Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 46 страниц)
«Я не виню тебя», – читалось в этой улыбке. – «Но я буду с тобой. Всегда. До самого конца».
Дорога пошла на подъем. Каменистый кряж, который нужно преодолеть. Люди выбивались из сил. Сержанты били отстающих древками копий, но удары были вялыми. Сил не было ни у кого. Даже у палачей.
Виктор шел в гору, как машина. Мышцы бедер работали поршнями. Дыхание – ровное, глубокое. Рядом с ним призрак Елены начал бледнеть. Солнце, клонящееся к закату, проходило сквозь нее, растворяя очертания. Она становилась прозрачнее, превращаясь в дымку, в дрожание воздуха.
Запах чабреца слабел, уступая место запаху пыли.
На вершине холма он остановился на секунду. Оглянулся назад, на длинный, извилистый хвост армии, похожий на умирающего червя.
Ее не было.
Только камни, песок и трупы, оставленные на дороге.
Галлюцинация отступила. Мозг, получив передышку от пика жары, вернул контроль над реальностью.
Но ощущение холода на запястье, там, где касались призрачные пальцы, осталось. Фантомный ожог льдом. Напоминание.
Виктор посмотрел на свою руку. Кожа была грязной, покрытой ссадинами. Никаких следов.
Он отвернулся и начал спуск. Вниз, к морю, к Арсуфу, к месту, где, как обещали слухи, Саладин даст генеральное сражения.
Пусть дает.
Там, в рубке, в крови, в криках, призраки молчат. Там, где правит сталь, нет места памяти. Ему нужна битва. Нужна как наркотик, чтобы заглушить этот запах чабреца, который, казалось, навсегда поселился в носоглотке.
Солнце коснулось горизонта, окрашивая мир в багровые тона. День заканчивался. Ночь принесет новые кошмары, но с ними проще. В темноте можно просто закрыть глаза и представить, что ты камень. Камни не видят снов. Камни не чувствуют вины. Камни просто лежат и ждут, когда ветер превратит их в песок.
Виктор Крид продолжил путь, оставляя за спиной еще один день бессмертия, которое было хуже любой смерти.
Жажда – это не желание пить. Это когда кровь густеет, превращаясь в горячую смолу, которую сердце с трудом проталкивает по венам. Это когда язык распухает и заполняет весь рот, становясь инородным предметом, мешающим дышать. Это когда слюна исчезает, сменяясь липкой, горькой слизью, склеивающей глотку. Мир сужается до одного понятия: влага. Любая. Грязная, соленая, отравленная – неважно. Инстинкт требует наполнить пересохшие сосуды, иначе механизм остановится.
К вечеру запасы воды в арьергарде иссякли окончательно. Бурдюки висели на поясах сухими, сморщенными лоскутами кожи, стуча о бедра с пустым, глухим звуком. Обозные бочки, охраняемые лучше, чем казна короля, опустели еще утром. Остатки воды, мутной, пахнущей тиной, распределили между рыцарями и лучниками. Пехота, пушечное мясо, расходный материал войны, осталась ни с чем.
Люди начали падать не от теплового удара, а от отказа органов. Просто садились на песок и не могли встать. Глаза закатывались, кожа становилась серой, сухой, как бумага. Смерть от обезвоживания тихая. Нет сил кричать, нет сил звать на помощь. Человек просто угасает, высыхает изнутри, превращаясь в мумию еще до того, как остановится сердце.
Колонна встала. Не по приказу. Просто движение стало невозможным. Лошади, чувствуя настроение людей и собственную муку, стояли, низко опустив головы, тяжело дыша. Их бока, покрытые коркой соли, вздымались судорожно, рывками.
Виктор остановился, когда впереди идущий солдат рухнул на колени и начал скрести песок руками, словно пытаясь докопаться до воды. Бессмысленное, животное действие. Взгляд ледяных глаз скользнул по несчастному. Губы потрескались до мяса, из трещин сочилась сукровица, тут же запекающаяся черными корками. Взгляд безумный, мутный.
Вокруг происходило то, о чем потом не напишут в героических хрониках. То, что стыдно вспоминать ветеранам.
Группа копейщиков окружила одну из лошадей. Животное, старый боевой конь, переминалось с ноги на ногу, готовясь облегчиться. Солдаты ждали. В их руках были шлемы, миски, просто сложенные горстью ладони. В глазах – жадное, хищное ожидание.
