Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 46 страниц)
Магистр развел руки в стороны. Жест принятия. Жест распятия.
– Освободи меня, Виктор. И освободись сам.
В этом не было страха. Только безграничная усталость существа, которое прожило слишком долго, охраняя монстра, и в итоге полюбило его как свое единственное, самое страшное творение.
Виктор смотрел на него сверху вниз.
В голубых глазах, ярких, как весеннее небо, и холодных, как ледник, не было жалости. Жалость – это человеческое чувство, роскошь для смертных. А здесь стоял не человек. Здесь стояла Функция. Ластик, стирающий последнюю букву в длинном, кровавом предложении.
Руки поднялись. Обожженные, покрытые копотью ладони легли на тонкую шею старика. Кожа к коже. Живое тепло к могильному холоду.
– Requiescat in pace, – прошептал Виктор.
– Amen, – выдохнул Магистр, закрывая слепые глаза.
Резкое движение.
ЩЕЛЧОК.
Звук был коротким, сухим, как ломающаяся под ногой ветка. Голова старика качнулась в сторону, неестественно склонившись к плечу. Жизнь покинула тело мгновенно, без агонии, без судорог. Просто выключился свет в старом доме.
Тело начало оседать. Виктор подхватил его. Бережно, почти нежно.
Он не бросил труп на пол, как мусор. Он усадил мертвеца обратно на скамью. Прислонил спиной к холодной стене. Сложил руки на коленях, вернув в остывающие пальцы деревянный крест.
Теперь Магистр просто спал. Или молился в глубокой медитации. Вечный страж наконец-то ушел с поста, сдав смену пустоте.
Виктор отступил на шаг.
Тишина.
Теперь она была полной. Абсолютной. Звенящей в ушах.
Никто в мире больше не знал. Никто не искал. Никто не шептал имя в темноте.
Нити оборваны. Паутина сгорела вместе с пауком.
Виктор посмотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые за века. От напряжения? От облегчения? От осознания свободы?
Подойти к купели со святой водой у входа в придел.
Вода была прохладной, застоявшейся.
Зачерпнуть ладонями. Умыть лицо. Смыть сажу, кровь, пепел Латеранского дворца. Вода в белой мраморной чаше почернела мгновенно, стала мутной, грязной. Вся грязь Рима, вся копоть грехов осталась здесь.
Достать из-за голенища кинжал. Тот самый, мифриловый. Последнее напоминание о Валерии, последнее звено цепи.
Посмотреть в полированное лезвие как в зеркало.
На него смотрел незнакомец.
Шрамы от ожогов почти исчезли, оставив лишь легкую розовизну, которая бледнела с каждой секунду. Лицо было чистым. Красивым той холодной, совершенной красотой, которую так любили скульпторы античности.
Спутанные, грязные волосы падали на лоб. Они были светлыми – цвет спелой пшеницы или старого золота, но сейчас они были опалены огнем, концы почернели и скрутились.
Поднести лезвие к прядям.
Вжик. Вжик.
Золотые локоны падали на пол, смешиваясь с серой пылью веков. Длинные волосы, которые помнили ветер константинопольских садов и дым венецианских пожаров, ложились на камень мертвым грузом.
Короткая стрижка. Почти под корень. Как у солдата-новобранца. Или как у кающегося монаха.
Срезать бороду? Нет. Пусть останется жесткая светлая щетина. Она скрывает черты, делает лицо грубее, проще.
Спрятать кинжал обратно? Нет. Ему здесь не место.
Взгляд на алтарь. На деревянную статую Святого Георгия, пронзающего змея копьем.
Подойти к статуе. С размаху вонзить стилет в деревянное основание, прямо у ног святого. Клинок вошел глубоко, завибрировав.
Пусть останется здесь. Дар. Или предупреждение. Оружие, созданное убивать бессмертных, теперь принадлежит святым. Им оно нужнее.
Развернуться.
У выхода, на скамье для нищих, лежал забытый кем-то плащ. Грубая шерсть, цвет дорожной пыли, запах дождя и простых людей. Плащ паломника.
Снять с себя остатки обгоревшего, некогда дорогого бархата. Бросить лохмотья в темный угол, туда, где их найдут крысы.
Надеть простой плащ. Застегнуть медную фибулу. Накинуть глубокий капюшон на голову, скрывая светлые волосы.
