях, выуживая на свет какой-то грязный костяной обломок на веревке. Протянул с надеждой.
Виктор посмотрел на «святыню». На трясущуюся руку. На страх в глазах парня.
– Оставь себе. Тебе нужнее.
– А тебе? Тебе не страшно без защиты?
Виктор поднял фальшион. Лента на рукояти чуть колыхнулась.
– Моя защита здесь.
Он вложил оружие в ножны. Лязг стали прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба.
– Ложись, Жан. Завтра понадобится много сил. Чтобы бежать. Или чтобы умирать.
Оруженосец послушно свернулся калачиком, бормоча молитву святому Аполлонию. Наивный. Верит, что кусок кости остановит сарацинскую сталь. Вера – это щит для слабых. Сильным щит не нужен. Сильным нужна ярость.
Виктор снова остался один на один с ночью.
Внутри происходили перемены. Словно шестеренки огромного, сложного механизма, которые долго скрипели и заедали, наконец-то встали на свои места. Щелчок. Еще щелчок.
Жалость – отключена.
Надежда – удалена.
Страх – переработан в энергию.
Осталась только функция. Боевая единица. Голем, оживленный не магией, а болью.
Он посмотрел на свои руки. При свете звезд на коже проступили руны. Темные, извилистые знаки под эпидермисом начали пульсировать. Они чувствовали приближение большой крови. Они просыпались. Раньше это пугало. Теперь вызывало удовлетворение.
Пусть просыпаются. Пусть берут свое. Тело – лишь оболочка. Если для победы нужно стать монстром – так тому и быть.
Со стороны моря подул бриз. Холодный, влажный. Он принес запах соли и йода, смешанный с запахом вражеского лагеря.
Там, в долине, муэдзины начали перекличку. Ночная молитва. Тягучие, красивые голоса плыли над землей, восхваляя Аллаха.
– Аллаху Акбар…
Звук был завораживающим. Гипнотическим.
В лагере крестоносцев в ответ ударил колокол. Резко, тревожно, без красоты. Просто сигнал. «Мы здесь. Мы еще живы».
Виктор закрыл глаза. Представил завтрашний день.
Жара. Пыль. Крик. Удар. Кровь. Удар. Кровь.
Ритм.
Это будет танец. Танец с Еленой. Она будет вести, а он – следовать, прорубая путь сквозь живое мясо.
На востоке небо начало сереть. Едва заметная полоска света отделила землю от тьмы. Рассвет приближался. Последний рассвет старого мира.
Виктор глубоко вдохнул. Воздух показался сладким.
Встать. Размять плечи. Хруст позвонков прозвучал как выстрел.
Поправить перевязь. Проверить ножи в сапогах. Подтянуть ремни гамбезона.
Все готово.
Сосуд пуст и вычищен. Теперь он готов принять в себя гнев Божий. Или гнев Дьявола. Разницы нет. Главное, чтобы чаша переполнилась.
Он повернулся лицом к восходу. Лицо – застывшая маска. Глаза – два куска арктического льда.
– Ну, иди сюда, – прошептали губы. – Иди. Я жду.
Где-то вдалеке, в ответ на этот шепот, заржал конь. Тревожно, пронзительно. Животные чуют. Животные знают, что идет «Бессмертный».
Сцена замерла в точке наивысшего напряжения, готовая взорваться действием. Ритуал завершен. Человек умер. Родился Воин.
Ночь перед битвой – время не для сна. Это время, когда грань между миром живых и миром мертвых истончается до прозрачности вуали. Воздух в лагере загустел, стал вязким, словно кисель, пропитанный миазмами страха, ладана и кислого вина. Темнота не давала покоя. Темнота шевелилась, дышала, стонала тысячами голосов.
В центре бивака, у походной часовни, сколоченной из ящиков и накрытой парусиной, творилось безумие. Религиозный экстаз, подогретый ужасом перед грядущим, захлестнул людей. Толпа солдат, стоя на коленях в пыли, выла молитвы. Голоса срывались на визг, на рыдания. Капелланы, мокрые от пота, с безумными глазами, ходили между рядами, размахивая кадилами и крестами.
– Mea culpa! Mea maxima culpa! – неслось над станом.
Удары плетей. Свист, шлепок по мокрой коже, сдавленный стон. Фанатики бичевали себя, пытаясь искупить грехи до рассвета, пытаясь выторговать у Господа жизнь в обмен на боль. Спины превращались в кровавое месиво. Запах свежей крови смешивался с душным ароматом благовоний, создавая тошнотворную смесь.
Виктор находился далеко от этого действа. На самой окраине, там, где заканчивался свет костров и начиналась чернильная тьма «ничьей земли». Звуки молитв долетали сюда приглушенным гулом, похожим на жужжание растревоженного улья. Этот шум раздражал. Слабость. Коллективная истерика овец перед лицом волков. Они молили Бога о спасении, забыв, что Бог войны не знает милосердия. Он знает только силу.