Струя ударила в пыль, желтая, пенная, с резким запахом аммиака.
Люди бросились под брюхо животного. Началась давка. Драка. Без звука, без ругани. Только сопение, удары локтей, хруст пальцев. Взрослые мужчины, воины христовы, толкали друг друга, чтобы подставить шлем под струю лошадиной мочи. Драгоценная влага проливалась мимо, впитывалась в песок, но то, что удавалось поймать, тут же выпивалось.
Зрелище было чудовищным в своей обыденности. Человеческое достоинство испарилось вместе с потом. Осталась биология. Выжить любой ценой.
Один из солдат, молодой парень с безумным лицом, отполз в сторону, прижимая к груди шлем, на дне которого плескалась мутная желтая жижа. Он пил ее жадно, захлебываясь, по подбородку текло. Его рвало, организм отторгал токсины, но он снова пил.
Виктор наблюдал за этим с высоты своего роста. Лицо оставалось каменным. Ни брезгливости, ни осуждения. Зверь внутри понимал эти законы. Когда умираешь – пьешь кровь, пьешь мочу, грызешь землю. Но разум, та часть, что осталась от человека, фиксировал деградацию. Армия превращалась в стадо. С таким стадом не победить Саладина. Саладин победит их, просто подождав еще пару дней в пустыне.
– Воды… – шепот прозвучал где-то на уровне колен.
Жан «Крыса» лежал у ног, свернувшись калачиком в тени гиганта. Он уже не мог идти. Последние часы он держался за пояс Виктора, волоча ноги, но теперь силы кончились. Лицо оруженосца напоминало череп, обтянутый пергаментом. Губы почернели. Язык вывалился наружу, распухший, покрытый белым налетом. Он хрипел. Каждый вдох давался с трудом, со свистом, словно в груди билось стекло.
– Вставай, – голос Виктора прозвучал глухо, как удар камня о дно колодца.
Жан не реагировал. Глаза были полуоткрыты, но зрачки не двигались. Он уходил. Еще час, может два, и почки откажут. Конец пути. Смешной, вороватый, суеверный зверек, прибившийся к большому хищнику, умирал.
Виктор смотрел на него сверху вниз. В голове, очищенной жарой от лишних мыслей, возник вопрос: зачем? Зачем этот груз? Жан бесполезен в бою. Он трус, он слаб, он вечно ноет. Бросить его здесь – милосердие. Оставить умирать в забытьи, пока не придут шакалы. Так будет проще. Так будет логичнее.
Рука коснулась фляги на поясе. Тяжелая. Полная. Вода в ней нагрелась, стала противно теплой, но это была вода. Чистая, взятая еще в Акре, из секретного источника тамплиеров. Запас на черный день.
«Черный день настал», – пронеслось в сознании. Но для кого?
Для Виктора жажда была лишь сигналом на панели управления. Неприятно, но терпимо. Его тело, измененное древней кровью и магией, могло функционировать на сухом пайке неделями. Регенерация брала влагу из воздуха, из расщепления жира, из самого эфира. Ему не нужно пить, чтобы жить. Ему нужно пить, чтобы чувствовать себя человеком. Но он больше не хотел быть человеком.
А Жану нужно.
Внутри что-то щелкнуло. Не жалость. Жалость – это теплое, липкое чувство, унижающее обоих. Здесь было другое. Расчет? Может быть. Оруженосец полезен. Чинит снаряжение, следит за вещами, сторожит сон (хотя какой тут сон). Или, может быть, это был акт бунта? Бунта против солнца, против пустыни, против самой смерти, которая уже открыла рот, чтобы проглотить этого жалкого человечка. Отобрать добычу у смерти – вот достойная цель.
Рука отстегнула флягу. Медленно. Демонстративно.
Виктор опустился на одно колено. Гравий хрустнул под весом. Тень накрыла умирающего полностью.
– Рот открой, – приказ. Жесткий, не терпящий возражений.
Жан не слышал. Он бредил. Его пальцы судорожно скребли землю.
Жесткая рука схватила оруженосца за челюсть. Пальцы сдавили щеки, заставляя рот открыться насильно. Сухие губы треснули, выступила кровь. Виктор поднес горлышко к черному провалу рта. Наклонил.
Первая порция воды ударила в пересохшее горло. Жан закашлялся, захрипел, тело дернулось дугой, пытаясь выплюнуть жидкость, попавшую не в то горло. Но Виктор не убрал флягу. Он держал голову парня железной хваткой, вливая воду дозировано, тонкой струйкой.
