Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 46 страниц)
Вспышка молнии высветила картину: его напарник лежит, а над ним возвышается темная, мокрая фигура с горящими глазами.
Наемник открыл рот, чтобы закричать.
Выстрел. В упор.
Болт вошел в открытый рот, пробил затылок и вышел наружу, унеся с собой крик. Тело покачнулось и рухнуло вниз, прямо в центр зала, к ногам пехотинцев.
ШЛЕП.
Труп упал в костер, разбрасывая угли и искры.
– Сверху! – взвизгнул алхимик.
Поздно.
Виктор спрыгнул.
Полет занял долю секунды. Приземление – тяжелое, жесткое, прямо на плечи одного из алебардистов.
Человек под ним просто сложился. Позвоночник рассыпался в труху. Виктор даже не замедлился. Перекат.
Встать.
Теперь он был внутри. Среди них. В тесном пространстве, заставленном ящиками, бочками и людьми.
– Убить его! – заорал Ринальдо, выхватывая меч.
Четверо оставшихся пехотинцев бросились вперед, выставив алебарды.
Слишком длинное оружие для такой тесноты.
Шаг навстречу. Нырок под лезвие.
Удар кулаком в колено ближайшего врага. Сустав выгнулся в обратную сторону с омерзительным треском. Вой боли.
Перехватить древко его алебарды. Использовать как рычаг. Толкнуть на соседа.
Строй рассыпался.
Теперь это была не битва. Это была работа мясника.
Виктор двигался экономно. Никаких красивых стоек. Только эффективность.
Удар локтем в висок. Хруст.
Удар сапогом в пах. Стон.
Захват за горло, сжатие, хрип, тишина.
Один из наемников, огромный детина со шрамом, сумел нанести удар мечом. Клинок разрубил мокрый плащ, вошел в плечо Виктора, лязгнув о кость.
Наемник ухмыльнулся. Попал.
Виктор даже не поморщился. Он посмотрел на рану, потом на наемника.
– Моя очередь.
Рука Виктора перехватила лезвие меча (собственная кровь послужила смазкой). Рывок на себя. Наемник, не ожидавший такой силы, полетел вперед.
Встречный удар головой. Лоб в лицо.
Нос наемника вошел внутрь черепа. Он упал, дергаясь в конвульсиях.
Алхимик Джованни, видя, как его охрану разбирают на запчасти, схватил со стола большую пузатую колбу.
– Гори в аду! – визгнул он и швырнул сосуд.
Виктор среагировал мгновенно. Он подхватил падающего (еще живого) наемника со сломанным носом и выставил его как щит.
Колба разбилась о спину солдата.
«Дыхание Дракона».
Жидкость вспыхнула мгновенно, несмотря на сырость. Зеленое, химическое пламя охватило несчастного. Он закричал – страшно, пронзительно. Запахло паленой плотью.
Виктор швырнул горящее тело в сторону алхимика.
Джованни попытался отскочить, но поскользнулся на грязи. Живой факел упал на него, поджигая его плащ, его бороду, его сумку с порошками.
– А-а-а!
Алхимик превратился в огненный шар. Он катался по полу, визжа, взрываясь мелкими хлопками (лопались склянки на поясе).
Остался один. Капитан Ринальдо.
Он стоял у дальней стены, прижавшись спиной к камням. Его меч дрожал. Его глаза были расширены до предела. Он видел, как за минуту его лучший отряд превратился в груду ломаного мяса. А посреди этого ада стоял человек, выдергивающий меч из собственного плеча, как занозу.
Рана на плече Виктора уже не кровила. Края плоти стягивались.
Виктор шагнул к капитану. Медленно. Перешагивая через трупы.
– Стой! – голос Ринальдо сорвался на фальцет. – Я сдамся! Я все скажу! Кто заказал! Сколько заплатили!
– Я знаю, кто. И знаю, сколько.
Виктор выбил меч из руки капитана небрежным взмахом. Схватил его за грудки, поднял и впечатал в стену. Ноги Ринальдо повисли в воздухе.
– Ты… ты не убьешь меня? – в глазах наемника блеснула надежда. – Я нужен тебе живым? Как свидетель?
Виктор приблизил лицо. Его глаза были холодными, как ледники Норвегии.
– Свидетели поют песни. А мне нужна тишина. Но мне нужен и гонец.
– Что?..
– Ты пойдешь в Рим, Ринальдо. Ты войдешь в Ватикан. Ты найдешь кардинала Орсини.
