Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 46 страниц)

Война начнется не с сарацинами. Она начнется здесь. За еду. За дрова. За уважение.

Виктор берет горсть черного песка. Сжимает в кулаке. Песок скрипит.

Он готов. Зверь проснулся, наелся, наточил когти и теперь нашел логово.

– Спи, Крыса, – говорит он, не оборачиваясь. – Я покараулю.

Жан исчезает в палатке.

Виктор остается один на один с вулканом. Два монстра смотрят друг на друга сквозь ночь.

Морской переход завершен. Начинается время грязи и стали.

Глава 3
Зимовка в Мессине

Мессина не спала. Город, зажатый между горой и морем, вибрировал от ненависти.

Воздух здесь имел вкус серы и гнилых цитрусов. Стены крепости, сложенные из золотистого песчаника, нависали над лагерем крестоносцев молчаливой угрозой. На зубцах стояли люди. «Грифоны» – так солдаты прозвали местных греков и ломбардцев. Они плевали вниз, на палаточный город, раскинувшийся в грязи у побережья. Они швыряли камни и проклятия.

Мир разделился чертой. С одной стороны – тепло, каменные дома, запасы вина и хлеба. С другой – холодные шатры, мокрая солома, вши и голодные рты армии, застрявшей на пути в Рай.

Напряжение копилось неделями. Как газ в штольне. Нужна была искра.

Рынок у крепостных ворот гудел.

Здесь, на нейтральной полосе, торговля шла даже во время холодной войны. Жадность побеждала страх. Местные крестьянки продавали черствый хлеб, сморщенные оливки и разбавленное вино по цене золота. Солдаты платили. Или воровали.

Виктор стоял у прилавка с сыром.

Огромная, неподвижная фигура в грязном гамбезоне возвышалась над толпой. На плечах – плащ из грубой шерсти, пропитанный морской солью. Капюшон откинут. Короткие соломенные волосы покрыты слоем вулканического пепла, отчего голова казалась седой.

Взгляд ледяных глаз сканировал пространство.

Толкучка. Крики. Запахи немытых тел, чеснока и овечьего сыра.

Рядом суетился Жан. Крыса высматривал добычу. Его руки жили отдельной жизнью, касаясь чужих кошелей, проверяя плотность завязок, оценивая риск.

– Три денье за эту плесень⁈ – голос английского лучника звенел от возмущения. – Ты с ума сошла, ведьма! В Лондоне за это можно купить целую свинью!

Торговка, старая гречанка с лицом, похожим на сушеный инжир, скалилась беззубым ртом.

– Не нравится – жуй грязь, франк! Вали обратно в свое болото!

Лучник схватил круг сыра.

– Это плата за защиту! Король Ричард защищает ваши задницы от сарацин!

– Вор! – визг старухи резанул уши. – Стража! Грабят!

Искра упала.

С крепостной стены просвистела стрела. Короткая, с черным оперением. Она вошла лучнику в шею, чуть ниже уха. Звук удара – влажный шлепок мяса. Солдат захрипел, роняя сыр в грязь. Кровь толчками ударила на прилавок.

Толпа замерла на долю секунды.

Взрыв.

Хаос накрыл рынок волной. Местные похватали ножи, спрятанные в корзинах. Солдаты выхватили мечи. Крики ярости заглушили шум прибоя.

Виктор не шелохнулся при звуке выстрела. Только зрачки сузились.

На Жана налетел здоровенный ломбардец с тесаком для разделки мяса. Удар был нацелен в голову оруженосца.

Движение Виктора было смазанным.

Шаг вперед. Рука – жесткая клешня – перехватила запястье нападавшего в верхней точке замаха.

Хруст.

Кости предплечья ломбардца лопнули под давлением, как сухие ветки. Вопль боли утонул в общем реве. Виктор не стал добивать. Просто отшвырнул искалеченное тело в сторону, сбивая с ног еще двоих нападавших.

– К воротам! – рев сержанта Бертрана перекрыл лязг стали. – Они закрывают ворота! Держать створки!

Тяжелые дубовые створки, окованные железом, начали медленно сходиться. Стража внутри крутила лебедку.

Толпа солдат бросилась к проходу. Давка. Люди падали, их топтали сапогами. Сверху, со стен, посыпались камни и горшки с кипящим маслом.

Виктор посмотрел наверх.

Камень размером с дыню летел прямо в лицо.

Уклонение – минимальное движение корпусом. Камень ударил в плечо. Гамбезон смягчил удар, но кость под ним отозвалась тупой болью. Не перелом. Ушиб. Мелочь. Регенерация справится за час.