Рефлекс сработал. Глоток. Еще глоток. Кадык Жана задергался. Глаза распахнулись широко, в них плескался ужас пополам с экстазом. Вода. Жизнь.
Окружающие солдаты замерли. Те, кто пил мочу, те, кто лежал в апатии – все повернули головы. Звук льющейся воды в этой тишине был подобен грому. Десятки глаз уставились на флягу. В них загорелся огонь безумия.
– Вода… – прохрипел кто-то рядом. – У него вода…
Тень двинулась. Высокий, тощий пехотинец с безумными глазами, сжимая в руке ржавый нож, сделал шаг к Виктору. За ним еще один. И еще. Толпа, минуту назад бывшая стадом умирающих овец, превратилась в стаю шакалов. Они почуяли ресурс. Инстинкт самосохранения отключил страх перед гигантом. Жажда сильнее страха.
Виктор не прервал процесс. Он спокойно, не торопясь, влил в Жана еще несколько глотков, пока тот не начал дышать ровнее. Затем заткнул флягу пробкой.
Медленно, очень медленно он поднялся с колен. Фляга, теперь наполовину пустая, болталась в левой руке. Правая легла на рукоять фальшиона.
Он обвел взглядом окруживших его людей. Пять человек. Готовые убить за глоток.
Глаза Виктора вспыхнули. На секунду радужка стала почти белой, светящейся в сумерках. Губы растянулись в едва заметной, страшной усмешке. Он ждал. Он приглашал.
– Ну? – слово упало в тишину, как тяжелый камень.
Никто не двинулся. Магия безумия столкнулась с магией первобытного ужаса. Стоять перед этим существом, когда оно смотрит на тебя так, было физически больно. Аура смерти, исходящая от него, была гуще, чем жажда.
Тощий с ножом дрогнул первым. Нож выпал из ослабевших пальцев. Человек отступил, пятясь, закрывая лицо руками, словно от яркого света. Остальные тоже попятились, рассыпаясь, отводя глаза. Стая распалась. Вожак доказал право на ресурс.
Виктор снова посмотрел на Жана. Тот уже сидел, опираясь спиной на колесо телеги. Дыхание со свистом вырывалось из груди, но глаза стали осмысленными. Он смотрел на флягу в руке хозяина, потом на самого Виктора. По щекам, грязным, заросшим щетиной, текли слезы. Он хотел что-то сказать, поблагодарить, упасть в ноги, но язык еще не слушался.
Виктор швырнул флягу ему на колени.
– Допивай. Мне мешает вес.
Ложь. Грубая, очевидная ложь. Но это была единственная форма заботы, на которую он был способен.
Он отвернулся от спасенного, глядя на закат. Солнце почти скрылось, оставляя на небе кровавую полосу, похожую на открытую рану. Впереди, за дюнами, угадывалось море. Арсуф. Там будет вода. Там будет битва.
– Вставай, «Крыса», – сказал он в пустоту. – Мы идем.
И Жан встал. Шатаясь, держась за колесо, прижимая к груди полупустую флягу, он поднялся. В его взгляде, устремленном в широкую спину, больше не было страха. Там было обожание. Фанатичная преданность собаки, которую хозяин не пнул, а накормил своим куском мяса.
Колонна снова пришла в движение. Медленно, со скрипом, как ржавый механизм, армия поползла дальше, оставляя на стоянке лужи высыхающей лошадиной мочи и тех, кто так и не смог подняться. Ночь вступала в свои права, принося прохладу и новые страхи. Но для двоих в арьергарде самое страшное осталось позади. Связь, скрепленная водой в пустыне, стала крепче любой клятвы.
Глава 15
Сады Арсуфа
Лес, густой, колючий, пахнущий прелой листвой и смолой, закончился внезапно, словно мир отрубили топором. Чаща выплюнула измученную колонну на открытое пространство, под безжалостный удар света. Глаза, привыкшие к зеленому полумраку, резануло до слез. Пришлось щуриться, прикрывать лица ладонями, моргать, прогоняя цветные пятна.
Авангард встал. Замер, как наткнувшись на невидимую стену. Следом остановился центр, потом волна оцепенения докатилась до замыкающих. Лязг железа, скрип рассохшихся осей, шарканье тысяч ног – все звуки умерли в одно мгновение. Остался только шум ветра, гуляющего в сухой траве, да тяжелое, сиплое дыхание армии, загнанной, обезвоженной, дошедшей до предела.