– Я… я скажу ему…
– Ты ничего ему не скажешь.
Виктор достал кинжал. Тот самый, мифриловый стилет Валерия, взятый как трофей.
– Ты ему покажешь.
Ринальдо понял. Он открыл рот, чтобы закричать, но жесткая рука сжала его челюсть.
Лезвие блеснуло в свете догорающего алхимика.
Движения были быстрыми, хирургически точными.
Взмах. Кровь. Отрезанный язык шлепнулся в грязь.
– Мммм!
Еще движение. Острие к глазам.
– Не закрывай глаза, Ринальдо. Смотри. Это последнее, что ты увидишь. Мое лицо. Запомни его. И неси этот образ в темноте.
Укол. Один. Второй.
Темнота накрыла капитана навсегда.
Виктор разжал руку. Слепой, немой, захлебывающийся кровью человек сполз по стене, сворачиваясь в клубок. Он был жив. И он будет жить долго. Достаточно долго, чтобы добраться до Рима и стать живым воплощением ужаса.
Виктор вытер стилет о плащ капитана.
Вокруг станции бушевала гроза. Дождь заливал огонь на теле алхимика, превращая его в шипящий пар. Смывал кровь с камней.
Все кончено. Засада уничтожена.
Виктор вышел из руин на дорогу.
Вода приятно холодила кожу. Рана на плече почти затянулась, оставив лишь ноющую тупую боль.
Впереди, во тьме, угадывались огни Вечного Города. Рим. Гнездо гадюки.
Они думали остановить лавину забором из гнилых досок.
Виктор поправил плащ, проверил, на месте ли алмазы и стилет.
Шаг. Еще шаг.
Ритм движения восстановился. Тяжелая, неотвратимая поступь судьбы.
За спиной, в развалинах, выл и скулил капитан Ринальдо, ползая в темноте на ощупь. Его послание уже начало свой путь. Страх придет в Рим раньше Виктора.
А следом придет тишина.
Начало июня 1194 года. Вилла «Tuscolana». Пригород Рима. Ночь.
Рим спал, укрытый одеялом дождя, но на вилле кардинала Орсини, Камерария Святой Церкви, ночь была ярче дня. Вилла, стоящая на холме Фраскати, сияла огнями сотен факелов, бросая вызов грозе. Стены из белого травертина дрожали не от грома, а от музыки. Лютни, виолы, смех куртизанок и звон золотой посуды – симфония разложения, которую здесь называли «скромным ужином».
Внутри главного зала пахло жареным вепрем, розовым маслом и лицемерием.
Кардинал Орсини, тучный мужчина с лицом, лоснящимся от жира, восседал во главе стола. Его пурпурная мантия была расстегнута, обнажая шелковую рубашку, на которой уже расплывалось пятно от соуса. Пальцы, похожие на сардельки, унизанные перстнями с мощами святых, раздирали перепелку.
– Еще вина! – рыкнул он, и слуга тут же поднес кувшин. – И пусть музыканты играют громче! Гром заглушает мысли о вечном.
Гости – римская знать, банкиры, продажные епископы – рассмеялись. Им нравилось, когда Камерарий шутил. Его шутки стоили дорого.
У дверей стояли швейцарцы. Гвардия. Элита в желто-синих камзолах поверх стальных кирас. Алебарды блестели, лица были каменными. Они охраняли покой наместников Бога.
Никто не услышал, как умерла стража у внешних ворот. Гром был слишком громким.
Звук, который заставил музыку смолкнуть, был другим.
БАМ.
Это не был стук. Это был удар тарана.
Массивные дубовые двери главного входа, украшенные бронзовыми барельефами ангелов, выгнулись внутрь.
Гости замерли. Виола взвизгнула и затихла.
БАМ.
Дерево треснуло. Бронзовый засов, толщиной в руку, лопнул с визгом.
Створки распахнулись, ударившись о стены.
В зал ворвался ветер, дождь и запах мокрой псины. Факелы затрепетали, тени метнулись по стенам, превращаясь в чудовищ.
На пороге стоял человек.
Высокий. Плечи закрывали проем. Черный плащ пропитан водой и грязью, с краев капала красная жижа. Капюшон откинут. Лицо – спокойное, серое, как могильная плита. Глаза не отражали света свечей.
В руке – ничего. Пустые ладони.
Кардинал Орсини подавился перепелкой. Кусок мяса застрял в горле.
– Кто… кха… кто пустил⁈ Стража! Взять его!
Капитан швейцарцев, стоявший у колонны, мгновенно оценил угрозу.
