Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 46 страниц)

Дуэль взглядов длилась несколько секунд. Вечность.

Затем Доминик едва заметно кивнул. Это не было приветствием. Это было обещание. «Игра принята».

Инквизитор развернулся и, сопровождаемый своей свитой, исчез в арке ворот. Черная тень растворилась, оставив после себя лишь ощущение холода.

– Опасные друзья у тебя, Виктор, – раздался голос рядом.

Харальд. Капитан подошел неслышно, как и полагается старому волку.

– Друзей выбирают, капитан. Враги выбирают нас сами.

– Доминик – не просто враг. Это цепной пес Рима. Он не лает, он сразу рвет горло. Если он на тебя смотрит – значит, уже копает могилу.

– Пусть копает. Земля мерзлая, мозоли натрет.

Харальд хмыкнул, глядя на то место, где только что стоял инквизитор.

– У тебя есть золото, я слышал звон. Нарсес платит щедро?

– Достаточно, чтобы угостить братьев вином. Хорошим вином, а не той мочой, что нам дают интенданты.

Лицо капитана прояснилось. Золото и вино – универсальный язык, понятный любому варягу.

– Это правильная мысль. Купишь парням выпивку – они за тебя в огонь пойдут. А тебе, похоже, скоро понадобится много людей, готовых идти в огонь.

– Тогда идем. Таверна открыта?

– Для нас она открыта всегда.

Путь в казарменную столовую, которая по совместительству служила таверной для гвардии, был коротким. Виктор шел, чувствуя, как меняется отношение вокруг. Вчера он был новичком, выскочкой, победившим чемпиона. Сегодня он был «своим». Тем, кто приносит удачу и деньги. Тем, кто решает проблемы.

В столовой пахло хлебом и чесноком. Длинные столы были заняты гвардейцами, доедающими завтрак.

Виктор вышел на середину зала. Разговоры стихли. Сотни глаз устремились на него.

Рука развязала мешочек на поясе. Золотой иперпир, блеснув в луче света, падающем из узкого окна, взлетел в воздух и со звоном упал на стол перед трактирщиком-греком.

– Всем вина! – голос прогремел под сводами, перекрывая шум. – Лучшего, что есть в подвале! За упокой души раба божьего Феофила! Пусть земля ему будет пухом… или навозом, как повезет!

Зал взорвался.

– Слава Виктору!

– Слава Варягу!

– Чтоб я так жил!

Крики, свист, стук кубков о столы. Люди вскакивали, хлопали по плечам. Мгновенная, пьянящая волна обожания. Дешевого, купленного за золото, но оттого не менее приятного.

Виктор сел за крайний стол. Ему тут же поднесли кувшин.

Первый глоток. Вино было густым, терпким, с привкусом граната. Оно грело кровь.

Вокруг шумели, смеялись, обсуждали, как Логофет лопнул бы, если бы его проткнули копьем. Жизнь продолжалась. Грубая, простая, понятная жизнь наемника. Еда, вино, война, золото.

Но внутри, под броней цинизма и алкоголя, работала холодная машина расчета.

Доминик знает. Нарсес использует. Император – кукла. Брат Императора, Алексей, готовит переворот (это витало в воздухе).

Положение было шатким. Золотая клетка оказалась уютной, но пол в ней был смазан маслом, как та лестница. Один неверный шаг – и полетишь вниз, в яму с кольями.

Рука сжала кубок.

«Ничего, – подумал Виктор, глядя на пляшущие блики в вине. – Я умею падать. И я умею тянуть за собой других. Главное – не оказаться внизу кучи-малы».

Он достал из рукава записку Нарсеса. Вторник. Монастырь Хора.

Следующая цель была намечена. Инквизитор хотел охоты? Он ее получит. Но охотник и жертва могут поменяться местами очень быстро. Особенно, если у жертвы есть опыт длиною в вечность.

Виктор поднял кубок, чокаясь с воздухом, с невидимым собеседником.