Взору открылась долина Арсуфа. Широкая, пологая чаша, спускающаяся к морю. Справа – рыжие, выжженные холмы, слева – бескрайняя синева, равнодушная к людским страданиям.
Но не пейзаж заставил сердца пропустить удар. Не долгожданный морской бриз.
Там, впереди, заполняя собой горизонт от края до края, стояла Смерть.
Войско Саладина.
Это была не армия. Это был живой океан. Разлившийся, кипящий, сверкающий золотом и сталью поток, затопивший долину. Шатры – тысячи, десятки тысяч шатров – покрывали землю пестрым ковром. Белые, зеленые, желтые, полосатые. Над ними лесом вздымались знамена и штандарты, хлопающие на ветру с звуком, похожим на выстрелы. Копья стояли так густо, что казалось, здесь выросла роща из железа.
Зрелище было величественным и чудовищным. Масштаб увиденного не укладывался в голове. Разум отказывался воспринимать цифры. Казалось, сама земля разверзлась и исторгла из своих недр легионы ада. Сарацины были везде. Конница гарцевала на флангах, поднимая столбы пыли. Пехота стояла несокрушимыми квадратами. Верблюжья кавалерия возвышалась над строем горбатыми горами.
Ветер сменил направление. Подул с востока, от вражеского лагеря. И этот ветер принес не запах угрозы, а нечто гораздо худшее.
Запах изобилия.
Ноздри крестоносцев, привыкшие к смраду гниющих ран, кислого пота и лошадиной мочи, уловили аромат, от которого желудки скрутило болезненным спазмом. Пахло жареным мясом. Бараниной на вертелах, истекающей жиром. Пахло свежим хлебом, кумином, шафраном, кардамоном. Пахло дорогими маслами, которыми умащивали бороды и оружие. Пахло сытостью. Пахло жизнью.
Контраст бил наотмашь. Там – сила, богатство, порядок, свежесть. Здесь, на гребне холма – кучка оборванцев, покрытых коростой грязи, с ржавым оружием, на шатающихся от усталости ногах. Судьба словно смеялась, выставив эти весы: на одной чаше – все золото Востока, на другой – пыль и отчаяние Запада.
В рядах прошел стон. Не крик, а именно стон – тихий, полный безнадежности.
– Матерь Божья… – прошептал кто-то рядом. – Их же как саранчи…
– Нам конец. Нас просто втопчут.
– Посмотрите на их коней… Они свежие. А наши едва стоят.
Паника, липкая, холодная змея, поползла по рядам, проникая под кольчуги, сжимая горло. Люди пятились. Инстинкт вопил: «Беги!». Но бежать было некуда. Сзади – пустыня, убивающая жаждой. Слева – море, по которому не уйти. Впереди – стена. Мышеловка захлопнулась.
Виктор вышел из строя арьергарда. Поднялся на выступ скалы, нависающий над дорогой. Тяжелые сапоги уверенно впечатались в камень. Фигура гиганта замерла. Ни лишнего движения, ни дрожи. Только ветер шевелил грязные, свалявшиеся волосы цвета соломы.
Ледяные глаза скользили по панораме. Взгляд не был затуманен страхом. Зверь внутри не боялся численности. Зверь оценивал условия охоты.
Анализ шел холодно, методично. Дистанция – три полета стрелы. Почва – каменистая, твердая, удобная для упора ноги, но плохая для падения. Солнце – сейчас слепит их, утром будет слепить нас. Плотность вражеского строя – критическая. Коннице там не развернуться. Они будут давить массой. Значит, резня будет тесной. Клинч. Мясорубка. Это хорошо. В тесноте длинные копья бесполезны. В тесноте решает тяжесть клинка и способность терпеть боль.
В центре вражеского стана забили барабаны.
Бум. Бум. Бум.
Звук был низким, утробным. Огромные боевые барабаны, установленные на спинах верблюдов, задавали ритм. Вибрация ощущалась не ушами, а грудной клеткой. Сердце сбивалось, пытаясь подстроиться под этот чужой, гипнотический такт. К барабанам присоединились зурны – пронзительные, визгливые дудки, похожие на вой шакалов. И гул. Гул тысяч глоток, сливающийся в единый рев.
– Аллаху Акбар!