– К оружию! Защищать Его Высокопреосвященство!
Шестеро гвардейцев двинулись на чужака, опустив алебарды в боевое положение. Стена пик.
Виктор шагнул навстречу.
Никакой спешки. Никакой суеты.
Первый гвардеец сделал выпад, целясь в грудь. Классический удар, способный пробить кольчугу.
Виктор не уклонился. Шаг влево. Минимальное движение. Древко алебарды скользнуло по мокрому плащу.
Левая рука перехватила древко.
Рывок.
Гвардеец, державший оружие двумя руками, полетел вперед, как кукла. Навстречу правому кулаку.
Удар пришелся в шлем. Сталь смялась, вогнувшись внутрь. Звук был похож на удар молота по ведру с мокрой глиной. Солдат рухнул, из-под забрала брызнула кровь.
Остальные пятеро дрогнули, но строй не сломали. Дисциплина.
– Рубите его! – визжал капитан.
Две алебарды опустились одновременно. Сверху вниз.
Виктор поднял руки. Не защищаться. Атаковать.
Он поймал оба лезвия ладонями. Сжал металл. Кожа на ладонях лопнула, но кости выдержали.
Рывок в стороны.
Сила была такова, что древки вырвало из рук нападавших. Гвардейцы по инерции столкнулись лбами.
Виктор отбросил оружие.
Прямой удар ногой в грудь ближайшего швейцарца.
Треск ломаемой грудины перекрыл шум дождя. Кираса вмялась до позвоночника. Тело отлетело на пять метров, сбив стол с закусками. Жареный вепрь и солдат смешались в кучу на полу.
Зал наполнился визгом. Женщины падали в обморок, мужчины лезли под столы. Кто-то пытался бежать к черному ходу.
Капитан гвардии, видя, что его людей убивают как детей, выхватил двуручный меч.
– Die, Monster!
Он был мастером. Удар был быстрым, профессиональным, нацеленным в шею.
Виктор нырнул под клинок.
Апперкот.
Кулак снизу вверх. В челюсть.
Голова капитана запрокинулась под неестественным углом. Шея сломалась с сухим щелчком. Шлем слетел, покатившись по мрамору.
Все кончилось за десять секунд. Элита Ватикана лежала на полу, превращенная в груду металла и мяса.
Виктор отряхнул руки. Кровь капала с костяшек, смешиваясь с дождевой водой.
Он посмотрел на стол.
Кардинал Орсини пытался встать. Ноги не слушались. Он опрокинул кубок, и красное вино растеклось по белой скатерти, как предзнаменование.
– Ты… – сипел он. – Ты тот самый… Из донесений…
Виктор подошел к столу. Спокойно. Не обращая внимания на визжащих гостей.
Он взял со стола льняную салфетку. Вытер руки. Бросил окровавленную тряпку в салатницу.
– Орден Святого Георгия задолжал мне покой, Орсини. Я пришел за процентами.
– Бери все! – кардинал сорвал с шеи золотую цепь с крестом, усыпанным изумрудами. Стянул перстни. – Золото! В подвале сундуки! Я выпишу индульгенцию! Отпущу все грехи, прошлые и будущие!
Виктор обошел стол.
Орсини попятился, сбив стул. Уперся спиной в огромную дубовую бочку с вином, стоявшую у стены для удобства гостей. Бочка была открыта, в ней плавал черпак.
– Грехи отпускает Бог. А я их наказываю.
– Я… я человек Церкви! Моя кровь священна! Если ты прольешь хоть каплю…
– Я не пролью ни капли твоей крови, кардинал. Обещаю.
Рука Виктора метнулась вперед. Схватила Орсини за горло. Сжала жирную шею, перекрывая вопль.
Вторая рука перехватила пояс кардинала.
Рывок вверх.
Туша весом в полтора центнера взмыла в воздух с легкостью пушинки.
Орсини болтал ногами, его лицо побагровело, глаза вылезали из орбит. Он видел свое отражение в темной поверхности вина в бочке.
– In vino veritas, – прошептал Виктор.
И опустил кардинала в бочку.
Головой вниз.
Всплеск. Красные брызги полетели на стены, на гобелены, на икону Богоматери.
Орсини был слишком толстым, чтобы выбраться. Он застрял плечами в горловине. Его ноги в шелковых чулках и туфлях с пряжками дрыгались в воздухе, выбивая чечетку смерти.
Бульканье. Глухое, утробное.