Теперь это не убийца. Не наемник. Не любовник принцесс и кошмар кардиналов.
Просто высокий странник. Один из тысяч, приходящих в Рим за прощением, которого не существует.
Толкнуть тяжелую дверь плечом.
Солнце ударило в глаза. Яркое, наглое, живое римское солнце, обещающее жару.
Площадь перед собором уже заполнялась людьми. Торговцы раскладывали фальшивые реликвии, монахи спешили на службу, крестьяне гнали гогочущих гусей на рынок.
Жизнь кипела. Шумная, грязная, прекрасная. Жизнь, которая ничего не знала о ночных кошмарах и сгоревших архивах.
Виктор шагнул в толпу, становясь ее частью.
Его плечо случайно задело какого-то дородного купца с корзиной рыбы.
– Смотри куда прешь, остолоп! – буркнул толстяк, оборачиваясь с намерением устроить скандал.
Виктор остановился. Медленно повернул голову. Капюшон чуть сдвинулся.
Купец осекся, подавившись ругательством. Он ожидал увидеть бандита или дерзкого солдата.
Но на него смотрели глаза цвета безоблачного неба. Ясные, голубые, спокойные. Глаза человека, который видел все и которого уже ничем не удивить.
– Прошу прощения, добрый человек, – голос Виктора был хриплым, тихим. Абсолютно человеческим.
Он отвернулся и пошел дальше, не ускоряя шаг.
Поток людей подхватил его, растворил, сделал невидимым. Песчинка в море. Капля в океане. Золотая игла в стоге сена, которую больше никто не будет искать.
Венеция забыта. Константинополь – далекий, полустертый сон. Имя «Виктор» осталось вырезанным на невидимом надгробии памяти в темном углу собора.
Дорога вела на север. К Альпам. К снегам. К новым землям, новым войнам и новым именам.
Но это будет потом.
А сейчас была только дорога под ногами. И пьянящая, пугающая свобода.
Монстр умер. Да здравствует бессмертный странник.
Глава 13
Травы и Снег
Конец июля 1194 года. Перевал Бреннер, Тирольские Альпы. Сумерки.
Ветер здесь не дул – он кусал. Он срывался с ледяных пиков, разгонялся над каменными пустошами и бил в лицо мокрой ледяной крошкой, пытаясь содрать кожу вместе с остатками тепла. Альпы не любили чужаков. Особенно тех, кто шел пешком, без проводника, мулов и страха, в одиночестве, которое давило на плечи тяжелее промокшего дорожного мешка.
Виктор остановился, чтобы перевести дух.
Сапоги ушли в снег по щиколотку. Дыхание вырывалось из груди облаками густого пара, которые ветер мгновенно разрывал в клочья. Лето здесь было условностью – лишь датой в календаре, о которой горы, похоже, забыли.
Он стоял на краю обрыва. Внизу, в узкой долине, зажатой между двумя черными, как гнилые зубы, скалами, лежало облако. Или нет…
Присмотреться.
Сквозь серую, крутящуюся пелену начинающейся метели пробивался свет. Не холодный, равнодушный свет луны или звезд, а теплый, живой, желтоватый огонек. Окна. Очаги. Жизнь.
Там, внизу, были люди.
Дорога – если эту козью тропу, петляющую над пропастью, можно было так назвать – уходила вниз, исчезая в черноте соснового леса.
Виктор поправил лямку мешка. Рука коснулась головы. Волосы, коротко остриженные в Риме, уже начали отрастать, превращаясь в жесткую золотую стерню, на которой сейчас таяли снежинки. Он провел ладонью по лицу, смахивая воду. Светлая щетина кололась.
– Вниз, – сказал он пустоте. Голос прозвучал хрипло, как треск сухого дерева.
Он молчал уже две недели. С тех пор, как покинул Верону, он не сказал ни слова, кроме редких заказов еды в придорожных трактирах, где на него смотрели как на привидение. Ему не нужно было выдумывать себе имя. Ему не нужно было прятаться. Для этого мира он был никем. Просто еще один бродяга с широкими плечами и тяжелым взглядом.
Спуск был долгим. С каждым шагом ветер становился тише, злобный вой сменялся глухим шумом вековых сосен, чьи лапы прогибались под снегом. Воздух теплел, становясь плотным, насыщенным запахом хвои, мокрой коры и дыма.