Зверь проснулся.

Статика исчезла. Тело перешло в режим боя. Адреналин ударил в кровь, разгоняя время. Мир стал четким, контрастным.

Виктор схватил Жана за шкирку, как котенка, и швырнул его за перевернутую телегу.

– Сидеть.

Сам он двинулся к воротам. Против течения. Люди бежали от стен, спасаясь от обстрела. Он шел к стенам.

Створки почти сомкнулись. Осталась щель шириной в два фута.

Виктор врезался в щель плечом.

Удар.

Масса тела, помноженная на инерцию, встретила сопротивление дуба и железа. Створки дрогнули. Механизм лебедки внутри башни взвизгнул.

С другой стороны давили стражники. Шестеро человек упирались в дерево, пытаясь захлопнуть ворота.

Виктор уперся ногами в брусчатку. Сапоги заскользили по крови и маслу, но нашли упор в стыке камней.

Рык.

Мышцы спины вздулись буграми под тканью куртки. Руны на руках вспыхнули синим огнем, прожигая рукава. Сила, нечеловеческая, древняя, потекла по венам.

Створки остановились.

– Помогайте, сукины дети! – голос Бертрана.

Сержант и еще десяток солдат навалились на спину Виктора. Живой таран.

Дерево застонало. Петли заскрипели. Щель начала расширяться.

Внутри, за воротами, был виден ужас на лицах стражников. Они видели не человека. Они видели монстра с горящими глазами, который в одиночку держал вес крепостных ворот.

– Diabolus! – закричал один из них и бросил копье.

Острие ударило Виктора в грудь. Пробило гамбезон, вошло в плоть на дюйм, ударилось о ребро.

Боли нет. Только холод.

Виктор сделал шаг вперед. Еще один. Створки распахнулись.

Лавина солдат хлынула в город.

Узкие улицы Мессины превратились в бойню.

Здесь не было строя. Не было тактики. Была резня. Местные жители, запертые в собственном городе, дрались с отчаянием обреченных. Из окон летели черепица, мебель, ночные горшки. С крыш стреляли из арбалетов.

Виктор шел в авангарде.

В руке – тяжелый фальшион. Тесак описывал широкие дуги, разрубая все на своем пути. Щиты, древки копий, плоть.

Переулок. Баррикада из старых бочек и телег. За ней – отряд городской милиции. Длинные копья выставлены ежом.

Подойти нельзя. Наколют как кабана.

Виктор остановился. Осмотрелся.

Слева – стена дома. Справа – стена. Вверх – нависающий балкон.

Он убрал фальшион в ножны.

Подбежал к стене дома. Прыжок. Пальцы вцепились в каменную кладку балкона. Подтягивание. Тело взлетело вверх с легкостью, противоречащей его габаритам.

Он оказался над головами защитников баррикады.

Прыжок вниз.

Сто тридцать килограммов мышц и костей обрушились на центр строя.

Удар.

Двое милиционеров рухнули, сломанные как куклы. Строй копий рассыпался.

Виктор встал. Вокруг враги. Теснота. Меч здесь бесполезен – нет замаха.

Работают кулаки. Локти. Колени. Лоб.

Удар кулаком в лицо ближайшего врага. Череп хрустнул, проваливаясь внутрь.

Удар локтем назад. В солнечное сплетение нападавшего сзади. Слышен звук разрываемой диафрагмы.

Захват за шею. Использование тела врага как щита от удара алебарды.

Это был танец смерти. Жестокий, экономичный, лишенный эмоций. Виктор не кричал. Не скалил зубы. Его лицо оставалось гранитной маской. Только глаза сияли, освещая сумрак переулка.

Баррикада пала за минуту.

Сзади подоспели свои. Лучники, мечники. Они добивали раненых, врывались в дома, выбивали двери. Крики женщин, звон разбитой посуды, треск горящего дерева.

Мародерство началось раньше победы.

Виктор перешагнул через трупы. Ему не было дела до трофеев. Его вел инстинкт. Вперед. К цитадели. Там, где больше всего железа.

Улица вывела на небольшую площадь. Фонтан в центре. Вода в нем уже была красной.

Здесь стоял отряд рыцарей. Не ополчение. Профессионалы. Закованные в полные кольчуги, в шлемах с глухими забралами. На щитах – гербы сицилийской знати.

Они ждали. Стена щитов.

Англичане замялись. Пехота против тяжелой конницы (даже спешенной) – плохой расклад.