– Твое здоровье, Доминик. Не подавись своей праведностью.

Вино полилось в горло, красное, как кровь, которую еще предстояло пролить.

Очередная глава бессмертной саги закончилась. Но история только набирала обороты. Константинополь просыпался, и в его венах уже бродил яд по имени Виктор Крид.

Глава 7
Святые в грязи

Середина марта 1194 года. Крыши близ монастыря Хора, Константинополь.

Дождь в Константинополе – это не просто вода с неба. Это наказание. В марте он мелкий, ледяной, въедливый, пропитанный сажей из труб и солью с Босфора. Он не смывает грязь, а размазывает её, превращая город в одну гигантскую, склизкую раковину моллюска. Черепица под ногами стала предательски скользкой, покрывшись тонким слоем зеленоватого мха и городской копоти.

Сидеть на коньке крыши, изображая из себя ожившую (и очень злую) горгулью, приходилось уже четвертый час. Тело, закутанное в промасленный плащ поверх обычной одежды (никакого пурпура, никаких доспехов – сегодня гвардеец умер, уступив место охотнику), задеревенело. Колени ныли, напоминая о каждой трещине в суставах, полученной за последние триста лет. В сапоге хлюпало. В желудке урчало, переваривая сухой, жесткий как подошва сухарь.

Романтика шпионажа – выдумка менестрелей. На деле это геморрой, простатит и скука. Бесконечная, серая, выматывающая скука, разбавленная страхом чихнуть в неподходящий момент.

Взгляд из-под мокрого капюшона был прикован к окнам монастыря Хора.

Эта обитель считалась оплотом святости. Стены из дорогого кирпича, мозаики, от которых слепило глаза, сады, где даже зимой умудрялись выращивать какие-то уродливые кусты. Внутри пахло ладаном и лицемерием. Снаружи – мокрой штукатуркой и кошачьим дерьмом.

Цель находилась в восточном крыле. Гостевые покои.

Там, за слюдяными окнами, горел свет. Теплый, желтый, уютный. Там пили горячее вино, ели жареных перепелов и рассуждали о спасении души.

Брат Доминик. И его высокий покровитель – Кардинал Раньери, прибывший из Венеции с «особой миссией».

Наблюдение велось уже неделю. Инквизиторы оказались скучными до зубовного скрежета.

Доминик – фанатик. Встает до рассвета, бичует себя (слышны удары плети и глухие стоны, от которых мурашки по коже), молится, ест пустую похлебку. С таким каши не сваришь. На шлюхах его не поймать, на золоте тоже. Он служит Идее. Самый опасный тип врага. Его нельзя купить, его можно только уничтожить.

А вот Кардинал…

В окне мелькнул силуэт. Огромный, бесформенный, похожий на тень от винной бочки. Раньери любил жизнь. Любил мягкие подушки, сладкое вино и тепло. Но он был осторожен. В монастырь шлюх не водил, взяток прилюдно не брал. Идеальный фасад.

Но у любой стены есть трещина. Нужно только найти, куда вбить клин.

Очередной порыв ветра швырнул в лицо горсть ледяных капель. Пришлось плотнее запахнуть плащ, спасая остатки тепла. Зубы скрипнули.

«Давай же, – мысль была злой и усталой. – Сделайте хоть что-нибудь порочное. Хоть что-нибудь человеческое».

Внизу, в переулке, прошла стража. Факелы шипели под дождем, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Стражники ругались, шлепая по лужам. Они мечтали о тепле и вине. Они были понятными. Простыми.

Когда патруль скрылся за поворотом, внимание снова переключилось на окна.

Что-то изменилось.

В келье, соседней с покоями Кардинала, дрогнула занавеска. Там жил секретарь – молодой послушник по имени Тома. Щуплый, бледный юноша с глазами побитой собаки и тонкими, нервными пальцами переписчика. Он всегда ходил за Кардиналом, таская его книги и записывая каждое слово.

Свет в келье послушника погас.