Деревня возникла из сумерек внезапно, словно выросла из-под снега. Десяток домов, сложенных из грубого камня и потемневшего от времени дерева, с острыми крышами, придавленными валунами, чтобы буря не сорвала кровлю. Никаких стен. Никакой стражи. Только плетни, сугробы и далекий лай собак.
Санкт-Гильген. Название, которое он увидел на покосившемся, обросшем мхом указателе у развилки. Место, которого нет на картах. Тупик мира.
Виктор прошел мимо первого дома. За толстой бревенчатой стеной мычала корова. Пахло навозом – густой, тяжелый запах жизни, который показался ему слаще лучших духов Константинополя.
В центре деревни, у замерзшего колодца, стояло здание побольше остальных. Таверна? Нет. Шума не было. Над дверью, скрипя на ветру, раскачивался кованый знак: медная ступка и пучок сушеных трав.
Аптека. Лавка лекаря.
Странно. Аптека в такой глуши, где обычно лечатся молитвой, подорожником и крепким шнапсом?
Ноги гудели. Желудок, привыкший к дисциплинированному голоду, вдруг сжался болезненным спазмом, почуяв запах, идущий из трубы этого дома. Запах печеного хлеба с тмином.
Виктор подошел к двери. Она была массивной, дубовой, потемневшей от времени, но украшенной искусной резьбой – переплетающиеся листья, змеи, цветы эдельвейса. Работа мастера, который любил свое дело.
Постучать?
Огромный кулак в перчатке замер в воздухе. Он привык выбивать двери. Привык, что двери открываются от страха перед тем, кто за ними стоит.
Вдохнуть. Выдохнуть.
Тук-тук-тук.
Звук получился глухим, вежливым.
Тишина. Потом – шаги. Легкие, быстрые. Не шарканье старика, не тяжелая поступь хозяина.
Засов лязгнул. Дверь открылась, но не настежь, а осторожно, на длину дверной цепочки.
В щели показался свет свечи и половина лица.
Девушка. Лет девятнадцати, не больше. Каштановые волосы выбивались из-под простого чепца непослушными прядями. Огромные карие глаза смотрели в темноту. В них не было страха. Только любопытство и капля усталости.
Она подняла свечу выше, пытаясь рассмотреть гостя.
Виктор знал, что она видит перед собой. Гиганта, закрывающего плечами проем. Фигуру в грязном, промокшем плаще, с капюшоном, скрывающим лицо. Пугало. Разбойника с большой дороги.
– Аптека закрыта, герр, – голос у нее был чистый, звонкий, как горный ручей, звенящий по камням. – Дедушка уже спит. Приходите утром.
Виктор медленно откинул капюшон.
Свет свечи упал на его лицо. На короткий золотой ежик волос, на жесткие скулы, покрытые светлой щетиной. И на глаза.
Ярко-голубые глаза, в которых застыла вековая усталость, встретились с теплыми карими.
– Мне не нужно лекарство, фройляйн, – он старался говорить мягко, приглушая свой природный бас, но голос все равно рокотал, как камнепад вдалеке. – Я сбился с пути. Метель на перевале замела тропу. Мне бы воды. И угол, где не дует. Я заплачу.
Его рука, большая и грубая, потянулась к кошелю на поясе.
Девушка смотрела на него. Не на кошель. На его лицо. Она словно читала что-то, написанное на его лбу невидимыми чернилами.
Любая другая на её месте захлопнула бы дверь и задвинула засов.
Вместо этого она сняла цепочку.
– У нас не постоялый двор, – сказала она, открывая дверь шире и отступая в сторону, пропуская его. – Но в такую ночь даже волка в лес не гонят. Заходите. Только тихо. Дедушка ворчит, когда его будят.
Виктор шагнул через порог. Ему пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть макушкой низкую притолоку.
Внутри пахло не больницей. Пахло сушеными яблоками, пчелиным воском, старой бумагой и горной лавандой. Запахи были такими густыми, что их можно было пить.
Тепло ударило в лицо мягкой волной, мгновенно вызывая покалывание в замерзших щеках.
Девушка закрыла дверь, навалившись на неё всем телом, чтобы преодолеть порыв ветра, и задвинула засов. Вой бури снаружи сразу стал далеким, ненастоящим.
Она повернулась к нему. В дрожащем свете свечи она казалась совсем маленькой, хрупкой статуэткой рядом с ним.