Крик ударил в лицо крестоносцам как физическая волна. Лошади захрапели, начали пятиться, роняя пену. Рыцари хватались за поводья, пытаясь удержать животных, но руки дрожали.
Жан «Крыса», стоящий у подножия скалы, осел на землю. Ноги отказали. Оруженосец обхватил голову руками, закрывая уши, пытаясь спрятаться, исчезнуть, превратиться в камень. Его трясло.
– Нельзя… Нельзя победить… – бормотал Жан, глотая пыль. – Это не люди. Это демоны. Посмотри, их тьма! Мы все умрем! Зачем мы пришли? Зачем⁈
Тень накрыла скулящего парня. Виктор спустился с камня. Медленно. Спокойно. Подошел к Жану. Рывок за шиворот. Ткань затрещала, но выдержала. Оруженосца вздернули на ноги и встряхнули, как мешок с тряпьем. Зубы клацнули.
– Смотри, – голос Виктора прозвучал не громко, но перекрыл рокот барабанов. Это был скрежет гранитных плит. – Глаза открой.
Жан зажмурился еще сильнее.
– Нет! Не хочу! Там смерть!
– Там мясо.
Слово упало тяжело, весомо. Жан приоткрыл один глаз. Увидел лицо своего хозяина. Абсолютно спокойное. Безразличное. Ни тени ужаса. Только легкое, едва заметное расширение зрачков – признак адреналина, но не страха. Признак хищника, почуявшего кровь.
– Много мяса, – повторил Виктор, глядя поверх голов врагов. – Работы хватит надолго.
Эта чудовищная, нечеловеческая логика подействовала на Жана сильнее, чем любая молитва. Если этот гигант видит в бесконечной орде просто «работу», значит, мир еще не рухнул. Значит, есть за что держаться. Жан перестал скулить. Всхлипнул, вытер нос грязным рукавом и кивнул. Часто, подобострастно.
– Мясо… Да. Просто мясо.
Вдоль строя поскакали гонцы. Рыцари в помятых доспехах, с охрипшими голосами.
– Ставить лагерь! Живо! Рвы! Частокол!
– Спинами к морю!
– Защищать обоз!
– Кто побежит – повешу лично!
Началась лихорадочная деятельность. Страх трансформировался в суету. Люди хватались за лопаты, топоры, киркомотыги. Сады Арсуфа, древние оливы и кипарисы, начали падать. Деревья рубили с остервенением, превращая живую красоту в мертвые колья. Звук ударов топоров смешивался с барабанным боем сарацин.
Виктор не брал лопату. У него была другая задача. Он занял позицию на фланге, там, где предполагался стык пехоты и госпитальеров. Сел на землю, скрестив ноги. Фальшион лег на колени.
Нужно проверить лезвие. Каждая зазубрина – это застрявший клинок. Застрявший клинок – это смерть.
Он достал из поясного кошеля кусок промасленной ветоши и точильный брусок.
Вжик. Вжик.
Звук был тихим, ритмичным, успокаивающим. Вокруг бегали люди, таскали бревна, копали землю, ругались, молились. А здесь, в круге отчуждения, царил покой. Виктор стирал с металла пятна ржавчины, полировал кромку. Оружие отвечало холодным блеском. Это был диалог. Безмолвный разговор двух инструментов убийства.
Солнце начало садиться. Огромный красный диск коснулся воды, окрашивая море в цвет венозной крови. Тени удлинились, стали черными, резкими, уродливыми.
На востоке, в стане врага, начали зажигаться огни. Сначала десятки, потом сотни, тысячи. Через час долина превратилась в отражение звездного неба. Море огней. Казалось, что звезды упали на землю, чтобы сжечь неверных. Лагерь Саладина сиял, жил, дышал мощью.
Лагерь крестоносцев тонул во тьме. Костры жечь запретили – берегли дрова, да и не хотели давать лучникам врага ориентиры. Только редкие факелы у шатров командования да тусклые угольки в ямах.
Темнота принесла прохладу, но не облегчение. Напряжение сгустилось настолько, что воздух казался плотным, как вода. Каждый шорох заставлял вздрагивать.
Виктор закончил с мечом. Проверил кромку подушечкой пальца. Кожа лопнула мгновенно, выступила капля крови. Идеально.
Он убрал камень. Поднял голову к небу. Звезд не было видно из-за зарева вражеских костров.