Виктор стоял рядом, положив руку на дрыгающуюся ногу кардинала. Держал. Не давал перевернуться.
Минута.
Дрыганье стало слабее. Потом судорожным.
Потом ноги замерли.
Камерарий Святой Церкви утонул в лучшем бургундском урожая 1180 года. Смерть, достойная его жизни.
Виктор отпустил ногу. Тело обмякло, оставшись торчать из бочки нелепым поплавком.
Тишина в зале была абсолютной. Гости, спрятавшиеся по углам, боялись дышать. Они видели казнь. Они видели лицо палача.
Виктор медленно повернулся к залу.
Двадцать человек. Мужчины, женщины. Свидетели.
Они видели шрамы, которые исчезают. Они видели силу, которой не бывает у людей. Они запомнили.
А память должна умереть.
Виктор подошел к главным дверям.
Поднял с пола тяжелый бронзовый засов, выбитый при входе. Вставил его в пазы, заклинив намертво. Согнул металл голыми руками, чтобы нельзя было открыть.
Подошел к боковым дверям. Запер на ключ, торчащий в замке. Ключ сломал.
Гости начали понимать. Шепот перерос в панику.
– Нет… Пожалуйста… Мы будем молчать!
– У меня дети!
– Возьми мои драгоценности!
Виктор поднял с пола меч мертвого капитана. Тяжелый двуручник. Баланс смещен к острию. Хорошая сталь.
– Вы не будете молчать, – голос был ровным, без злобы. – Люди не умеют молчать. Страх заставляет говорить. А мне нужна тишина.
Он двинулся к толпе.
Свечи в канделябрах догорали. Тени удлинялись.
Первый удар прервал мольбу молодого графа. Голова скатилась по мрамору.
Женский визг разрезал воздух.
Виктор не испытывал удовольствия. Не было садизма. Это была работа. Уборка. Как стереть пыль с полки. Как сжечь зараженную одежду.
Tabula Rasa.
Чистый лист.
Меч взлетал и падал. Методично. Ритмично.
Кровь заливала мозаику, смешиваясь с разлитым вином, образуя причудливые узоры.
Через пять минут в зале не осталось никого, кто мог бы дышать.
Виктор опустил меч. Лезвие затупилось о кости.
Осмотреться.
Тела. Опрокинутая мебель. Кардинал, торчащий из бочки.
Картина Босха во плоти.
Подойти к камину. Взять горящее полено.
Бросить его на штору.
Ткань вспыхнула. Огонь побежал вверх, к деревянному потолку.
Вилла сгорит. Дождь снаружи не спасет то, что горит изнутри. Крыша рухнет. Тела обгорят до неузнаваемости. Никто не поймет, что произошло. Пожар во время грозы. Удар молнии. Несчастный случай.
Смерть Камерария спишут на гнев Божий.
Виктор подошел к окну. Выбил раму ударом ноги.
Свежий воздух ворвался внутрь, раздувая пламя.
Прыжок в темноту. В сад. Под дождь.
Вода смывала кровь с лица, с рук, с одежды.
Вилла за спиной уже начинала гудеть. Огонь пожирал свидетелей.
Виктор не обернулся. Он шел к воротам, перешагивая через трупы внешней охраны.
Рим был близко. Его огни мерцали сквозь пелену дождя.
Там, в лабиринте дворцов и катакомб, оставалось еще одно дело. Последнее. Сердце змеи. Лаборатория.
А потом – старик в соборе.
Ночь только начиналась. И она будет долгой.
Середина июня 1194 года. Рим. Подземелья Латеранского дворца.
Рим стоит на костях. Это знают все. Но лишь немногие знают, что под слоем костей мучеников и цезарей лежит слой гнилой, черной алхимии. Латеранский дворец, резиденция наместников Бога, давил на землю своей святостью, но подвалы его уходили корнями в языческую тьму, в катакомбы времен Нерона, где раньше приносили жертвы Митре, а теперь – во имя спасения человечества.
Спуск был долгим. Винтовая лестница, скрытая за алтарем в личной часовне Папы, вела не в чистилище, а прямиком в ад. Воздух здесь менялся с каждым пролетом. Запах ладана и воска уступал место ароматам формалина, серы, жженой ртути и застарелого, въевшегося в камень страха.
Темнота внизу была живой. Она дышала сквозняками, шептала капающей водой.
Факел в руке не разгонял мрак, а лишь очерчивал границы кошмара.