– Я Клара, – она присела в книксене. Просто, без жеманства, но с врожденным достоинством.
Виктор помедлил секунду. Он смотрел на неё сверху вниз. На этот книксен, на чепец, на руки, держащие медный подсвечник.
Лгать не хотелось. Больше не было смысла.
– Виктор, – сказал он просто. – Виктор Крид.
Имя прозвучало чужеродно в этой уютной комнате. Слишком жестко. Слишком остро.
Но Клара лишь кивнула, словно ожидала чего-то подобного.
– Садитесь к огню, герр Крид. Вы промерзли, у вас губы синие.
Она указала тонкой рукой на очаг в глубине комнаты, где за решеткой уютно тлели рубиновые угли.
Виктор прошел к грубой деревянной скамье. Сел осторожно, боясь, что мебель не выдержит его веса. Старое дерево жалобно скрипнуло, но устояло. Он вытянул ноги к теплу, и пар начал подниматься от его мокрых сапог.
Клара поставила свечу на стол и засуетилась. Её движения были быстрыми, экономными, привычными. Она достала большую глиняную кружку, налила что-то дымящееся из медного чайника, стоявшего у огня. Отрезала толстый ломоть черного хлеба, положила кусок желтого сыра.
– Это все, что есть. Ужин был давно, – она поставила еду перед ним на край стола.
Виктор взял кружку обеими ладонями, грея их о горячую глину.
– Спасибо, – тихо сказал он.
Клара села напротив, подперев щеку кулаком. Она рассматривала его открыто, без стеснения. В её взгляде не было той липкой опаски, к которой он привык. Только интерес ученого, нашедшего редкий минерал.
– Вы не из этих мест, – это был не вопрос, а утверждение. – И не торговец. У торговцев глаза бегают. А у вас… у вас глаза как зимнее небо над пиком Ортлер. Ясные.
Виктор поднял взгляд от кружки. Голубизна его глаз встретилась с теплым карим омутом.
– Я иду издалека, Клара. И я просто хочу согреться.
– Тогда пейте. Это взвар с шиповником и медом. Дедушка говорит, он возвращает силы даже тем, кто устал от жизни.
Виктор сделал глоток. Горячая, кисло-сладкая жидкость обожгла горло, разливаясь внутри благодатным теплом.
Вкус жизни. Вкус дома, которого у него никогда не было.
Он посмотрел на огонь, потом на девушку, которая сидела в круге света и улыбалась ему – чудовищу, пришедшему из ночи. И впервые за сотни лет зверь внутри него свернулся клубком, спрятал когти и закрыл глаза.
Тишина в комнате была плотной, сонной, нарушаемой лишь треском поленьев в очаге да завыванием ветра в печной трубе. Буря билась в ставни, скреблась ледяными когтями, требуя впустить холод внутрь, но дом стоял крепко. Он был маленькой крепостью уюта посреди белого безумия.
Виктор поставил пустую кружку на стол. Глина стукнула о дерево глухо, тяжело.
Тело начало оттаивать. Это был мучительный процесс. Кровь, возвращаясь в замерзшие конечности, приносила с собой тысячи мелких иголок. Пальцы ног в мокрых сапогах горели огнем, колени ныли, напоминая о каждом пройденном километре каменистой дороги.
Он посмотрел на свои ноги. Сапоги, когда-то дорогие, из хорошей кожи, теперь превратились в бесформенные комья грязи и льда. Под ними натекла лужица темной воды.
– Вам нужно снять обувь, герр Виктор, – голос Клары прозвучал мягко, но настойчиво. Она уже убрала хлеб и сыр, смахнула крошки в ладонь. – Нельзя сидеть с мокрыми ногами. Схватите лихорадку, а у меня закончилась кора ивы.
Виктор усмехнулся. Лихорадка? Его организм переваривал яды Борджиа и чуму Юстиниана. Простуда ему не грозила. Но спорить не хотелось. Хотелось подчиниться этому спокойному, деловитому тону.
Он наклонился, расстегивая пряжки. Кожа задубела, пальцы слушались плохо.
Рывок.
Сапог сошел с ноги с влажным, чавкающим звуком.
Запахло не розами. Запахло потом, старой кожей и сыростью. Виктор поморщился, ожидая увидеть на лице девушки брезгливость. Придворные дамы Константинополя упали бы в обморок от одного вида этих ног – сбитых, покрытых старыми шрамами и свежими мозолями.
