Текст книги "Для тебя бессмертный (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 46 страниц)
Нубиец медленно, словно во сне, потянулся к шее. К черенку, торчащему из плоти. Его глаза выражали крайнее удивление. Он попытался сделать вдох, но из горла вырвался только фонтан темной крови.
Тело рухнуло на колени, потом лицом вперед, прямо на сапоги Жана.
Жан застыл, глядя на мертвого врага. Потом на Виктора.
Виктор уже не смотрел на него. Бой продолжался.
Оставшиеся мамлюки поняли, что эффект неожиданности утерян. Сопротивление оказалось жестче, чем они рассчитывали. В траншею начали спрыгивать подоспевшие солдаты из соседних секторов – шум драки разбудил лагерь.
Свист. Команда на отход.
Сарацины исчезли так же быстро, как появились. Растворились в тенях, перемахнув через бруствер. Они не забирали своих мертвых. Они оставляли их как послание.
Тишина возвращалась, но теперь она была другой. Липкой. Тяжелой. Наполненной хрипами раненых и запахом свежей требухи.
Виктор стоял посреди траншеи, тяжело дыша. Руки опущены, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Гамбезон превратился в лохмотья. На груди, на плечах – порезы. Кровь стекала по рукавам, капала с пальцев в грязь. Своя? Чужая? Неважно.
Зверь внутри выл. Он требовал догнать. Разорвать. Добить убегающих.
Но Виктор загнал зверя обратно в клетку усилием воли. Нельзя. Нельзя выходить на поверхность. Там лучники. Там смерть без смысла.
Он подошел к Жану. Парень все еще стоял, прижавшись к стене, не в силах отвести взгляд от трупа нубийца с лопатой в шее.
Виктор наклонился. Уперся ногой в плечо мертвеца. Рывок.
Лопата вышла с влажным чмоканьем. Виктор вытер лезвие о одежду убитого. Спокойно. По-хозяйски.
– Инструмент казенный, – буркнул он. – Потеряешь – вычтут из пайки.
Жан сполз по стене вниз. Его трясло крупной дрожью. Зубы выбивали чечетку.
– Ты… ты бросил… через десять шагов… в шею…
– Цель была большая. Промахнуться трудно.
– Он хотел меня сжечь. Он улыбался.
– Теперь не улыбается. Вставай. Помоги раненым.
Бертран, хромая, обходил позицию. Он держался за бок – кольчуга там была пробита, сочилась кровь.
– Потери! – рявкнул он. – Доложить!
– Пятеро готовы! – отозвался кто-то из темноты. – Трое тяжелых. Кишки наружу.
– Лекаря сюда! Живо! И удвоить посты! Они могут вернуться.
Виктор отошел в тень. Адреналин схлынул, и пришла боль.
Не от порезов. Это мелочи.
Бок.
Что-то было не так с левым боком.
Он ощупал себя. Гамбезон там был пропитан чем-то теплым и липким. Рука наткнулась на инородный предмет.
Обломок.
Во время свалки, когда он падал на стену или когда дрался с первым мамлюком, что-то вошло в тело. Кусок лезвия? Наконечник копья?
Он потянул. Боль вспыхнула белой звездой перед глазами, но он даже не зашипел.
Вытащил.
Это был обломок кинжала. Зазубренная сталь, длиной в палец. Он сидел глубоко, между ребер.
Кровь хлынула сильнее. Горячая, густая.
Виктор прижался спиной к темному углу траншеи, скрываясь от взглядов. Нельзя, чтобы видели.
Он поднял край гамбезона.
Рана выглядела плохо. Рваные края, пульсирующая темнота внутри. Для обычного человека – верная смерть от кровопотери или заражения.
Но для Виктора…
Он смотрел, как начинается магия плоти.
Края раны дрогнули. Кровь начала густеть, превращаясь в темную пробку. Тонкие нити – фибрин, коллаген, или черт знает что, из чего он был сделан – потянулись друг к другу.
Зуд. Нестерпимый, сводящий с ума зуд, который хуже любой боли. Хотелось разодрать кожу ногтями.
Он стиснул зубы так, что скрипнула эмаль. Терпеть.