Коридор закончился массивной железной дверью. Без замочной скважины. Без ручек. Только барельеф: Святой Георгий, пронзающий змея. Но змей здесь не умирал. Змей обвивал копье, становясь с ним единым целым. Символ Ордена в его истинном виде.
Вход открывался не ключом. Словом. Паролем, выбитым из капитана Ринальдо на Аппиевой дороге вместе с зубами.
– Venom est veritas. (Яд есть истина).
Голос отразился от сводов.
Каменная кладка дрогнула. Механизм, скрытый в толще стен, заскрежетал цепями и противовесами. Дверь поползла в сторону, открывая зев лаборатории.
Шаг внутрь.
Свет ударил по глазам. Яркий, неестественный свет сотен ламп, заправленных очищенным маслом.
Зал был огромен. Бывшая цистерна для воды, переоборудованная в цех.
Вдоль стен стояли ряды стеклянных цилиндров в человеческий рост. Внутри, в мутной зеленоватой жидкости, плавали… заготовки. Тела. Некоторые с лишними конечностями. Другие с вживленными металлическими пластинами. Неудачные черновики.
В центре зала – операционные столы. Кожаные ремни, желоба для стока крови, наборы хирургических инструментов, больше похожих на пыточные орудия.
И дети.
Десятка два. Мальчики и девочки. Возраст от семи до двенадцати. Одетые в белые туники. С выбритыми головами, на которых виднелись свежие шрамы от трепанации.
Они не играли. Они тренировались.
Беззвучно. С жуткой, нечеловеческой координацией. Две девочки, лет десяти, фехтовали на настоящих рапирах. Скорость движений была такой, что клинки сливались в серебряный веер. Мальчик в углу собирал сложный арбалетный механизм с завязанными глазами.
Смотрители – люди в серых балахонах и кожаных фартуках – ходили между ними, делая пометки в блокнотах.
Появление чужака заметили не сразу. Грохот двери перекрыл шум вентиляционных мехов.
Первым обернулся главный Магистр. Высокий, сухой старик с лицом, изъеденным кислотными ожогами. Сильвиус. Архитектор душ. Создатель Валерия.
Он стоял у стола, препарируя живую собаку, демонстрируя ученикам работу сердца.
Глаза Магистра расширились. Он узнал.
– Объект «Альфа», – прошептал он, и в его голосе не было страха, только научный восторг. – Ты пришел сам. Великолепно. Мы ждали образцы тканей, а получили весь экземпляр.
Сильвиус хлопнул в ладоши. Сухой, резкий звук.
– Урок окончен, дети. Экзамен. Убить.
Реакция была мгновенной.
Двадцать пар глаз повернулись к двери. В них не было детства. В них не было души. Зрачки расширены – действие белладонны. Радужка серая, выцветшая.
Дети бросили учебные снаряды. В руках появились стилеты, скальпели, заточенные спицы.
Это были не дети. Это были маленькие Валерии. Еще не совершенные, но уже смертоносные. Стая пираний.
– Взять его. Целым не нужен. Нужен мозг и сердце.
Маленькая девочка, та, что фехтовала, метнулась первой.
Рывок.
Она преодолела десять метров за секунду. Прыжок. Клинок нацелен в глаз.
Инстинкты взвыли, требуя остановить угрозу. Но разум на долю секунды дал сбой. Бить ребенка?
Эта заминка стоила крови.
Стилет чиркнул по щеке, рассекая кожу до кости.
Боль отрезвила. Это не ребенок. Это оружие. Биологический дрон.
Перехватить тонкую руку в воздухе. Кости хрупкие, птичьи.
Рывок.
Девочка не закричала. Она извернулась в захвате, пытаясь укусить руку зубами. Зубы подпилены. Острые, как у акулы.
Ударить.
Нельзя сдерживаться. Сдерживание – смерть.
Бросок об пол. Камень встретил маленькое тело с глухим стуком. Хруст. Девочка замерла сломанной куклой.
Остальные набросились скопом.
Это был кошмар. Волна белых туник, мелькание стали, сопение и лязг зубов. Они лезли по ногам, прыгали на спину, резали сухожилия, кололи в бока.
Виктор превратился в вихрь.
Удар кулаком. Мальчик отлетает, грудная клетка вдавлена.
Взмах локтем назад. Череп трескается.
Пинок. Тело летит в стеклянный цилиндр, разбивая его. Зеленая жижа и мертвый мутант вываливаются на пол.
Кровь брызгала на стены, на халаты алхимиков, на операционные столы. Кровь была красной, горячей, человеческой. Но проливать ее приходилось как воду.