Клара даже не моргнула. Она смотрела на его ступни как мастер смотрит на сломанный механизм – оценивая объем работы.
– Сидите, – приказала она. – Я сейчас.
Она метнулась к печи, где стоял большой медный чан с водой.
В этот момент скрипнула дверь в глубине дома.
– Клара? Кого там черт принес на ночь глядя?
Голос был скрипучим, ворчливым, похожим на звук несмазанной телеги.
В проеме показалась фигура. Старик в ночном колпаке, спускающемся на ухо, и в длинной ночной рубахе, поверх которой была накинута овчинная жилетка. В руке он держал огарок свечи, а другой рукой прижимал к груди толстую книгу, словно щит.
Юрген. Аптекарь.
Глаза у старика были маленькими, глубоко посаженными, но острыми, как буравчики. Он щурился, пытаясь разглядеть гостя в полумраке.
Виктор медленно поднялся. Скамья жалобно скрипнула. Он выпрямился во весь рост, едва не задевая макушкой балки потолка.
Глаза старика округлились. Свеча в его руке дрогнула.
– Святые угодники… – пробормотал Юрген, пятясь назад. – Это что еще за голем? Клара, ты впустила в дом великана? Или это медведь, который научился носить плащ?
– Это путник, дедушка, – Клара уже несла медный таз, от которого валил пар. – Его зовут Виктор. Он сбился с дороги на перевале.
– Сбился с дороги? – старик фыркнул, но страх в его глазах сменился подозрением. Он подошел ближе, бесстрашно задирая голову, чтобы заглянуть гостю в лицо. – На перевале нет дорог для честных людей в такое время. Либо контрабандисты, либо дезертиры, либо те, кого ищут с собаками. Ты кто такой будешь, верзила?
Виктор смотрел на старика сверху вниз. Маленький, сутулый, с кустистыми седыми бровями и носом-картошкой. Он напоминал гнома из сказок. В одной руке Виктор мог бы раздавить его, как сухой орех. Но от этого ворчуна веяло такой домашней, безопасной злостью, что губы сами растянулись в улыбку.
– Я не контрабандист, мастер, – бас Виктора заполнил комнату, заставив посуду на полках тихо звякнуть. – И собак за мной нет. Я просто иду на север.
– На север… – передразнил Юрген, но отступил, видя, что гость не собирается грабить или убивать. – Все идут на север. Или на юг. А оседают у меня на шее.
– Дедушка! – Клара поставила таз на пол перед Виктором. – Прекрати. Герр Виктор заплатит. А сейчас ему нужна помощь. Посмотри на его ноги.
Юрген перевел взгляд вниз. Профессиональный интерес победил ворчливость. Он хмыкнул, подойдя ближе.
– Мда. Сбиты в кровь. Грибка нет, это хорошо. Но мозоли… Ты что, шел босиком по щебню?
– Сапоги плохие, – коротко ответил Виктор.
– Сапоги-то итальянские, – старик прищурился. – Дорогие. Но старые. Ладно, садись обратно, пока не проломил мне пол.
Виктор послушно сел.
Клара опустилась на колени перед ним. Она закатала рукава своего простого платья, обнажив тонкие, белые руки.
– Опустите ноги в воду, Виктор.
Он замешкался. Ситуация была странной. Неправильной. Он – Виктор Крид, убийца бессмертных, кошмар Рима – сидел на кухне в глухой деревне, а юная девушка собиралась мыть ему ноги.
– Я могу сам, – пробормотал он.
– Опускайте, – в голосе Клары зазвенела сталь. Лекарь отдавал приказ пациенту.
Виктор опустил ступни в горячую воду. Блаженство. Боль отступила, растворяясь в тепле. Вода пахла ромашкой и чем-то хвойным.
Клара взяла жесткую мочалку и кусок мыла.
Её руки коснулись его кожи.
Виктор вздрогнул. Рефлекс. Его тело привыкло ждать от прикосновений боли или удара. Нежность была чуждым языком.
Клара подняла на него глаза.
– Больно?
– Нет. Непривычно.
Она начала мыть его ступни. Осторожно, но уверенно. Смывала дорожную грязь, кровь с лопнувших мозолей. Её пальцы были мягкими, но сильными.
Юрген, ворча под нос, подошел к шкафу с множеством маленьких ящичков.