Вдруг воздух разорвал звук трубы. Громоподобный, низкий рев.

По улице, со стороны ворот, неслась кавалькада.

Ричард.

Король был без шлема. Лицо искажено яростью берсерка. В руке – огромный топор. Конь топтал упавших – своих и чужих.

– God and my Right! – рев Ричарда был страшнее трубы.

Он врезался в строй сицилийцев первым. Конь сбил щитоносцев. Топор опустился, раскалывая шлем вместе с головой.

Виктор видел это.

Сила. Чистая, неукротимая энергия. Король дрался не как полководец. Он дрался как зверь. Как равный.

Виктор двинулся на помощь. С фланга.

Один из рыцарей замахнулся мечом на коня Ричарда, целясь в поджилки.

Виктор перехватил удар. Не своим клинком. Он схватил обломок скамьи, валявшийся на брусчатке. Дубовая доска приняла удар стали. Щепки брызнули в лицо.

Следующее движение – выпад.

Острие фальшиона – в смотровую щель шлема рыцаря.

Точный, хирургический удар. Лезвие вошло глубоко. Рыцарь рухнул на колени, затем плашмя.

Ричард обернулся.

На долю секунды взгляды Короля и Бессмертного встретились.

Серые стальные глаза против синих ледяных.

В глазах Ричарда мелькнуло удивление. Он увидел солдата, который был выше его самого. Увидел окровавленный обломок доски в одной руке и тесак в другой. Увидел, как из раны на груди солдата перестает течь кровь.

Кивок. Короткий, почти незаметный кивок короля солдату.

– Вперед! – рявкнул Ричард, разворачивая коня. – К дворцу Танкреда!

Бой покатился дальше.

Виктор остался у фонтана. Адреналин начал спадать.

Он опустил руку в воду. Смыть кровь. Вода была теплой и соленой от чужой жизни.

Рядом, из тени арки, вылез Жан. Живой. Грязный, дрожащий, но с целым мешком за спиной.

– Ты видел? – шепот Жана срывался на визг. – Сам Король! Он посмотрел на тебя!

Виктор вытер лицо мокрой ладонью.

– Он просто искал, кого еще убить.

– Нет! Это знак! Мы богаты, Виктор! Теперь мы в гвардии!

Виктор посмотрел на свои руки. Костяшки сбиты. Ногти сорваны. Но боли нет.

– Мы в дерьме, Жан. Как и были.

Он поднял с земли шлем убитого рыцаря. Хорошая сталь. Нормандская работа.

– Бери, – бросил он Жану. – Продашь. Купишь еды.

Жан схватил трофей.

Город пылал. Дым от пожаров смешивался с дымом вулкана, закрывая солнце. Мессина пала.

Улицы были завалены телами. Англичане праздновали победу самым древним способом – насилием и грабежом.

Виктор шел сквозь этот ад спокойно. Он не трогал женщин. Не вламывался в дома. Он искал кузницу. Ему нужен был молот, чтобы выправить вмятину на наплечнике, оставленную камнем.

Снаряжение важнее золота.

В переулке он увидел сцену.

Трое солдат загнали в угол девушку. Одежда разорвана. Крик застрял в горле.

Виктор остановился.

Это не его дело. Это право победителей. Так было всегда. В Риме. В землях викингов. В Англии.

Но что-то внутри скрипнуло. Может, воспоминание о запахе тимьяна, которого здесь еще не было, но который должен был появиться в будущем. Или просто раздражение от лишнего шума.

Он подошел.

Тень накрыла насильников.

– Пошли вон.

Солдаты обернулись. Пьяные глаза, перекошенные рты.

– Вали отсюда, урод! Мы первые нашли!

Виктор не стал повторять.

Удар ногой в колено ближайшего. Хруст сустава. Вопль.

Захват двух голов оставшихся. Сведение их вместе.

Бум.

Звук похож на удар двух кокосов друг о друга. Солдаты осели на землю, потеряв сознание.

Девушка смотрела на спасителя с ужасом. Она не видела рыцаря в сияющих доспехах. Она видела окровавленного великана с мертвыми глазами.

– Беги, – сказал Виктор.

Она не побежала. Она сползла по стене, закрыв лицо руками.

Виктор постоял секунду. Потом снял с одного из оглушенных солдат плащ и бросил ей.

Он развернулся и пошел дальше. Кузница должна быть где-то рядом. Запах угля вел его.

Мессина стала английской. Но для Виктора она осталась просто очередной точкой на карте боли.