Гигант сидел на земле, прислонившись спиной к колесу брошенной телеги. Ноги вытянуты, руки расслабленно лежат на коленях. Глаза закрыты. Но это не сон. Это транс. Глубокое погружение в себя, туда, где в черной воде подсознания плавал древний левиафан.
Руны на теле горели.
Раньше они просто кололи холодом или слегка зудели. Сегодня они жгли. Под грубой тканью гамбезона, на коже груди, плеч и спины, сложный узор из шрамов и пигмента пульсировал в ритме сердца. Жжение было ледяным, пронизывающим до костей, словно в вены залили жидкий азот. Это было больно. Но эта боль бодрила, очищала разум от липкого страха, делала восприятие кристально четким.
Кровь предков, спавшая веками, проснулась. Северная кровь. Кровь тех, кто не строил храмов, а сжигал их. Тех, кто не молил о пощаде, а смеялся в лицо смерти, мечтая умереть с мечом в руке, чтобы попасть на вечный пир.
Виктор не знал их имен. Не знал мифов. Память была стерта, оставив лишь инстинкты. Но сегодня инстинкты говорили громче разума.
Шорох шагов. Неуверенных, шаркающих. Запах перегара и старой рясы.
Виктор не открыл глаз.
– Уходи, падре.
Голос прозвучал глухо, как из-под земли.
Отец Томас замер. Расстрига, пьяница, духовник полка, потерявший веру где-то между Англией и Сицилией. Он стоял, покачиваясь, сжимая в руке потертый оловянный крест. В другой руке болталась полупустая бутыль.
– Я… я пришел благословить, – язык заплетался. – Завтра… завтра многие не вернутся. Тебе нужно исповедаться, сын мой.
Виктор открыл глаза.
В темноте радужка сверкнула неестественным, фосфоресцирующим светом. Голубое пламя.
Томас отшатнулся, перекрестившись дрожащей рукой. Бутыль выскользнула, упала в песок, но не разбилась. Глухой звук.
– Исповедаться? – Виктор медленно поднялся. Тень его выросла, накрыв священника с головой. – В чем? В том, что я жив? Или в том, что завтра буду убивать?
– Убийство – грех… но ради веры… – бормотал Томас, пятясь. Он видел перед собой не солдата. Он видел что-то, о чем писали в старых, запретных книгах. Одержимость. Но не демоном из ада, а чем-то более древним, языческим, стихийным.
– Веры нет, падре. Есть только сталь и мясо. Твой Бог отвернулся от этого места. Посмотри на небо.
Томас рефлекторно задрал голову.
Небо над Арсуфом было странным. Облака, подсвеченные заревом вражеских костров, скручивались в спирали, напоминая гигантский глаз. Мрачный, багровый, следящий за муравьиной возней армий. Ветра наверху были сильными – тучи неслись с бешеной скоростью, хотя внизу царил штиль.
– Что ты видишь? – спросил Виктор.
– Гнев Господень… – прошептал священник.
– Я вижу Одноглазого. Он ждет.
Томас побелел.
– Не богохульствуй! В такой час… призывать языческих идолов… Ты погубишь свою душу!
– Моя душа давно продана, – Виктор шагнул к священнику. Томас вжался в телегу. – И не за золото. За возможность не чувствовать. Уходи, Томас. Иди к тем, кто плачет. Им нужнее твоя ложь. А мне нужно подготовить стол.
– Стол? Какой стол? – священник моргал, не понимая.
– Для пира. Завтра здесь будет много еды для воронов.
Томас смотрел на гиганта с ужасом и жалостью. Понял: здесь спасать нечего. Сосуд пуст, и в нем поселилась тьма. Священник поднял дрожащую руку, сотворил крестное знамение в воздухе – кривое, торопливое – и поспешил прочь, спотыкаясь, бормоча «Otche nash», стараясь оказаться как можно дальше от этого проклятого места.
Виктор остался один.
Тишина вернулась. Но теперь она звенела.
Он поднял голову к небу. К тому самому скрученному облаку-глазу.
Диалог начался. Не словами. Мыслями, образами, импульсами ярости.
«Ты смотришь? Смотри».
Рука коснулась рукояти фальшиона, обмотанной лентой Елены.
«Я не прошу защиты. Мне не нужен щит. Мне не нужна удача. Оставь удачу трусам».
Внутри грудной клетки разгорался холодный огонь. Руны вспыхнули сильнее, причиняя почти наслаждение. Кожа натягивалась, мышцы каменели, наливаясь силой, которой не могло быть у смертного человека. Регенерация, работавшая обычно на заживление ран, теперь работала на форсаж. Адреналин, эндорфины, боевой коктейль гормонов впрыскивался в кровь лошадиными дозами.