– Ромашка успокоит, но тут нужна мазь с живицей, – бубнил он, гремя склянками. – И, пожалуй, немного барсучьего жира. Клара, где банка с синей этикеткой?
– На второй полке, дедушка. За сушеной жабой.
Виктор сидел, боясь пошевелиться. Он смотрел на макушку девушки, склонившейся над его ногами. На выбившуюся прядь волос, которая щекотала ей щеку. На её руки, которые без брезгливости касались его шрамов – старых, белых рубцов от кандалов, от стрел, от зубов волка.
– Откуда эти шрамы? – тихо спросила она, проводя пальцем по длинному рубцу на лодыжке.
– Жизнь… – ответил он уклончиво.
– Сильно досталось, – она не подняла глаз, продолжая омывать рану. – Вы воин?
– Был.
– Солдаты приносят беду, – подал голос Юрген, ставя на стол баночку с мазью. – Проходят мимо, топчут посевы, пугают девок, а потом ищи ветра в поле. Надеюсь, ты здесь не задержишься, верзила?
– Дедушка!
– Что «дедушка»? Я правду говорю. У нас тут тихо. Мы тут сами по себе.
Виктор посмотрел на старика. В его ворчании слышался страх. Страх за внучку. Страх за свой маленький мир.
– Я уйду, как только кончится буря, – сказал Виктор твердо. – Я не ищу войны. Я ищу тишины. Как и вы.
Юрген посмотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул, словно приняв какое-то решение.
– Тишина… Тишина – товар редкий. Дороже золота. Ладно. Буря затянется дня на два, судя по тому, как ломит мою поясницу.
Клара закончила мыть ноги. Вытерла их грубым льняным полотенцем. Взяла баночку с мазью.
Мазь пахла резко – скипидаром и мятой.
– Будет щипать, – предупредила она.
Она начала втирать мазь в сбитые места. Щипало. Сильно. Но эта боль была правильной. Исцеляющей.
Виктор закрыл глаза.
Ощущение чужих рук на коже, тепло очага, запах трав, ворчание старика – все это сплеталось в кокон. Кокон безопасности.
Ему вдруг стало страшно. Страшно, что это сон. Что сейчас он откроет глаза и увидит сырой камень римской канализации или дымящиеся руины Монте-Кассино.
Но это был не сон.
– Вот и все, – Клара выпрямилась, вытирая руки о передник. – Теперь чистые носки. Шерстяные.
Она достала из сундука пару толстых вязаных носков.
– Это папины… – тихо сказала она. – Они ему больше не нужны.
Виктор принял носки. Они были колючими, теплыми.
– Спасибо, Клара.
Она улыбнулась. Устало, но искренне.
– Вам постелем здесь, у печи, – распорядился Юрген. – На лавке. В горницу я тебя не пущу, не обессудь. Медведям место в берлоге, а не на перинах.
– Мне подойдет и пол, – отозвался Виктор.
– Еще чего. Простудишь почки – кто тебя лечить будет? Опять мы? Клара, дай ему овчинный тулуп.
Через десять минут свет погас. Остался только красный отсвет углей из очага.
Виктор лежал на широкой лавке, укрытый тулупом, пахнущим овцами. Под головой был его мешок.
В доме стало тихо. Только наверху, на втором этаже, скрипнули половицы – Клара и Юрген ушли спать.
Буря за окном ревела, пытаясь разнести этот маленький мир в щепки. Но здесь, внутри, было тепло.
Виктор смотрел на угли.
Он не чувствовал себя чудовищем. Впервые за вечность он чувствовал себя просто уставшим человеком, которому позволили снять сапоги и отдохнуть.
Закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Сон, в котором не было крови, а был только запах лаванды и ощущение легких рук на уставшей коже.
Утро не принесло солнца. Буря, запертая в узкой горной долине, металась от скалы к скале, как пойманный зверь, вымещая злобу на крышах Санкт-Гильгена. Снег сменился ледяным дождем, барабанившим по черепице с настойчивостью тысячи крошечных молотков. Мир снаружи исчез, растворился в серой мути, оставив только этот дом, пахнущий воском и сушеными травами.
Виктор проснулся не от шума, а от запаха. Кофе. Настоящий, крепкий, дорогой кофе, аромат которого казался здесь, на краю географии, чем-то невозможным, почти кощунственным.