К вечеру город затих. Только стоны раненых и треск догорающих балок нарушали тишину. Ричард устроил свой штаб во дворце. Солдаты заняли дома.

Виктор нашел подвал с вином. Не для того, чтобы напиться. В подвале было прохладно и тихо. Идеальное место для статики.

Он сел на земляной пол, прислонившись спиной к бочке. Положил фальшион на колени.

Рана на груди затянулась полностью. Остался лишь белый шрам. Еще один в коллекцию.

Жан нашел его через час. Притащил жареную курицу и кусок дорогого бархата.

– Сшил бы себе новый дублет, – предложил Крыса, жуя ножку.

Виктор взял курицу. Кости захрустели на зубах.

– Бархат горит, – ответил он. – И не держит удар. Кожа лучше.

Они сидели в темноте. Наверху праздновали короли. Внизу сидели звери.

Зима обещала быть сытной. Но Виктор знал: это затишье перед настоящей бурей. Восток ждал. И там враги не будут бежать от вида горящих глаз. Там они будут знать, как убивать демонов.

Он закрыл глаза. Темнота приняла его. Статика вернулась.

Сердце билось ровно. Сорок ударов в минуту. Режим ожидания.

Утро после взятия города пахнет похмельем.

Тяжелым, кислым духом, который висит над разграбленными улицами вместе с туманом. Победители спят. Они лежат прямо на мостовой, в чужих домах, в развороченных винных погребах. В обнимку с кувшинами, с награбленным барахлом, с трупами.

Тишина звонкая, прерываемая лишь кашлем, стонами и карканьем ворон. Птицы пируют. Им нет дела до флагов на башнях. Им важно только мясо, которого здесь в избытке.

Виктор идет по улице Виа Маэстра.

Шаги тяжелые, размеренные. Сапоги, починенные накануне, ступают по битому стеклу, по раздавленным фруктам, по лужам застывшего воска. Гамбезон на плечах высох, но покрылся коркой из соли и чужой крови. Холодно. Влажный ветер с пролива пробирает до костей, игнорируя стеганую ткань.

Зимовка будет лютой. Это понятно по цвету неба – белесому, низкому. По сырости, которая въедается в суставы.

Нужно тепло.

Взгляд голубых глаз игнорирует золото.

В грязи валяется серебряный кубок. Мятый, втоптанный в дерьмо мула. Рядом – разорванное ожерелье из жемчуга. Мелкие белые шарики рассыпаны по брусчатке как град.

Золото не греет. Золото тяжелое. Золото привлекает ножи в спину.

Жан «Крыса» бежит следом. Он похож на горбуна – за спиной огромный мешок, набитый до отказа. Карманы оттопырены. На шее, поверх грязных амулетов, висят три золотые цепи. На пальцах – перстни с камнями, которые велики ему размера на два.

– Смотри, Виктор! – шепот Жана дрожит от жадности. Он поднимает с земли кусок парчи. – Это же шелк! Византийский! Стоит целое состояние в Лондоне! Мы богаты! Клянусь яйцами папы римского, мы короли!

Виктор не оборачивается.

– Это тряпка, – голос глухой. – Намокнет – станет тяжелой. Высохнет – сгниет. Брось.

– Бросить⁈ – Жан прижимает парчу к груди. – Ты спятил. За это можно купить ферму! Корову! Жену с приданым!

– Ферма далеко. Зима здесь. Брось.

Жан не бросает. Прячет ткань в мешок. Жадность перевешивает логику. Крыса есть крыса. Она тащит в нору все, что блестит.

Виктор останавливается у богатого особняка.

Двери выбиты. На пороге лежит тело хозяина в дорогом кафтане. Ограблен до нитки, даже сапоги сняты.

Но Виктора интересует не дом. Его интересует запах.

Из темного провала подвала тянет не уксусом, как из разбитых бочек на улице. Тянет дубом, пряностями и старой пылью. Запах выдержки. Запах качества.

Он спускается вниз. Ступени каменные, скользкие.

Внизу темно. Но для глаз зверя тьмы нет. Зрачки расширяются, радужка ловит крохи света, падающего через люк.

Винный погреб.

Большинство бочек разбиты. Пол залит красной жижей по щиколотку. Мародеры здесь уже были. Они пили прямо из пробоин, купались в вине, мочились в него.

Но в дальнем углу, за кучей хлама, есть дверь. Маленькая, неприметная, обитая железом. Замок сбит, но дверь не открыта. Видимо, сил не хватило или терпения.