Не просто погас, как когда ложатся спать. Свечу задули резко, с поспешностью.

Взгляд напрягся, пронзая пелену дождя.

Спустя минуту внизу, у задней калитки, ведущей к выгребным ямам и хозяйственным постройкам, скрипнула петля. Звук едва слышный, тонущий в шуме ливня, но для уха, привыкшего ловить шорох тетивы в лесу, он прозвучал как гонг.

Тень отделилась от стены. Маленькая, юркая тень в темном плаще. Она оглянулась, проверила двор и скользнула в переулок.

Послушник.

Куда может идти правая рука Кардинала в час волка, в такую погоду, тайком от своего господина? Вариантов немного. Баба? Игральные кости? Или предательство?

Любой вариант годится.

Нужно идти следом.

Спуск с крыши – отдельное приключение. Черепица скользкая, как рыбья чешуя. Одно неверное движение – и полетишь вниз, ломая кости о брусчатку. Двигаться приходилось на четырех конечностях, распределяя вес. Пальцы в перчатках цеплялись за выступы, ноги искали опору в стыках водостоков.

Прыжок на пристройку. Мягкий удар подошв о дерево. Гнилые доски скрипнули, но выдержали.

Внизу – грязь. Липкая, чавкающая жижа, состоящая из глины и помоев. Спрыгнув в переулок, сапоги погрузились в это месиво по щиколотку.

Тень послушника маячила впереди, метрах в тридцати. Он шел быстро, прижимаясь к стенам, постоянно оглядываясь. Движения дерганые, нервные. Парень явно не привык к ночным прогулкам. Он боялся. И этот страх гнал его вперед.

Дистанция. Держать дистанцию. Не терять из виду, но и не приближаться. Сливаться с темнотой. Стать частью дождя.

Тома свернул в район Зевгма. Дурное место. Лабиринт трущоб, где дома лепились друг к другу, как соты в больном улье, а улицы были такими узкими, что двое всадников не разъедутся. Здесь не ходила стража. Здесь резали за сапоги.

«Что ты тут забыл, святоша? – удивление смешивалось с азартом. – Ищешь дешевую любовь? Нет, ты слишком брезглив для местных шлюх. Они здесь пахнут чесноком и рыбой».

Послушник остановился у неприметной двери в полуподвал. Над входом висела вывеска – облезлый деревянный гусь. Антикварная лавка? Скупщик краденого?

Он постучал. Условный стук. Три коротких, один длинный.

В двери открылось окошко. Короткий разговор. Лязг засова. Тома юркнул внутрь.

Теперь самое сложное. Подобраться ближе. Узнать, что происходит внутри.

Дом был старым, перекошенным. Окна первого этажа заколочены ставнями, но щели в них были шириной с палец.

Подкравшись к стене, пришлось встать в лужу, но это мелочи. Ухо прижалось к гнилому дереву ставни. Изнутри доносились голоса. Глухо, но различимо.

– … ты принес? – голос скрипучий, старческий. Скупщик.

– Да… Да, вот, – голос послушника дрожал. Слышался шорох ткани, звон металла.

– Покажи. Хм… Золото? Венецианская работа. Хорошо. А это что?

– Это из личной коллекции Его Высокопреосвященства. Он… он просил оценить.

Пауза. Тяжелая, полная напряжения.

– Оценить? Не ври мне, мальчик. Кардинал не посылает щенков оценивать такие вещи. Ты украл это?

– Нет! Нет! – в голосе Томы зазвучала истерика. – Это… это обмен. Ему нужно другое. То, о чем мы говорили в прошлый раз. Книга.

Книга?

Виктор замер, превратившись в слух. Дождь барабанил по капюшону, мешая, но смысл слов пробивался сквозь шум.

– «Евангелие Иуды»? – старик усмехнулся. Звук был мерзким. – Опасная вещь. Еретическая. За нее на костре жгут. Зачем она твоему господину? Чтобы сжечь?