Он лежал на лавке, укрытый овчинным тулупом. Тело, отдохнувшее за ночь, налилось приятной тяжестью. Ноги больше не гудели, мазь Юргена сотворила маленькое чудо – жжение ушло, оставив лишь легкое покалывание заживающей кожи.
Внизу, на кухне, никого не было. Огонь в очаге был разведен заново, весело потрескивали сухие поленья, облизывая дно закопченного медного кофейника. На столе, накрытом чистой льняной салфеткой, стояла тарелка с кашей и кусок хлеба.
И записка. Нацарапанная на клочке грубой бумаги углем: «Ешьте. Мы наверху. Не гремите сапогами».
Виктор усмехнулся. «Мы наверху».
Он позавтракал быстро, по-солдатски, сметая еду не ради вкуса, а ради топлива. Встал, потянулся так, что хрустнули позвонки. Потолочная балка едва не встретилась с его макушкой – этот дом строили для людей обычного роста, а не для гигантов, перекроенных алхимией.
Лестница на второй этаж была узкой, крутой и скрипучей. Каждая ступень пела свою ноту.
Поднявшись, он оказался перед дверью, из-за которой доносились голоса.
– … говорю тебе, это бред сумасшедшего! – голос Юргена звенел от раздражения. – «Draconis sanguis»… Кровь дракона? Где я тебе возьму дракона в Тироле? Последнего видела прабабка мельника, и то после бочки шнапса!
– Дедушка, это аллегория, – мягкий, терпеливый голос Клары. – Это смола. Смола драконова дерева. Или киноварь.
– Киноварь – это яд! Ты хочешь отравить старосту? У него подагра, а не желание умереть!
Виктор толкнул дверь.
Это был не чердак. Это была сокровищница.
Помещение под самой крышей занимало весь этаж. Скошенные стены создавали ощущение шатра. Окна-люкарны, заплаканные дождем, пропускали скупой серый свет, который тут же тонул в бесконечных рядах стеллажей.
Книги. Их были сотни. Старые фолианты в растрескавшихся кожаных переплетах, свитки пергамента, перевязанные бечевкой, стопки современных печатных изданий из Венеции и Вены. Они лежали на полках, на полу, на столах, громоздились шаткими башнями, готовыми рухнуть от громкого слова.
Между книгами висели пучки сухих трав – полынь, зверобой, мята, тысячелистник. С потолка свисали чучела птиц, какие-то коренья, похожие на сморщенных человечков, и медные астролябии, покрытые патиной.
В центре этого хаоса, за огромным дубовым столом, заваленным манускриптами, сидели двое.
Юрген, взлохмаченный, с лупой в руке, склонился над раскрытой книгой, похожей на могильную плиту. Клара стояла рядом, уперев руки в стол, и хмурилась, глядя в текст.
Появление Виктора заметили не сразу.
– Доброе утро, – его бас прозвучал здесь слишком громко, нарушив священную тишину библиотеки.
Юрген подпрыгнул, выронив лупу.
– Тьфу ты! – старик схватился за сердце. – Ты ходишь как кот, несмотря на свои габариты. Нельзя так подкрадываться к людям, работающим с тонкими материями!
– Прошу прощения, мастер Юрген. Я поел и решил узнать, нужна ли помощь.
– Помощь? – аптекарь фыркнул, поправляя очки на носу. – Чем ты поможешь? Дрова колоть в дождь нельзя – отсыреют. Воду носить не надо – с неба льет столько, что хоть захлебнись. А здесь… здесь нужна голова, а не бицепсы.
Клара улыбнулась Виктору. В утреннем свете она казалась еще милее. Домашнее платье серого цвета, белый передник, испачканный чернилами, волосы, собранные в строгий узел, из которого, как всегда, выбивались непослушные локоны.
– Доброе утро, Виктор. Как ваши ноги?
– Лучше. Спасибо вам.
– Мы тут застряли, – она кивнула на книгу. – Староста деревни мучается суставами. Дедушка нашел рецепт в трактате, который купил у странствующего монаха десять лет назад. Но текст…
– Текст написан идиотом! – перебил Юрген. – Это латынь, но такая, словно её писал пьяный гунн, который учил язык по надписям на заборах Рима.
Виктор подошел к столу. Интерес, дремавший где-то глубоко, проснулся. Книги. Знания. То, что он уничтожал в Монте-Кассино, и то, что он любил в прошлой жизни, когда еще был просто человеком.