Рана закрывалась на глазах. Минута. Две. Остался только красный, воспаленный шрам, который к утру побледнеет и исчезнет.
– Виктор? – голос Жана.
Виктор резко опустил гамбезон, прикрывая бок.
Жан стоял рядом, держа в руках кусок чистой (относительно) тряпки.
– Ты ранен? Я видел кровь.
– Царапина.
Жан подошел ближе. В его глазах больше не было того панического ужаса. Там появилось что-то новое. Собачья преданность.
– Дай посмотрю. У меня есть мазь… я украл у лекарей. От гниения.
– Не надо. Само заживет.
– Но там крови много! Весь бок мокрый!
Виктор перехватил руку парня, потянувшуюся к одежде.
– Я сказал – нет.
Голос был стальным. Жан отдернул руку.
– Ладно… ладно. Как скажешь. Просто… спасибо. За того черного. Я думал, всё. Конец.
– Не конец, пока голова на плечах.
Виктор отвернулся. Он чувствовал слабость. Регенерация требовала ресурсов. Еды. Воды.
Голод накатил волной, скручивая желудок. Зверь требовал топлива.
– Есть что пожрать? – спросил он неожиданно.
Жан засуетился, полез в свой мешок.
– Сухарь. И кусок сыра… правда, он с плесенью.
– Давай.
Виктор взял еду грязными, окровавленными руками. Сыр, твердый как камень, исчез в его рту за секунду. Сухарь захрустел на зубах. Мало. Капля в море. Но хоть что-то.
В траншею спустились санитары. Началась эвакуация трупов.
Мертвых саперов вытаскивали наверх. Убитых мамлюков сбрасывали в кучу у входа, чтобы потом закопать в общей яме.
Виктор смотрел на тело нубийца, которого тащили за ноги. Голова моталась на перерубленной шее. Лопата сделала свое дело чисто.
Бертран подошел к Виктору. Сержант был бледен, держался за перевязанный бок.
– Хороший бросок, – сказал он, кивнув на труп гиганта. – Где научился?
– В поле. Камни кидал.
Бертран хмыкнул. Он не поверил, но допытываться не стал.
– Сегодня смена окончена. Идите в лагерь. Отоспитесь. Завтра нас переведут на другой участок. Здесь… слишком людно стало.
Виктор кивнул. Поднял с земли свой фальшион. Вытер его о штанину.
Они побрели к выходу из траншеи. Жан плелся следом, стараясь наступать след в след за Виктором.
Грязь под ногами стала красной. Стены траншеи впитали кровь и теперь парили.
Выйдя на поверхность, Виктор вдохнул ночной воздух. Звезды все так же равнодушно сияли сверху.
Битва кончилась. Но война – нет.
Рука машинально коснулась бока. Под тканью гамбезона кожа была гладкой. Только легкий шрам напоминал о дыре, через которую еще пять минут назад могла вылететь жизнь.
Он посмотрел на свои руки. Они были черными от чужой крови.
Вода. Нужна вода, чтобы смыть это.
И не та гнилая жижа из бочек. Настоящая вода.
Мысль о реке вернулась. О той женщине, которую видел Жан.
Может, это бред. А может, знак.
– Завтра, – прошептал Виктор.
– Что? – переспросил Жан.
– Завтра пойдем за водой. К дальнему ручью.
Жан вздрогнул.
– Опять? Туда, где засада?
– Там вода чистая. И трупы уплыли.
Виктор зашагал к своему месту у стены, оставляя за спиной траншею, полную смерти. Зверь был сыт битвой, но человек внутри все еще хотел пить. И это желание было сильнее страха.
Утро наступило не с пением птиц, а с жужжанием мух. Зеленые, жирные, с блестящими спинками, они были истинными хозяевами Акры. После ночной резни их стало миллионы. Они висели в воздухе гудящим облаком, ползали по лицам спящих, копошились в открытых ранах, откладывая личинки в еще теплую плоть мертвецов.
Солнце поднялось над восточными холмами, мгновенно высушив росу, смешанную с кровью. Жара вернулась, злая и мстительная, словно хотела доделать то, что не успели мамлюки ночью. Лагерь просыпался тяжело. Стоны раненых стали громче – утренняя перевязка всегда самая болезненная. Запекшиеся бинты отрывали вместе с коркой, открывая воспаленное мясо. Запах гноя, уксуса и паленого тряпья поплыл над шатрами, заглушая даже вонь выгребных ям.