– Для… изучения врага. Чтобы знать ересь в лицо. Он готов платить. Вот, возьми это кольцо. И кубок. Это задаток. Достань книгу. И статуэтку… ту, из Египта. Исида с младенцем.

– Исида? Хе-хе. Древние боги. Похожа на Богоматерь, верно? Кардинал эстет. Или тайный язычник.

– Молчи! – взвизгнул послушник. – Просто достань! Он заплатит золотом. Много золота. Но никто не должен знать. Особенно Доминик. Брат Доминик убьет нас всех, если узнает.

Вот оно.

Крючок. Ключ. Отмычка от всех дверей.

Кардинал Раньери – не просто жадная свинья. Он коллекционер. Он собирает запрещенное. Гностические тексты, языческие идолы. «Изучение врага» – удобная отговорка для того, кто одержим тайным знанием и властью, которую оно обещает. И он боится Доминика. Боится своего цепного пса, который порвет хозяина за ересь.

Внутри лавки послышался звон монет.

– Хорошо, – проскрипел старик. – Книгу достану. Но это будет стоить дороже. Пусть твой Кардинал готовит мошну. Через три дня.

– Нет, раньше! Мы уезжаем через неделю.

– Тогда через два дня. Но не здесь. Здесь опасно. Слишком много ушей.

– Где?

– «Усталая Нимфа». Бордель в Зевгме. Спросишь Мадам. Я передам товар через нее. Там есть задние комнаты, где никто не задает вопросов. Приходи ночью. И деньги вперед.

Идеально. Просто симфония. Бордель. Ересь. Тайная встреча. И страх перед Домиником.

Послушник начал прощаться. Пора уходить. Нельзя, чтобы он заметил слежку.

Отлипнуть от стены. Быстро, но плавно, не создавая шума, переместиться в тень соседней арки.

Дверь лавки открылась. Тома выскочил на улицу, прижимая к груди пустой мешок (золото и артефакты остались у скупщика как залог?). Он огляделся затравленным зверьком и побежал обратно, в сторону монастыря.

Виктор не стал его преследовать. Зачем? Птичка сама летит в клетку. Теперь у него есть расписание, есть место и есть наживка.

Осталось в этой темной воде сплести сеть.

Дождь усилился, превращаясь в настоящий потоп. Но холод больше не чувствовался. Внутри горел огонь азарта.

Кардинал хочет «Евангелие Иуды»? Он его получит. А заодно получит такой урок «изучения врага», который запомнит на всю оставшуюся (недолгую) жизнь.

Но одного компромата мало. Просто обвинить Кардинала в ереси – слово против слова. Доминик может не поверить, или замять дело ради чести мундира.

Нужна картина. Яркая, сочная, грязная картина. Такая, чтобы отмыться было невозможно.

Кардинал, Доминик (его нужно затащить туда же, как охрану или свидетеля), шлюхи, ересь и… потеря человеческого облика.

Для этого потребуется химия. Хорошая, крепкая химия, которая превращает святых отцов в похотливых животных.

В голове всплыл адрес. Еврейский квартал. Лавка старого Исаака, алхимика и аптекаря, который продавал яды еще при Мануиле Комнине. Он жив, этот старый паук. И он умеет варить зелья, от которых люди видят чертей и хотят трахнуть все, что движется.

Виктор отделился от стены.

– Спасибо, Тома, – прошептал он вслед убегающему послушнику. – Ты был очень полезен. А теперь беги, молись. Грехи нужно замаливать, пока есть время.

Путь лежал в Галату. Через мост, через ночь, через дождь.

Усталость как рукой сняло. Мысли работали четко, выстраивая схему.

* Визит к алхимику. Нужен «коктейль».

* Перехват инициативы. Скупщик не должен прийти на встречу. Вместо него придет… кто-то другой. Или товар будет «особенным».

* Подготовка сцены в «Усталой Нимфе».

Ноги месили грязь, но походка была легкой.

Город спал, не ведая, что в его недрах зреет скандал, который потрясет основы Церкви. Или, по крайней мере, заставит Рим покраснеть от стыда.