Виктор подходит. Проводит рукой по дереву. Дуб. Крепкий.

Удар ногой.

Не с размаха. Короткий, резкий толчок пяткой в область замка.

Дверь слетает с петель с жалобным скрипом.

Внутри – ниша. В ней стоит одна бочка. Небольшая, анкерок галлонов на десять. И несколько запыленных бутылей, запечатанных сургучом.

Виктор берет бутыль. Стирает вековую пыль пальцем. Стекло темное, толстое.

Сбивает горлышко ударом о косяк. Ровно, без осколков.

Вдох.

Аромат густой, маслянистый. Мускат. Мед. Травы. Это не пойло для солдат. Это вино для королей. Или для епископов. Оно стоит больше, чем мешок Жана. Но его ценность не в монетах.

Ценность в бартере.

Виктор выходит из ниши. Берет бочонок. Вес – около ста фунтов.

Подъем на плечо. Легко. Мышцы спины принимают груз привычно.

– Что там? – Жан ждет наверху, боясь спускаться в темноту. – Золото?

Виктор выходит на свет.

– Лучше.

Они идут через город к порту.

Там, у складов генуэзских купцов, идет настоящая торговля. Генуэзцы, как стервятники, приплыли следом за армией. Они продают еду, оружие, теплую одежду. Продают втридорога, забирая награбленное за бесценок.

Рынок у складов бурлит. Солдаты меняют серебряные подсвечники на кусок сыра. Золотые кольца – на новые сапоги.

Виктор ставит бочонок на прилавок самого крупного торговца. Толстый генуэзец в меховой шапке смотрит на грязного гиганта с презрением.

– Вино не беру, – бросает купец. – Вся Мессина залита вином. Его хоть жопой пей. Проваливай.

Виктор молча вынимает из-за пояса бутыль. Ту самую, с отбитым горлышком.

Ставит перед купцом.

Запах муската перебивает вонь рыбы и гавани.

Ноздри купца дергаются. Глаза, заплывшие жиром, открываются шире. Он знает этот запах. Сиракузский мускат пятидесятилетней выдержки. Редкость. Сокровище.

– Откуда? – голос купца меняется. Становится вкрадчивым.

– Погреб епископа, – врет Виктор. Или не врет. Ему все равно.

Купец берет бутыль. Делает крошечный глоток. Зажмуривается.

– Бочонок такой же?

Кивок.

– Что хочешь? – купец оглядывает Виктора. – Деньги? Могу дать десять… нет, двенадцать дукатов. Это щедро.

Виктор качает головой.

Рука указывает на заднюю стенку лавки. Там висят шкуры.

Медвежья шкура. Огромная, бурая, густая. И плащ, подбитый волчьим мехом. Тяжелый, длинный, с капюшоном.

– Тепло, – говорит Виктор.

Купец смеется.

– Ты с ума сошел, верзила. Этот мех стоит в три раза больше твоего вина. Это русский медведь!

Виктор кладет ладонь на бочонок. Вторая рука ложится на рукоять фальшиона.

Движение едва заметное. Просто смена позы. Но в воздухе повисает угроза. Статика нарушается обещанием насилия. Глаза гиганта вспыхивают холодным светом.

– Вино. Или кровь.

Купец сглатывает. Он видел таких солдат. С ними нельзя торговаться как с людьми. С ними торгуются как со стихией. Откупиться дешевле, чем умереть.

– Ладно, – машет рукой генуэзец. – Забирай. Грабитель.

Виктор берет плащ. Шкура тяжелая, пахнет зверем и выделкой. Он набрасывает ее на плечи.

Мгновенно меняется ощущение мира.

Холодный ветер больше не кусает. Мех создает кокон, сохраняющий тепло тела. Вес приятен. Это броня от зимы.

Купец уже прячет бочонок, боясь, что гигант передумает.

Виктор поворачивается к Жану.

Крыса стоит, глядя на плащ с завистью. Сам он одет в три краденых туники, надетых одна на другую, но все равно дрожит.

Виктор возвращается к прилавку. Указывает на шерстяное одеяло. Плотное, серое, армейское.

– И это.

– Эй! – возмущается купец. – Мы так не договаривались!

Виктор наклоняется над прилавком. Его лицо оказывается в дюйме от лица торговца.

– Сдача.

Купец бледнеет. Швыряет одеяло.

Виктор ловит его на лету. Бросает Жану.

– Укутайся.

Жан хватает одеяло, заворачивается в него как в тогу.