Магистр Сильвиус наблюдал, стоя на возвышении. Он записывал.
– Интересно… Регенерация компенсирует множественные порезы… Болевой порог завышен… Эффективность уничтожения мелких целей – 98%…
Виктор стряхнул с себя двоих «учеников», вцепившихся в плащ.
Рывок к столу с инструментами.
Схватить тяжелую костяную пилу.
Взмах.
Теперь дистанция.
Пила рассекла воздух, снося головы нападавшим. Страшная жатва. Колосья жизни срезались под корень.
Через минуту все было кончено.
Белые туники стали красными. Пол был усеян маленькими телами. Кто-то еще шевелился, скуля. Кто-то пытался ползти, оставляя кровавый след.
В зале стало тихо. Только капала кровь и гудели лампы.
Виктор стоял посреди бойни. Дыхание тяжелое. Руки дрожали. Не от усталости. От омерзения.
Он поднял взгляд на Магистра.
Сильвиус перестал писать. Он улыбался.
– Потрясающе. Ты уничтожил годы работы за мгновения. Ты понимаешь, что ты сделал? Это было будущее Ордена. Защитники веры.
– Это были калеки, – голос Виктора звучал как скрежет камней. – Ты отнял у них жизнь еще до того, как я их убил.
Шаг к возвышению.
Алхимики-ассистенты попятились, прячась за спину шефа.
– Ты думаешь, ты победишь? – Сильвиус потянул рычаг на стене. – Наука всегда имеет запасной план.
Стена за спиной Магистра поехала вверх.
Из темноты ниши шагнуло Нечто.
Не человек. Голем. Сшитый из кусков тел, огромный, раздутый стероидами и темной магией. Кожа серая, грубая, скрепленная скобами. Вместо левой руки – массивный клинок. Вместо лица – железная маска. Глаза мутные, бессмысленные.
«Проект Голиаф».
– Убей, – скомандовал Сильвиус.
Голем заревел. Звук, похожий на рев быка, которому перерезают глотку. Земля дрогнула под его шагами.
Виктор отбросил пилу. Бесполезно против такой туши.
Голем замахнулся клинком-рукой. Удар, способный разрубить лошадь.
Кувырок вперед. Лезвие высекло искры из пола там, где секунду назад была голова.
Встать.
Удар кулаком в живот монстра. Как бить стену, обтянутую сырой кожей. Голем даже не пошатнулся.
Ответный удар здоровой рукой. Кулак размером с пивную бочку врезался в бок Виктора.
Ребра треснули. Дыхание выбило. Полет через весь зал.
Удар о стену. Сползти вниз.
Боль. Настоящая, ослепляющая боль. Регенерация запустилась, сращивая кости, но на это нужно время. А времени нет.
Голем шел следом. Медленно. Неотвратимо.
Взгляд заметался по залу. Оружие? Нет. Хитрость? Нет.
Взгляд зацепился за стеллажи в дальнем углу. Бочки. Помеченные красным черепом.
«Ингредиенты». Основа для «Дыхания Дракона». Нафта. Селитра. Спирт.
Голем занес клинок для добивания.
Рывок из последних сил. Проскользнуть между ног монстра.
Услышать, как лезвие крушит камень за спиной.
Бег к стеллажам.
Алхимики поняли замысел.
– Нет! – закричал Сильвиус. – Остановите его! Там запасы на год!
Виктор врезался плечом в стеллаж. Дерево затрещало. Тяжелые бочки посыпались вниз, раскалываясь, заливая пол маслянистой жидкостью. Запахло резко, удушливо.
Голем развернулся. Он был тупым. Он видел цель, но не видел опасности под ногами.
Виктор выхватил с пояса огниво. Или нет… Проще.
Сорвать со стены факел.
Сильвиус побелел.
– Ты похоронишь нас всех! Своды не выдержат! Над нами дворец!
– Дворец построят новый. А эту яму нужно засыпать.
Виктор посмотрел на Голема, шлепающего по луже нафты. На тела детей. На безумного старика.
– Ignis purgat. (Огонь очищает).
Бросок факела.
Пламя коснулось жидкости.
Взрыв не был мгновенным. Сначала был вдох – воздух всосало в эпицентр. А потом – выдох Ада.
Стена огня взметнулась до потолка. Бочки детонировали одна за другой.
БАБАХ! БАБАХ!
Голем вспыхнул как сухая ветка. Рев боли перекрыл грохот. Монстр метался, разбрасывая горящую смесь, поджигая все вокруг.