Внутри было пусто. Ни воспоминаний о доме, ни мыслей о Елене. Образ девушки с запахом чабреца отступил. Ей не место здесь. Завтра будет день железа. Завтра будет день гнева.
К Виктору подошел сержант. Старый, с перебитым носом, жующий щепку. Посмотрел на гиганта, на блестящий меч. Сплюнул под ноги.
– Ты, здоровяк.
Виктор не ответил. Просто посмотрел. Снизу вверх.
– Завтра ставлю тебя в первый ряд. К госпитальерам. Они пойдут на прорыв. Нужен кто-то, кто будет ломать древки.
– Я знаю, – голос из темноты.
– Сдохнешь ведь, – сержант сказал это без злобы, просто как факт.
– Многие сдохнут.
Сержант хмыкнул, покачал головой и ушел дальше, проверять посты.
Виктор остался сидеть. Рука коснулась рукояти фальшиона, обмотанной старой кожей. Пальцы привычно нашли выемки. Завтра. Все решится завтра. Либо этот океан схлынет, разбившись о скалу, либо скала рухнет и исчезнет в пучине. Исход безразличен. Главное – процесс. Танец стали. Хруст костей. Забвение в ярости.
Зверь внутри довольно заворчал, предвкушая пир.
Ночь опустилась на Арсуф, последняя ночь для тысяч людей, спящих сейчас на голой земле. Но Виктор не спал. Статуи не спят. Они ждут.
Шатёр командования напоминал раскалённую печь, обтянутую пурпурным шёлком. Воздух внутри стоял плотный, пропитанный запахами, от которых кружилась голова: расплавленный воск свечей, скисшее вино, пот десятков разгорячённых мужчин и тяжёлый, животный дух жареного мяса. Снаружи, за пологом, гудел встревоженный лагерь, но здесь, в эпицентре власти, царила тишина иного рода. Тишина перед прыжком.
Виктор стоял у входа, замерший, словно кариатида, высеченная из гранита. Должность стража внутренних покоев – привилегия, дарованная за бойню в Акре, но сейчас она казалась пыткой скукой. Рука в латной перчатке покоилась на эфесе. Глаза, привыкшие к полумраку, сканировали присутствующих.
Здесь собрались те, кто решал судьбы тысяч. «Боги» войны.
В центре, за массивным дубовым столом, заваленным картами и кубками, возвышалась фигура, заполняющая собой пространство. Ричард Львиное Сердце. Король Англии сидел, широко расставив ноги, занимая, казалось, половину шатра. Рыжая, с проседью, грива волос спутана. На монументальных плечах – лишь лёгкая льняная туника, расстёгнутая на груди, открывающая загорелую кожу и густую рыжую поросль.
Король ел. Нет, жрал.
Огромная рука держала жареную баранью ногу. Зубы с хрустом вгрызались в мясо, отрывая куски. Жир тёк по подбородку, капал на карты, на стол, на грудь. Ричард не вытирал его. Процесс поглощения пищи выглядел устрашающе первобытным. Демонстрация силы. Демонстрация полного пренебрежения к этикету, к опасности, к мнению окружающих. Лев кормится. Шакалы ждут.
Напротив сидел Филипп II Август, король Франции. Полная противоположность. Худой, бледный, с лицом, похожим на маску скорби. Одет в безупречный, несмотря на поход, синий бархат. Один глаз чуть прикрыт – вечное выражение брезгливости. Тонкие пальцы, унизанные перстнями, нервно крутили ножку золотого кубка. Филипп не ел. Вид жира на бороде союзника-соперника вызывал у французского монарха тошноту, которую тот с трудом скрывал.
Вокруг стола, как стая гончих, стояли магистры орденов и бароны. Гарнье де Наплуз, магистр госпитальеров – жилистый, с лицом, изрытым оспой, с горящими фанатичным огнём глазами. Робер де Сабле, магистр тамплиеров – мрачный, похожий на старого волка. Ги де Лузиньян – бывший король Иерусалима, красивый, но пустой, как выеденное яйцо.
– Мы не можем ждать! – кулак Гарнье де Наплуза ударил по столу, заставив кубки подпрыгнуть. – Мои лошади падают. Люди измотаны. Стоять под обстрелом – безумие! Саладин расстреляет нас как мишени в тире, если мы не атакуем первыми!
Ричард оторвался от кости. Медленно прожевал кусок. Громко, со смаком, проглотил. Поднял тяжёлый, свинцовый взгляд на магистра.