– Ты лучший, Виктор! – бормочет он. – Святой человек! Хоть и страшный.

Они уходят с рынка.

Виктор идет медленно. В новом плаще он выглядит еще огромнее. Похож на медведя, вставшего на задние лапы. Люди расступаются.

Теперь можно зимовать. Есть тепло. Есть еда (на деньги Жана). Есть цель.

Но мародерство не закончено. Нужно еще кое-что.

Они проходят мимо кузницы. Местные кузнецы, согнанные завоевателями, работают под присмотром стражи. Звон молотов. Искры.

Виктор останавливается.

В углу двора валяется груда лома. Ржавые подковы, обломки мечей, цепи. И шлем.

Простой железный шлем-таблетка. Грязный, с вмятиной на боку. Но металл толстый.

Виктор заходит во двор. Кузнецы замирают.

Он поднимает шлем. Примеряет. Мал. Голова не влезает.

Берет молот, лежащий на наковальне.

Удар.

Шлем плющится. Виктор бьет изнутри, используя рог наковальни. Расширяет поля. Рихтует форму под свой череп.

Удар за ударом. Металл звенит, покоряясь грубой силе.

Кузнецы смотрят молча. Никто не смеет потребовать плату. Этот человек работает с железом так, будто оно – глина.

Наконец, готово. Грубая, уродливая каска. Никаких украшений. Просто кусок стали, защищающий мозг.

Виктор надевает шлем. Сидит плотно. Завязки из кожи врезаются в подбородок.

Теперь комплект полон.

Он бросает кузнецам монету – одну из тех, что дал Роберт де Сабле. Серебро звякает о наковальню.

– За аренду.

Выход на улицу.

Ветер усиливается. Начинается дождь. Но теперь он не страшен. Вода скатывается по промасленному меху плаща, не доставая до кожи.

Жан семенит рядом, звеня своим мешком.

– Куда теперь? В лагерь? Спать?

Виктор смотрит на крепостную стену. Там, на башне, поднимают флаг Ричарда. Лев на красном поле.

– Нет, – говорит он. – Искать место для драки.

– Зачем? – пугается Жан. – Мы же только что подрались! Весь город наш!

– Навык ржавеет быстрее железа. Нужно тренироваться.

Зверь не хочет спать. Зверь хочет быть готовым. Впереди долгие месяцы бездействия. Бездействие – это смерть. Статика хороша для отдыха, но губительна для рефлексов.

Виктор идет к окраине лагеря, где стоят палатки наемников-брабансонов. Там всегда есть круг для борьбы. Там делают ставки. Там можно ломать кости легально.

Плащ развевается за спиной. Внутри, под шкурами и шрамами, сердце бьется ровно и мощно.

Он готов к зиме.

Рождество приходит в лагерь не со звоном серебряных колокольчиков и запахом имбирного печенья. Оно приходит с ледяным ветром, несущим пепел с Этны, и запахом дешевого ладана, который пытаются жечь, чтобы перебить вонь тысяч немытых тел.

Двадцать пятое декабря 1190 года.

Ночь.

Лагерь крестоносцев превратился в море огня. Костры горят везде – у каждой палатки, у каждого навеса. Дрова в дефиците, поэтому в ход идет все: обломки лодок, заборы, мебель из разграбленных домов, даже сухой навоз мулов. Пламя пляшет, отбрасывая длинные, дерганые тени на мокрую землю.

Люди празднуют рождение Спасителя.

Празднуют отчаянно, как могут праздновать только те, кто знает, что до следующего Рождества доживут не все. Вино льется рекой. То самое, кислое, разбавленное, но пьянящее. Смех смешивается с молитвами. Пьяные слезы капают в грязь.

В центре лагеря, на утоптанной площадке перед шатром легата, сооружен алтарь.

Грубая конструкция из пустых бочек, накрытая бархатом – трофейным, снятым с какого-то сицилийского вельможи. На бархате стоит золотой крест, сияющий в свете факелов. Рядом – чаша для причастия.

Толпа.

Тысячи солдат стоят плечом к плечу. Рыцари в полированных кирасах, поверх которых наброшены меховые плащи. Лучники в кожаных куртках. Оборванная пехота, кутающаяся в тряпье. Все смотрят на крест. В глазах – надежда. Страх. Жажда чуда.

Виктор стоит на краю этого людского моря.

Он огромен в своем новом одеянии. Медвежья шкура, купленная у генуэзца, делает фигуру еще массивнее. Мех топорщится на ветру. Голова непокрыта. Шлем висит на поясе, ударяясь о ножны фальшиона.