Виктор поднял лицо к небу, подставляя его под струи дождя. Вода была холодной, но на вкус она казалась сладкой. Вкусом возмездия.

– Ты хотел огня, Доминик? – усмешка искривила губы. – Я устрою тебе такой пожар, что ад покажется прохладной ванной.

Тень скользнула в лабиринт улиц, оставляя за собой лишь рябь на лужах. Охота началась. И на этот раз дичью были не волки, а пастыри.

Середина марта 1194 года. Еврейский квартал, Галата. Ночь.

Переправа через Золотой Рог в такую погоду напоминала путешествие через Стикс, только вместо Харона на веслах сидел беззубой лодочник, от которого разило чесноком и перегаром, а вместо душ умерших вокруг плавали дохлые кошки и гнилые арбузные корки. Черная вода, тяжелая и маслянистая, лизала борта ялика с тихим, угрожающим чавканьем. Дождь не прекращался, превращая ночь в бесконечный поток ледяных слез, оплакивающих этот проклятый город.

Галата встретила иначе, чем Константинополь. Если имперская столица пахла ладаном и гнилью, то этот район, населенный генуэзцами, венецианцами и иудеями, пах деньгами и специями. Даже сквозь стену дождя пробивался острый аромат перца, гвоздики, камфары и сушеной рыбы. Запахи торговли. Запахи жизни, которая не замирает даже ночью.

Ноги ступили на скользкие мостки причала. Сапоги, уже промокшие насквозь, глухо ударили о дерево.

Путь лежал вглубь, прочь от богатых складов и контор, в лабиринт узких, кривых улочек Еврейского квартала. Здесь дома жались друг к другу, нависая верхними этажами над мостовой, превращая улицу в тоннель. Темнота здесь была густой, осязаемой. Редкие фонари были разбиты или погашены ветром.

Нужен был особый дом. Не приметный, но известный тем, кто знает, в какие двери стучать, когда молитвы не помогают, а сталь бессильна.

Дом Исаака-аптекаря. Или, как его называли шепотом, Исаака-Отравителя.

Этот старый еврей жил здесь еще до того, как Саладин взял Иерусалим. Говорили, что он продавал мышьяк еще любовницам Мануила Комнина. Человек-архив, хранящий секреты половины знати города в склянках с формалином.

Вот и нужная дверь. Дубовая, почерневшая от времени и сырости, обитая железными полосами. Никакой вывески. Никакого знака. Только маленький, врезанный в дерево глазок, забранный густой решеткой.

Кулак в кожаной перчатке ударил по дереву.

Раз. Пауза. Два быстрых удара. Пауза. Еще один, тяжелый.

Тишина. Казалось, дом пуст, вымер, покинут столетия назад. Но это обман. Такие дома никогда не спят. Они слушают.

За дверью послышался шорох, похожий на движение сухих листьев. Скрипнула задвижка смотрового окна. В темноте блеснул глаз. Желтоватый, слезящийся, но острый, как скальпель.

– Аптека закрыта, – голос за дверью напоминал скрежет камня о камень. – Приходите утром. Или когда у вас будет чума.

– У меня нет чумы, Исаак. У меня есть золото. И потребность в… специфическом лечении.

Глаз моргнул.

– Золото есть у многих дураков. А лечение стоит дорого. Кто ты?

Капюшон пришлось чуть сдвинуть назад, позволяя тусклому свету, падающему из щели, осветить лицо. Шрам. Седая борода. Глаза, в которых нет возраста.

– Я тот, кто однажды принес тебе печень василиска из Антиохии. Помнишь? Она еще воняла серой так, что у тебя кошки разбежались.

За дверью повисла пауза. Глаз расширился. Память у старика была профессиональной. Печень василиска (на самом деле – редкого пустынного варана, но кто разберет) была товаром штучным.

– Варяг… – прошелестел голос. – Живой. Удивительно. Я думал, тебя давно сожрали черви.