– Атакуем? – голос прозвучал низко, рокочуще, как камнепад в горах. – И что дальше, Гарнье? Увязнем в их численности? Потеряем строй? Ты этого хочешь?
– Я хочу честного боя! – госпитальер задыхался от ярости. – Мои братья рвутся в атаку. Они не привыкли быть мишенями для неверных псов!
Ричард швырнул обглоданную кость в угол. Тяжёлый мосол ударился о деревянную стойку с глухим стуком. Виктор даже не моргнул, хотя кость пролетела в дюйме от его шлема.
Король вытер жирные руки о скатерть, оставляя на дорогой ткани бурые разводы.
– Честный бой… – Ричард усмехнулся. Усмешка была страшной, оскаленной. – В аду нет чести, магистр. Там есть только победители и мертвецы. Посмотри на карту.
Огромный палец, покрытый рыжими волосками и шрамами, ткнул в пергамент.
– Мы прижаты к морю. Это наше спасение и наша ловушка. Саладин хочет, чтобы мы разорвали строй. Хочет выманить нас в дюны, где его лёгкая конница искромсает тяжелых рыцарей, как повар капусту. Он ждёт атаки. Он молит своего Аллаха, чтобы мы побежали на него.
В шатре повисла тишина. Слышно было только жужжание мух, кружащих над остатками еды.
– И каков план, брат мой? – голос Филиппа Французского прозвучал тихо, вкрадчиво, как шипение змеи. – Стоять и умирать? Ждать, пока солнце сделает за сарацин их работу?
Ричард повернулся к Филиппу. Взгляд Льва встретился с взглядом Лиса. Искры не полетели, но воздух, казалось, стал холоднее на пару градусов.
– Мы пойдем маршем, – отчеканил Ричард. – Вдоль берега. Плотным строем. Пехота и лучники прикрывают конницу. Госпитальеры – в авангарде. Тамплиеры – в арьергарде. Я возьму центр. Мы будем идти. Медленно. Шаг за шагом. Мы позволим им бить нас. Позволим стрелять. Позволим наскакивать.
– Это самоубийство! – выкрикнул кто-то из баронов. – Быть наковальней под молотом?
– Да! – Ричард рявкнул так, что пламя свечей метнулось в стороны. Он встал. Огромная тень накрыла стол. – Быть наковальней! И ждать, пока молот не треснет! Саладин нервничает. Он видит, что мы не бежим, не рассыпаемся. Он бросит всё, что у него есть, чтобы разбить этот строй. И когда они увязнут… когда они подойдут вплотную, потеряв инерцию разгона… тогда, и только тогда, прозвучат трубы.
Король обвел взглядом присутствующих. Тяжёлым, давящим взглядом, пригибающим головы.
– Общий чардж. Одновременный удар всей тяжелой кавалерии. Смять. Растоптать. Сбросить в море или в пустыню. Но до сигнала трубы – ни шагу из строя. Кто атакует без приказа – предатель. Лично отрублю голову.
Гарнье де Наплуз скрипнул зубами. Желваки на скулах магистра ходили ходуном. Ему, воину, привыкшему лететь на врага с копьем наперевес, приказ «терпеть» казался оскорблением. Но спорить с Ричардом, когда тот в таком состоянии, – значит спорить с ураганом.
– А если они прорвут пехоту? – тихо спросил Робер де Сабле. Голос тамплиера был сухим, деловым. – Пехотинцы измотаны. У них нет воды. Многие едва стоят.
Ричард повернул голову. Взгляд упёрся в Виктора, стоящего у входа.
Король смотрел секунду. Две. Узнавание мелькнуло в серых глазах.
– Пехота выстоит, – сказал Ричард, не отрывая взгляда от стража. – Там есть кому держать стену. Если мясо слабое, его скрепляют железными гвоздями. У нас есть такие гвозди.
Виктор встретил королевский взгляд прямо. Не опустил глаз, как положено простолюдину. Это было нарушением всех норм, но сейчас, в преддверии конца света, нормы не действовали. Два хищника обменялись пониманием. «Ты даешь мне цель, я даю тебе трупы». Контракт, подписанный кровью.
– Вина! – гаркнул Ричард, разрывая зрительный контакт и падая обратно в кресло. Дерево жалобно заскрипело.