Абсолютная статика.

Вокруг движение: люди крестятся, падают на колени, бьют себя в грудь. Виктор стоит неподвижно, как менгир, забытый древними на пустоши. Руки скрещены на груди. Взгляд ледяных глаз скользит поверх голов, не цепляясь за лица.

Рядом, у ног гиганта, стоит Жан «Крыса».

Оруженосец преобразился. Он умыт (впервые за месяц). Волосы причесаны пятерней. На шее, поверх грязной рубахи, висит новая, чистая лента. В руках – огарок свечи, который он бережет от ветра ладонями.

Жан шепчет молитву. Быстро, скороговоркой, мешая латынь с простонародным французским.

– … Pater noster… и сохрани от стрелы в живот… qui es in caelis… и дай золота немного, чтобы маме послать… sanctificetur nomen tuum… и чтобы сапоги не прохудились…

Виктор слышит этот шепот. Он слышит дыхание толпы. Слышит стук сердец, сливающийся в единый ритм ожидания.

На помост поднимается священник.

Отец Томас.

Фигура высокая, сутулая. Ряса грязная, засаленная на животе, подол в засохшей грязи. Но поверх рясы надета богатая епитрахиль, расшитая золотом. Лицо священника красное, покрыто сеткой лопнувших сосудов. Нос – багровый картофель.

Он пьян.

Виктор видит это по движениям. По тому, как рука отца Томаса ищет опору на алтаре. Как дрожат пальцы, сжимающие кадило.

Но глаза священника… В них горит странный огонь. Фанатизм, смешанный с болью.

Томас поднимает руку. Толпа затихает.

– Братья! – голос священника хриплый, сорванный, но мощный. Он не говорит, он лает. – Сегодня, в этой грязи, в этой дыре, родился Бог! Не во дворце! Не в шелках! В хлеву! Среди дерьма и соломы! Как мы!

Толпа выдыхает. Слова падают в души, как искры в сухую траву.

– Он пришел страдать! – продолжает Томас, размахивая кадилом. Дым ладана густыми клубами плывет над головами. – И мы страдаем! Мы мерзнем! Мы голодаем! Мы убиваем! Но это путь! Путь к свету через кишки и кровь!

Экстаз нарастает. Женщины (прачки и маркитантки) начинают рыдать. Рыцари опускают головы.

– Кто без греха? – орет Томас, глядя в темноту безумными глазами. – Нет таких! Все мы убийцы! Но Крест отмоет! Кровь Христа отмоет кровь на ваших руках! Пейте! Ибо это Кровь Нового Завета!

Он поднимает чашу.

Солдаты падают на колени. Тысячи коленей вминаются в сицилийскую грязь. Лязг доспехов. Шорох одежды.

– Corpus Christi!

Виктор остается стоять.

Он не может опуститься на колени. Ноги не сгибаются. Внутри нет пружины веры, которая заставила бы склонить голову перед деревянным символом и пьяным стариком.

Он смотрит на отца Томаса.

Священник замечает это. Взгляд водянистых глаз пересекается с взглядом Виктора.

Секунда контакта.

Томас видит возвышающуюся фигуру в медвежьей шкуре. Видит глаза, светящиеся в темноте как у волка.

Рука священника с чашей дрожит. Вино выплескивается, красной каплей падает на белый алтарный покров. Как кровь на снег.

Томас отводит взгляд. Страх. Он узнал. Или почувствовал. В этом человеке нет Бога. В нем есть что-то другое. Древнее. То, что церковь пыталась выжечь веками, но что всегда возвращается с войной.

Месса продолжается.

Пение. Тысячи глоток, грубых, прокуренных, простуженных, пытаются вывести «Gloria in excelsis Deo». Получается жутко. Низкий, вибрирующий гул, от которого дрожит земля. Это не ангельский хор. Это рев стаи, призывающей удачу в охоте.

Виктор поднимает голову к небу.

Над лагерем, над дымом костров и вулкана, разверзлась бездна. Ветер разогнал тучи.

Луна.

Полная, холодная, мертвенно-бледная. Она висит прямо над Этной. Ее свет заливает склон вулкана, превращая черный пепел в серебро.

Облака плывут быстро, гонимые штормовым ветром на высоте. Рваные, темные клочья. Они меняют форму, складываясь в причудливые фигуры.

Виктору не нужно воображение. Его мозг, лишенный фильтров цивилизации, видит паттерны.

Тень облака накрывает луну.