Алхимики горели. Сильвиус пытался бежать к потайному выходу, но взрывная волна швырнула его в чан с кислотой.
Виктор бежал к выходу. К железной двери.
Позади рушился мир. Температура скакнула до плавильной печи.
Опорные колонны, охваченные пламенем и ударами взрывов, начали трескаться. Потолок – пол Латеранского дворца – пошел трещинами. Камни весом в тонны начали падать вниз.
Дверь.
Механизм поврежден взрывом. Створка заклинила наполовину.
Щель узкая.
Протиснуться. Плащ горит. Кожа на спине пузырится от жара.
Рывок наружу. В коридор.
Взрыв за спиной выбил дверь окончательно, впечатав ее в противоположную стену коридора, едва не размазав Виктора.
Облако пыли, дыма и огня вырвалось следом, как язык дракона.
Бежать. Вверх по лестнице.
Земля тряслась. Стены коридора ходили ходуном. Весь подземный комплекс складывался внутрь, как карточный домик.
Лестница рушилась. Ступени уходили из-под ног.
Прыгать через пролеты. Цепляться за перила. Подтягиваться.
Грохот снизу был таким, что казалось, раскололась планета. Лаборатория, Магистр, мертвые дети, голем – все превращалось в слоеный пирог из камня и пепла.
Выход в часовню.
Пол часовни вздыбился и треснул. Мраморные плиты разошлись. Золотой подсвечник упал, покатившись по наклонной плоскости.
Виктор вывалился в неф. Грязный, окровавленный, дымящийся.
Снаружи, в Риме, люди, наверное, думали, что началось землетрясение.
Он лежал на полу, глядя в потолок, где лики святых смотрели на него с укоризной.
Под ним, глубоко в земле, умирала тайна Ордена. Сердце змеи остановилось. Больше не будет «Валериев». Цепочка прервана.
Медленно встать. Регенерация боролась с ожогами, стягивая кожу, причиняя зудящую боль.
Отряхнуть пепел с колен. Пепел, в котором смешались дерево, бумага и кости детей.
Это был самый тяжелый грех. Но и самый необходимый.
Выход из дворца. Никто не остановит. Стража в панике бегала по двору, крича о землетрясении.
Виктор прошел сквозь хаос, как призрак.
Осталось последнее.
Собор Святого Петра. И старик, который ждет.
Рассвет уже красил небо в цвет запекшейся крови.
Идти было тяжело. Ноги налились свинцом. Душа… если она была… весила еще больше.
Но путь должен быть завершен.
Tabula Rasa почти чиста. Осталась одна клякса.
На запад. Через Тибр. К Ватиканскому холму.
Тишина следовала за ним по пятам.
Рассвет. Собор Святого Петра (Старая Базилика). Ватиканский холм.
Рим просыпался под звон колоколов, но этот звон был тревожным, надтреснутым. Город гудел, как разворошенный палкой муравейник: пожар на вилле Орсини, подземные толчки в Латеранском дворце, выпотрошенные тела на Аппиевой дороге. Страх, липкий и холодный, полз по брусчатке улиц вместе с утренним туманом с Тибра, проникая в спальни и церкви.
Но здесь, на Ватиканском холме, в тени древней Базилики Константина, царил покой. Мертвый, величественный покой.
Старый собор, возведенный на костях Апостола девять веков назад, давил своей массой. Его деревянная крыша скрипела на ветру, золотые мозаики на фасаде выцвели от времени и дождей, а широкие мраморные ступени были стерты до углублений миллионами коленей паломников. Это было место не для триумфа. Это было место для смирения и финала.
Фигура, поднимающаяся по ступеням, не выглядела смиренной.
Плащ превратился в лохмотья, пропитанные гарью, чужой кровью и химической вонью разрушенной лаборатории. Сапоги оставляли грязные, влажные следы на священном камне. Кожа на лице и руках была красной, воспаленной, местами покрытой черной коркой ожогов, но под этой коркой уже бугрилась, формируясь заново, чистая, молодая плоть.
Стража у входа – двое сонных алебардистов в помятых кирасах – даже не шелохнулась. Они смотрели сквозь пришедшего. Возможно, приняли за нищего, пострадавшего в ночных пожарах. Или аура смерти, исходящая от странника, была настолько плотной, что инстинкт самосохранения приказал им ослепнуть и онеметь.
Толчок тяжелой двери.