Паж, трясущийся от страха мальчишка, подбежал с кувшином. Вино плеснуло в золотой кубок, перелилось через край, красным пятном расплываясь по карте, прямо там, где был нарисован Арсуф. Дурное предзнаменование. Филипп Август брезгливо отодвинулся. Ричард захохотал.
– Смотрите! Земля уже пьяна от крови! Хороший знак!
Совет начал расходиться. Магистры выходили мрачные, злые, обсуждая шёпотом предстоящий ад. Бароны выглядели подавленными. План Ричарда требовал нечеловеческой выдержки, а люди были на пределе.
Виктор оставался на посту, пока шатёр не опустел, оставив внутри только двух королей.
Филипп встал, оправил складки мантии.
– Ты играешь с огнём, Ричард, – тихо сказал француз. – Если строй дрогнет, история запомнит нас как безумцев, приведших христианство на бойню.
– История запомнит победителей, Филипп, – Ричард сделал глоток, не глядя на собеседника. – А победителей не судят. Иди молись. Тебе это идёт больше, чем меч.
Филипп поджал губы, превратившиеся в тонкую белую линию, и вышел, обдав Виктора волной аромата дорогих духов, смешанных с запахом страха.
Ричард остался один.
Огромная фигура в тусклом свете свечей казалась одинокой скалой. Маска уверенности, которую король носил при подчиненных, сползла. Плечи опустились. Лицо, мгновение назад выражавшее ярость и силу, стало усталым, старым. Лев устал.
Король потер виски огромными ладонями.
– Эй, ты, – голос прозвучал глухо.
Виктор сделал шаг вперед. Доспех не звякнул. Движение бесшумное, кошачье.
– Да.
Ричард поднял голову. В глазах стояла тоска. Тоска человека, который знает, что завтра отправит на смерть тысячи тех, кто верит ему.
– Ты был там, в Акре. На казни.
Это был не вопрос. Утверждение.
– Был.
– Ты рубил их. Долго.
– Да.
– Что ты чувствовал?
Вопрос повис в душном воздухе. Странный вопрос от короля к солдату. Но в такие ночи стираются ранги.
Виктор молчал секунду. Анализировал. Правда? Или то, что хочет услышать король?
Зверь не умеет лгать.
– Ничего.
– Ничего? – Ричард прищурился. – Ни жалости? Ни гнева? Ни удовольствия?
– Меч не чувствует, что он режет. Он просто выполняет работу руки.
Ричард хмыкнул. Откинулся на спинку кресла, рассматривая гиганта с новым интересом.
– Меч… – король посмотрел на свои руки. Могучие, способные гнуть подковы. – А я – рука? Или тоже меч в чьей-то длани? Господа? Дьявола?
– Это не имеет значения, – ответ Виктора был простым, пугающе прямым. – Важен лишь удар. Если удар слабый – меч ломается.
Король расхохотался. Коротко, лающе.
– Верно. Чёрт возьми, верно! Если удар слабый – нас сломают. Ступай, солдат. Завтра мне нужна твоя пустота. Там, в строю. Заполни ею бреши, когда другие побегут.
Виктор коротко кивнул. Развернулся через левое плечо – чётко, по-военному.
У выхода его догнал голос короля. Тихий, почти шёпот:
– Как тебя зовут, меч?
– Крид.
– Вера… – Ричард усмехнулся в темноту. – Иронично. У меня нет веры, Крид. Только надежда и ярость. Иди.
Виктор вышел из шатра в ночную прохладу.
Снаружи дышала пустыня. Звезды, наконец пробившиеся сквозь дым, смотрели вниз холодными, равнодушными глазами. Лагерь спал, ворочался, стонал во сне.
Разговор в шатре ничего не изменил внутри. Планы, стратегии, терзания королей – всё это рябь на воде. Суть оставалась прежней. Завтра будет мясорубка.
«Наковальня», – повторил он про себя слово Ричарда.
Хорошо. Он будет наковальней. И пусть молот Саладина бьёт со всей силы. Посмотрим, кто тверже.
Он направился к своей позиции, где у остывающего костра спал Жан, и где ждал фальшион, жаждущий крови. Сцена окончена. Роли розданы. Занавес поднимется с рассветом.
Ночь над Арсуфом не была черной. Багровой. Рваной. Воспаленной, как края гноящейся раны. Отражение тысяч вражеских костров подсвечивало брюхо низких облаков, создавая иллюзию застывшего в небе пожара. Этот дрожащий свет падал на лица спящих, превращая их в маски мучеников, уже готовых к погребению.