– Черви подавились. Открывай. Здесь мокро, а у меня ревматизм.

Лязгнули засовы. Один, второй, третий. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека, и тут же захлопнулась за спиной, отрезая шум дождя и улицы.

Внутри пахло так, словно кто-то решил сварить суп из мумии, добавив туда серы, сушеной лаванды и мышиного помета. Воздух был сухим, теплым и пыльным.

Лавка Исаака напоминала пещеру безумного коллекционера. Стены, от пола до потолка, были уставлены полками. Банки, склянки, реторты, пучки сушеных трав, свисающие с балок, словно висельники. В больших стеклянных сосудах плавали в мутной жидкости какие-то твари: двухголовые змеи, эмбрионы с лишними конечностями, глаза гигантских кальмаров. На столе в центре горела масляная лампа, освещая хаос из весов, ступок и пергаментов.

Сам хозяин сидел за столом, похожий на сушеного сверчка. Маленький, сгорбленный, в засаленном халате и ермолке. Его руки, похожие на корни старого дерева, перебирали какие-то семена.

– Ты постарел, варяг, – заметил Исаак, не поднимая головы. – Но двигаешься все так же тихо. Зачем пришел? У тебя болит совесть? От этого у меня лекарства нет.

– Совесть я вырезал и продал еще в прошлом веке. Мне нужно другое.

Подойдя к столу, рука смахнула капли дождя с плаща.

– Мне нужен коктейль, Исаак. Для вечеринки.

Старик поднял взгляд. Его лицо было картой, нарисованной временем: морщины прорезали кожу глубокими каньонами.

– Вечеринка? – он усмехнулся, обнажив желтые пеньки зубов. – Ты хочешь, чтобы гости уснули? Чтобы они смеялись? Или чтобы они выблевали свои кишки?

– Я хочу, чтобы они потеряли человеческий облик. Мне нужно сочетание. Что-то, что развязывает язык, отключает страх и… – пальцы сделали неопределенный жест, – … пробуждает зверя. Похоть. Безумие. Агрессию. Они должны забыть, кто они. Забыть о боге, о чести, о сане.

Исаак отложил пинцет. Его глаза блеснули интересом. Профессиональным интересом художника, которому заказали сложную картину.

– Дикий коктейль. Белена черная – для галлюцинаций и бреда. Спорынья – для огня в крови. Но похоть… – он пожевал губами. – Тебе нужна шпанская мушка. Cantharis. Но с ней сложно. Чуть переборщишь – и вместо стояка получишь кровавую мочу, отказ почек и смерть в конвульсиях.

– Смерть допустима. Но не сразу. Сначала должно быть шоу. Они должны… согрешить. Публично и грязно.

– Святые отцы? – догадливость старика не удивила. В этом городе все яды покупались либо для жен, либо для попов.

– Скажем так, люди, облеченные властью. Высокой духовной властью.

Аптекарь захихикал. Звук был сухим, похожим на треск гороха в стручке.

– Люблю портить праздники праведникам. Это богоугодное дело. Но Cantharis опасен. Я могу смешать его с вытяжкой из корня мандрагоры. Это смягчит удар по почкам, но усилит… эффект помрачения. Они будут видеть суккубов вместо шлюх. И они захотят этих суккубов так, как голодный хочет хлеба.

– Звучит идеально. Сколько?

– Пятьдесят иперпиров.

– Грабеж. За эти деньги я могу купить сам бордель вместе с девками.

– Ты платишь не за ингредиенты, варяг. Ты платишь за дозировку. Ошибка на гран – и твои гости просто сдохнут за столом. Тебе ведь нужно, чтобы они сначала сплясали?

Аргумент был железным. Мертвый кардинал – это трагедия. Голый, безумный кардинал, насилующий мебель – это компромат.

Рука полезла за пазуху. Золото Нарсеса перекочевало на стол. Тяжелый кошель звякнул, ударившись о дерево.

– Считай.