Внутри пахло ладаном, старым, рассохшимся деревом и сыростью склепа. Огромный пятинефный зал уходил в полумрак, пронзаемый косыми, пыльными лучами света, бьющими из верхних окон. В этих столбах света танцевали пылинки – словно души забытых грешников, не нашедшие покоя.
Шаги эхом отражались от колонн, украденных императорами из языческих храмов для строительства дома Господня.
В соборе было пусто. Утренняя месса еще не началась. Лишь где-то в боковом приделе сгорбленная старуха мыла пол, шаркая мокрой тряпкой по плитам.
Цель была впереди. У самой Исповедальни Святого Петра, над местом погребения Первого Папы.
Там, на простой деревянной скамье, сидел человек.
Он был стар. Настолько стар, что казалось, кожа – это желтый пергамент, натянутый прямо на череп. Белая мантия Великого Магистра Ордена Святого Георгия висела на нем, как саван на скелете. Руки, сухие и узловатые, перевитые синими венами, сжимали простой деревянный крест.
Он не молился. Он ждал.
Виктор остановился в десяти шагах.
Магистр поднял голову. Его глаза были молочно-белыми. Слепыми. Но он видел. Видел больше, чем зрячие, опираясь на иное зрение.
– Venisti tandem, – голос старика был похож на шелест сухих осенних листьев, гонимых ветром по камням. (Наконец-то ты пришел).
– Ты знал, что я приду.
– Я знал это с 1099 года. Когда увидел тебя под стенами Иерусалима, в пыли и крови сарацинов. Ты тогда был моложе. Или мне так казалось. Твои волосы сияли на солнце как золото, а глаза были холоднее льда.
Старик закашлялся. Сухой, лающий кашель эхом разнесся по пустой базилике, потревожив голубей под стропилами.
– Сильвиус мертв? – спросил Магистр, отдышавшись и вытирая губы платком.
– Все мертвы. Сильвиус. Ученики. Голем. Орсини. Ринальдо. Лоренцо.
– Хорошо.
Это слово повисло в воздухе, тяжелое, как могильная плита.
Виктор сделал шаг вперед. Рука инстинктивно легла на рукоять меча, но тут же опустилась. Меч здесь не нужен. Сталь бессильна против времени.
– Хорошо? – переспросил он, и голос прозвучал глухо. – Ты создал эту сеть. Ты потратил век, чтобы охотиться на меня. Ты вырастил чудовищ, чтобы убить одно чудовище.
– Не чтобы охотиться, сын мой. Чтобы наблюдать. И чтобы сдерживать.
Магистр попытался встать, опираясь на посох из полированного эбена. Ноги дрожали, отказываясь держать вес иссохшего тела.
– Мир – это весы, – прошептал он, устремив незрячий взор сквозь Виктора. – На одной чаше – порядок, смерть, закон, неизбежность конца. На другой – хаос, жизнь, аномалия. Ты – аномалия. Ты – ошибка Творения. Существо, которое отказалось умирать. Если бы о тебе узнали люди… настоящий хаос поглотил бы мир. Короли искали бы твоей крови, чтобы стать бессмертными. Церковь рухнула бы, ибо ты – живое доказательство того, что душа может быть прикована к телу навечно без Божьей воли.
– Поэтому вы пытались меня убить?
– Мы пытались сохранить баланс. Но теперь… – старик обвел дрожащей рукой пустой храм. – Теперь весы сломаны. Ты сжег архив. Ты убил исполнителей. Ты стер память.
– Я стер себя.
– Tabula Rasa, – кивнул Магистр, и тень улыбки коснулась тонких губ. – Чистая доска. Ты хочешь начать сначала? Без груза прошлого? Без шепота за спиной?
– Я хочу тишины.
Виктор подошел вплотную. Запах гари и крови от его одежды смешался с запахом ладана и старости.
– Тишина стоит дорого, – старик улыбнулся беззубым ртом. – Ты заплатил за нее кровью сотен. Моих детей. Моих братьев. Но я прощаю тебя. Не как священник, ибо у меня нет власти над такими, как ты. Как старик, который устал нести эту тайну в одиночку.
Магистр коснулся рукой груди Виктора. Там, под обгоревшей, грязной рубахой, билось сердце. Ровно. Мощно. Раз в секунду. Удар молота по наковальне вечности.
– Я последний, – тихо сказал старик. – Последний, кто знает твое имя. Кто помнит твое лицо. Кто знает, что за ангельской внешностью скрывается бездна. Пока я дышу – легенда жива. Пока мое сердце бьется – ты уязвим.
Он разжал пальцы. Посох с сухим стуком упал на мраморный пол.