«Я дам тебе жертву. Не барана. Не быка. Тысячи. Я напою песок так, что он станет красной грязью. Я построю гору из тел, чтобы ты мог спуститься по ней».
Ветра наверху усилились. Казалось, слышен шум крыльев. Вороны? Валькирии? Или просто ветер свистит в ушах, оглушенных тишиной?
Виктору было все равно, кто придет за душами. Главное – отправить их туда.
«Ты забрал ее, – мысль острая, как игла. – Забрал ту, что пахла травами. Зачем? Чтобы освободить место? Чтобы я стал этим? Хорошо. Обмен принят. Ты получил ее жизнь. Я получу их смерти. Всех до единого».
Он вытащил фальшион из ножен. Медленно. Металл запел.
В тусклом свете звезд клинок казался черным. Провал в пространстве.
Виктор провел лезвием по ладони левой руки. Сильно, с нажимом. Кожа разошлась, брызнула темная густая кровь.
Он сжал кулак, позволяя крови капать на землю. На сухой, жаждущий песок Арсуфа.
Первая капля.
Вторая.
Третья.
Древний ритуал. Освящение земли перед пахотой. Только сеять здесь будут не зерно, а железо.
– Прими, – шепот.
Земля впитала влагу мгновенно.
Рана на ладони тут же начала затягиваться. Края стянулись, кровь остановилась, оставив лишь бледный рубец, который исчезнет через час.
Бессмертие. Проклятие, ставшее даром.
«Я не умру завтра, – это было знание, не надежда. – Я не могу умереть, пока не выплачу долг. А долг бесконечен».
Со стороны вражеского лагеря донесся новый звук. Там тоже не спали. Но там не было истерики. Там был ритм. Монотонное чтение Корана тысячами голосов. Низкий, вибрирующий гул, похожий на рокот океана перед штормом.
Два эгрегора, две веры, две силы сгущались над долиной, готовясь столкнуться. Искры уже проскакивали в астрале, создавая напряжение, от которого волосы на руках вставали дыбом.
Виктор стоял на границе этих миров. Ни христианин, ни мусульманин. Язычник. Зверь. Третья сила. Хаос, который придет, чтобы смешать все карты.
Внезапно рядом возникло движение.
Жан «Крыса» проснулся. Или не спал вовсе. Оруженосец сидел, обхватив колени, и смотрел на хозяина. Глаза парня в темноте казались огромными блюдцами. Он видел. Видел светящиеся глаза. Видел кровь, капающую с руки. Видел, как воздух дрожит вокруг фигуры гиганта.
– Ты… ты говоришь с ними? – голос Жана дрожал, но в нем не было того животного ужаса, что у священника. Было благоговение.
– С кем?
– С теми, кто живет в темноте.
Виктор посмотрел на своего спутника. Усмехнулся. Страшной, волчьей усмешкой.
– Я говорю с Войной, Жан. Она голодна.
– А мы? Мы – еда?
– Ты – может быть. А я – повар.
Жан нервно хихикнул. Шутка была жуткой, но она разрядила обстановку.
– Повар… Ну, хоть не еда. Слушай… если завтра меня того… ну, копьем или стрелой… забери мой зуб. Аполлония. Он из слоновой кости, дорогой. Продай, свечку поставь. Или пропей.
– Заберу, – пообещал Виктор. – Но лучше не умирай. Мне лень таскать твое барахло.
Жан кивнул, успокоенный этим странным обещанием. Лег обратно, накрылся с головой драным плащом. Присутствие «чудовища» рядом давало ему парадоксальное чувство безопасности. Демон свой, прирученный, лучше, чем чужие ангелы.
На востоке небо начало бледнеть. Чернильная синева сменялась серым, мертвенным цветом. Звезды гасли одна за другой, неохотно уступая место дню.
Рассвет.
Час волка перетекал в час пса.
Вражеский лагерь затих, чтобы взорваться активностью через мгновение. Крестоносцы, измотанные ночными молитвами, поднимались с колен, разминая затекшие ноги, проверяя оружие.
Виктор вложил фальшион в ножны.
Щелчок.
Все. Время подготовки вышло.
Внутри воцарилась абсолютная, звенящая пустота. Ни мыслей, ни эмоций, ни памяти. Только чистый лист, на котором кровью будет написана история битвы при Арсуфе.
Он встал. Потянулся, хрустнув всем телом. Звук был громким, сухим.
Посмотрел на восток, где из-за холмов вот-вот должно было выплеснуться солнце.
– Пора, – сказал он тишине.
И тишина ответила первым ударом вражеского барабана.
Бум.
Сердце ударило в ответ.
Бум.
Синхронизация завершена.