Исаак не стал считать. Он взвесил мешочек на ладони, кивнул и смахнул его в ящик стола.

– Жди.

Старик слез со стула и пошаркал к дальним полкам. Началось таинство.

Наблюдать за работой мастера было завораживающе. Исаак двигался быстро, его скрюченные пальцы порхали над банками с точностью пианиста.

Щепотка серого порошка (толченые жуки – та самая шпанская мушка). Несколько капель густой, черной жидкости из флакона с черепом (белена). Растертый в пыль корень мандрагоры, который при открытии банки издал слабый, сладковатый запах гнили.

Все это полетело в мраморную ступку.

Звук пестика – ритмичный, скрежещущий – заполнил тишину лавки. Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

«Здесь творится история, – подумалось отстраненно. – Не в тронных залах, не на полях сражений. А вот в таких вонючих каморках, где старые евреи перетирают в пыль судьбы империй».

– Вина они выпьют много? – спросил Исаак, не прекращая толочь.

– Думаю, да. Жажда будет сильной.

– Это хорошо. Порошок горький. Лучше мешать с чем-то сладким и крепким. Глинтвейн, мускат. В воде почувствуют.

– Будет сладкое кипрское вино.

– Отлично.

Старик добавил в смесь что-то еще – белый кристаллический порошок. Возможно, сахар, чтобы отбить горечь, или какой-то катализатор.

Наконец, работа была закончена. Исаак высыпал полученную серую пыльцу на листок вощеной бумаги и ловко свернул его в конвертик. Затем поместил конверт в небольшую деревянную шкатулку.

– Вот, – он протянул шкатулку. – «Дыхание Асмодея». Так я это называю. Сыпь все сразу на кувшин. Действовать начнет минут через десять. Сначала жар. Пот. Сухость во рту. Потом зрение поплывет. Тени оживут. А потом… потом проснется зверь. Главное – убери подальше колющие предметы, иначе они могут перерезать друг друга раньше времени.

– Ножи я у них заберу. А вот насчет «друг друга»… это даже приветствуется.

Взяв шкатулку, пальцы ощутили ее легкий вес. Смерть и позор весят мало.

– Исаак, – голос стал серьезным. – Если кто-то спросит…

– Никто не спросит, – перебил аптекарь, возвращаясь на свой стул. – Я старый человек, варяг. Я торгую средствами от кашля и мозолей. А то, что ты сейчас забрал – это порошок от тараканов. Просто очень сильный.

– Умный человек живет долго.

– Именно поэтому я все еще жив, а мои клиенты – нет. Иди. У меня суп стынет.

Развернувшись, тело направилось к выходу. Засовы лязгнули снова, выпуская гостя в ночь.

Снова дождь. Снова холод. Но теперь воздух казался чище. Спертый дух аптеки остался позади, как и сомнения.

В кармане лежало оружие страшнее топора.

Теперь – в «Усталую Нимфу». Нужно подготовить сцену. Нужно убедиться, что декорации стоят прочно, а актеры знают свои роли.

Тома, послушник, уже наверняка договорился с Мадам о встрече. Скупщик (роль которого придется сыграть кому-то, или просто оставить товар как приманку) не придет. Придет возмездие.

Идя по темным улицам Галаты, мимо спящих домов, внутри нарастало чувство мрачного предвкушения.

«Святость – это тонкая позолота, – думал Виктор, перешагивая через ручей нечистот. – Стоит поскрести ногтем – и под ней гнилое дерево. А я… я принес наждачную бумагу».

Где-то вдалеке прокричал петух, обманутый яркой луной, проглянувшей сквозь тучи. Или он просто чуял, что скоро в этом городе кто-то отречется от своего бога. Не трижды, а гораздо, гораздо больше раз.

Шкатулка в кармане грела бок. Асмодей, демон похоти, спал в ней, свернувшись калачиком, и ждал своего часа. И Виктор собирался выпустить его погулять в самой лучшей компании.

Следующая остановка – Ад. Или, как его называют местные, Зевгма.