Он заглянул через плечо старика.
Страницы были желтыми, ломкими. Чернила выцвели, став коричневыми. Почерк был действительно ужасным – готический курсив, полный сокращений и лигатур.
Виктор прищурился. Голубые глаза скользнули по строкам.
«Unguentum contra dolorem articulorum…»
Это был не пьяный гунн. Это была вульгарная латынь, смешанная с греческими медицинскими терминами. Диалект, распространенный в южной Италии в девятом веке. Салернская врачебная школа.
– Вот здесь, – Юрген ткнул пальцем в строку. – «Sanguis draconis». Кровь дракона. И дальше – «cum lacrimae virginis». Слезы девственницы? Мне что, заставить Клару плакать над ступкой?
Виктор не сдержал улыбки.
– Это не слезы девственницы, мастер, – тихо сказал он.
Юрген поднял на него взгляд поверх очков.
– Да неужели? А что же это, умник? Ты умеешь читать по-латыни?
– Немного. Приходилось разбирать долговые расписки и эпитафии.
Виктор протянул руку. Его палец – толстый, со сбитыми костяшками, с коротким ногтем – осторожно коснулся страницы, не касаясь букв.
– «Lacrimae virginis» в старых травниках – это поэтическое название сока чистотела. Или ландыша. В данном контексте, учитывая, что мазь от суставов – это чистотел. Он жжет, разгоняет кровь.
– Чистотел… – Юрген нахмурился, шевеля губами. – А «драконья кровь»?
– Смола. Вы были правы, Клара. Но не любая. Здесь указано «ex Africa». Красная смола драцены. Если её нет, можно заменить зверобоем, настоянным на масле до красного цвета. Эффект слабее, но принцип тот же.
Тишина в библиотеке изменилась. Она перестала быть сонной и стала звенящей от удивления.
Юрген смотрел на Виктора так, словно тот только что отрастил вторую голову и начал декламировать Гомера.
– Зверобой… – пробормотал аптекарь. – Точно. Красное масло. «Масло Святого Иоанна». Мы делаем его каждый год.
Клара смотрела на Виктора иначе. В её глазах зажегся огонек, который он видел редко у женщин, смотрящих на него. Не страх. Не вожделение.
Восхищение интеллектом.
– Откуда вы это знаете? – спросила она. – Вы сказали, что были воином.
Виктор пожал плечами. Плащ на его плечах качнулся.
– Воин должен знать, чем лечить раны, когда лекаря убили стрелой. А латынь… в долгих походах бывает скучно. Книги весят меньше, чем золото, а стоят иногда дороже.
– Вы читали Салернские трактаты? – Клара обошла стол и встала рядом. Близко. Виктор почувствовал её запах – нежный аромат старой бумаги и лимонного мыла. Этот запах перебивал пыль веков.
– Читал, – кивнул он. – И Галена. И Авиценну. В переводе, конечно, – добавил он поспешно, чтобы не выдать себя.
– Авиценну! – Клара всплеснула руками. – Дедушка, ты слышишь? Он читал «Канон»! А ты говорил, что он похож на разбойника.
– Внешность обманчива, – пробурчал Юрген, но в его голосе появилось уважение. – Ладно, чистотел и зверобой… Это имеет смысл. Но вот тут, ниже… «Adde partem unam…» Чего? Тут пятно.
Виктор наклонился ниже. Прядь его светлых волос упала на лоб.
– «Adde partem unam cerae flavae» – добавь одну часть желтого воска. Для густоты. И… «axungia»… свиное сало. Основа.
Юрген хлопнул ладонью по столу.
– Сало! Конечно! А я гадал, что за «axungia». Думал, какая-то ось. Ну, спасибо, верзила. Спас старосту. И мои нервы.
Старик схватил перо и начал быстро записывать перевод на полях, боясь забыть.
Клара не смотрела на книгу. Она смотрела на Виктора. На его профиль, жесткий, словно высеченный из камня, но смягченный сейчас выражением сосредоточенного спокойствия. На его руки, которые лежали на столе рядом с хрупким переплетом древней книги. Руки убийцы, которые обращались со знаниями бережнее, чем с оружием.
– Вы любите книги? – тихо спросила она.
Виктор выпрямился. Взгляд голубых глаз встретился с её взглядом.