Виктор не спал. Последние пару часов перед рассветом он просто сидел, прислонившись к каменной стене, и слушал, как бьется жизнь в лагере. Зверь внутри дремал, сытый ночной схваткой, но тело человека ныло. Энергия, потраченная на регенерацию и удержание свода туннеля, требовала восполнения. Голод скручивал желудок тугим узлом. Жажда сушила горло, превращая язык в наждачную бумагу.
Бертран появился с первыми лучами. Сержант выглядел паршиво: лицо серое, под глазами мешки, перевязанный бок проступил бурым пятном на грязной тунике. Но голос остался прежним – скрипучим и властным.
– Подъем, мясо! Хватит давить вшей. Работы на всех хватит.
Отряд шевелился неохотно. Из тридцати человек в строю осталось едва ли двадцать. Кто-то лежал в лазарете, кого-то уже засыпали землей в общей яме.
– Траншею завалило, – сообщил Бертран, сплюнув корень лакрицы. – Ночью сарацины подкопались с другой стороны и обрушили крепь. Ту самую, которую… – он бросил быстрый взгляд на Виктора, – которую мы вчера ставили. Так что копать там пока нельзя.
Солдаты выдохнули. Рыть землю в той могиле никто не хотел.
– Не радуйтесь, – оборвал облегчение сержант. – Нас переводят на расчистку «Ничьей земли». Нужно убрать трупы после ночной атаки. Пока они не потекли и не отравили остатки воздуха. И собрать стрелы. Интендант платит медяк за дюжину целых наконечников.
Работа мусорщиков. Санитаров поля боя. Самое опасное занятие днем, когда снайперы со стен Акры высматривают любую цель, неосторожно высунувшую голову.
Виктор встал. Хруст суставов. Сапоги, уже покрытые слоем засохшей глины, уверенно держали землю. Он поднял свой щит. Дерево было иссечено, кожа порвана, но основа цела. Фальшион остался в ножнах. Для этой работы нужны были руки и крепкая спина.
«Ничья земля» – полоса выжженного пространства между передовыми окопами крестоносцев и стенами города – выглядела как пейзаж из кошмара безумного художника. Воронки, обломки осадных машин, трупы людей и лошадей, переплетенные в гротескных позах. Над всем этим дрожало марево жары, искажая перспективу.
Группа выдвинулась цепью, прикрываясь щитами. Перебежками. От воронки к воронке.
Жан «Крыса» полз следом за Виктором, волоча мешок для трофеев. Парень озирался, вздрагивая от каждого резкого звука.
– Не высовывайся, – бросил Виктор через плечо.
– Я стараюсь… Господи, как же воняет…
Вонь была осязаемой. Сладковатый, приторный запах разложения бил в нос кувалдой. Трупы, пролежавшие здесь пару дней, раздулись, почернели. При попытке сдвинуть тело кожа лопалась, обнажая склизкое мясо.
Виктор подошел к трупу мамлюка, убитого стрелой. Тело лежало ничком, руки раскинуты. Одежда – добротная ткань, под ней легкая кольчуга.
Мародерство здесь не считалось грехом. Это была необходимость.
Виктор перевернул тело носком сапога. Лицо мертвеца объели птицы – пустые глазницы смотрели в небо. На поясе висел кинжал в серебряных ножнах.
Виктор наклонился, сорвал кинжал. Бросил Жану.
– В мешок.
– А сапоги? – Жан жадно смотрел на обувь мертвеца. Мягкая кожа, загнутые носы.
– Малы будут. Бери, если хочешь, только быстро.
Жан кинулся стягивать обувь.
Свист.
Короткий, резкий звук, похожий на удар хлыста.
Стрела вонзилась в землю в дюйме от руки Жана. Парень взвизгнул, отдернул пальцы, перекатился в воронку.
– Снайпер! – заорал кто-то слева. – На Зубчатой башне!
Со стен Акры работали лучники. Не залпом, а одиночными. Выцеливали. Играли в тир. Дистанция была предельной, но турецкие композитные луки били далеко и точно.