Очертания меняются.

Вот широкий плащ, развевающийся по небу. Вот шляпа с широкими полями, надвинутая на лоб.

Вот глаз. Один. Горящий лунным светом, в то время как второй скрыт тенью.

И копье. Длинная, тонкая полоса облака, пронзающая небосвод.

Один.

Старый Отец. Бог Висельников. Бог Ярости.

Он здесь. Не в золотом кресте на алтаре. Не в пьяных проповедях. Он в холоде ветра. В стали мечей. В предвкушении резни.

Виктор чувствует, как руны на руках начинают гореть. Не просто тепло, а жар. Ансуз. Руна Бога. Руна Слова.

В голове всплывает звук. Не голос, а вибрация. Стук копыт восьминогого коня по небесной тверди. Карканье воронов.

Хугин и Мунин. Мысль и Память.

Память о Вальхалле. О пиршественном зале, где мясо никогда не кончается, а вино льется из вымени козы Хейдрун. Где раны заживают к вечеру, чтобы утром снова вступить в бой.

Разве это не то же самое, что здесь?

Армия. Бесконечная война. Раны, которые заживают (у него). Вино и мясо (когда повезет).

Земля – это и есть Вальхалла. Только здесь боль настоящая. И смерть иногда окончательная.

– Ты видишь? – шепот рядом.

Виктор опускает взгляд.

Жан дергает его за край плаща. Лицо оруженосца мокрое от слез.

– Что? – голос Виктора звучит глухо, как из бочки.

– Ангелов… Отец Томас говорит, ангелы поют. Ты видишь их?

Виктор снова смотрит на небо.

Силуэт Одноглазого распадается. Ветер рвет облака в клочья. Остается только холодная луна и дым вулкана.

– Нет, – отвечает Виктор. – Я вижу дым.

– А я слышу… – Жан закрывает глаза, улыбаясь блаженной, глупой улыбкой. – Они обещают, что мы вернемся домой.

Виктор не разрушает иллюзию. Вера – это щит. Слабым нужен щит. Сильным нужен меч.

Месса заканчивается.

Томас благословляет толпу размашистым крестным знамением.

– Идите с миром! И готовьте мечи, ибо дьявол не дремлет!

Толпа начинает расходиться. Люди обнимаются. Враги на один вечер становятся братьями. Француз протягивает флягу англичанину. Нормандец хлопает по плечу гасконца.

«Мир на земле и в человецех благоволение».

Ложь. Завтра они снова будут грызть глотки за кусок хлеба.

Виктор поворачивается, чтобы уйти. Ему здесь тесно. Запах ладана вызывает тошноту. Ему нужен чистый воздух.

– Стой, сын мой.

Рука ложится на плечо. Рука тяжелая, но дрожащая.

Отец Томас.

Священник спустился с помоста. Он стоит рядом, дыша перегаром и чесноком. Вблизи видно, насколько он стар и разрушен. Глаза красные, но взгляд цепкий.

– Ты не молился, – говорит Томас. Не обвинение. Констатация.

Виктор смотрит на руку священника на своем плече. Медвежий мех под пальцами Томаса кажется черным.

– Я охранял, – ответ ровный.

– Охранял кого? – Томас щурится. – Свою душу? Или нас от дьявола?

Священник наклоняется ближе.

– Я видел тебя, – шепот. – В городе. У ворот. Ты держал створки. Один.

Виктор молчит.

– А потом, – продолжает Томас, – я видел, как в тебя попало копье. Но ты стоишь здесь. И крови нет.

Пальцы священника сжимают плечо сильнее. Он ищет подтверждение. Ищет плоть под мехом.

– Кто ты? – вопрос, который задают все.

Виктор медленно убирает руку священника. Аккуратно. Без агрессии. Как убирают сухую ветку с дороги.

– Я солдат, падре. Я тот, кто делает вашу работу, когда молитвы не помогают.

Томас отшатывается. В его глазах мелькает ужас. Он узнал эту фразу. Или интонацию.

– В тебе нет смирения, – бормочет священник. – В тебе гордыня Люцифера.

– Во мне сила, – поправляет Виктор. – А сила нужна и королю. И Богу. Иначе зачем мы здесь?

Он разворачивается и уходит.

Прочь от алтаря. Прочь от света факелов. В темноту, к окраине лагеря, где шумит море.

Там, в темноте, спокойнее.

Жан догоняет его через минуту.

– Чего он хотел? – спрашивает Крыса, оглядываясь на священника. – Просил исповедоваться?