Виктор поднял щит, прикрывая Жана.
– Сиди.
Удар по щиту. Глухой стук. Стрела застряла в дереве. Еще одна.
Они пристрелялись.
Виктор огляделся. Отряд рассыпался, попрятался за трупами лошадей и обломками мантеле. Работа встала. Лежать под солнцем, ожидая смерти или ночи, – плохой план. Воды нет. Через час жажда начнет убивать надежнее стрел.
Нужно уходить. Или сделать что-то, чтобы отвлечь их.
Бертран махал рукой из соседней воронки, показывая назад, к окопам. Отход.
Виктор кивнул. Схватил Жана за шиворот.
– Ползи. Я прикрою.
Они начали отступать. Медленно. Спиной вперед.
Виктор был самой крупной мишенью. Огромная фигура, даже согнутая, привлекала внимание. Он чувствовал взгляды стрелков. Чувствовал натяжение тетивы где-то там, на высоте.
Щит держал удары. Раз. Два. Три стрелы торчали из него веером.
Но щит не закрывал все тело.
Шальная. Не прицельная, а пущенная наугад, навесом, по высокой дуге.
Она упала сверху, почти вертикально, обойдя защиту щита.
Удар.
Острая, жгучая боль в трапеции, у основания шеи, справа. Словно раскаленный гвоздь вбили в мышцу.
Виктор пошатнулся, но устоял.
Стрела вошла глубоко. Наконечник пробил кольчужный воротник (обрывки трофейной защиты, поддетой под гамбезон) и застрял в кости или плотных жилах.
Жан обернулся. Увидел древко, торчащее из плеча гиганта. Глаза парня расширились.
– Виктор! Ты…
– Ползи! – рык, полный боли и ярости.
Они свалились в окоп передового дозора. Безопасная зона.
Виктор рухнул на дно траншеи, прислонившись спиной к земле. Щит выпал из руки. Плечо горело. Кровь, темная и густая, начала пропитывать грязную ткань на плече.
Вокруг сразу собрались люди. Раненый гигант – это событие.
– Лекаря! – крикнул кто-то.
– Нет, – Виктор мотнул головой. Движение отозвалось вспышкой боли. – Сам.
Среди зевак появился отец Томас. Священник выглядел трезвым – редкое состояние для утра. Его глаза внимательно следили за каждым движением Виктора. В них читалось подозрение, смешанное с исследовательским интересом.
Виктор поймал этот взгляд.
Нельзя показывать. Нельзя, чтобы видели, как быстро закроется дыра. Инквизиция сожжет за меньшее.
Надо сыграть. Сыграть боль, страдание, обычную человеческую плоть.
– Жан, – прохрипел Виктор. – Нож.
– Что? Ты хочешь вырезать?
– Режь древко. Оставь ладонь длины. Наконечник достану сам.
Жан дрожащими руками достал трофейный кинжал. Подошел.
– Больно будет…
– Режь.
Жан пилил дерево. Вибрация передавалась прямо в рану. Боль была адской, но Виктор терпел. Только пот выступил на лбу крупными каплями, и зубы скрипнули так, что, казалось, крошатся.
Хруст. Древко отпало.
Теперь самое сложное. Вытащить зазубренный наконечник.
Обычно это делает цирюльник специальными щипцами, расширяя рану. Или проталкивают насквозь. Вырывать стрелу назад – значит рвать мясо крючьями.
Виктор оглядел толпу. Все смотрели. Отец Томас подошел ближе, наклонился, словно хотел помочь, а на деле – рассмотреть.
– Давай я, сын мой, – вкрадчивый голос священника. – У меня рука твердая. Молитва поможет.
– Нет, падре. Молитвой железо не вытянешь.
Виктор отвернулся, закрывая рану плечом.
Вдох. Глубокий вдох, наполняющий легкие горячим воздухом.
Левая рука легла на обломок стрелы. Пальцы, испачканные в глине, сжались на дереве.
Рывок.
Нечеловеческое усилие.
Мясо затрещало. Звук разрываемой ткани был слышен всем.
Кровь брызнула фонтаном, заливая шею, грудь, лицо Жана.
Виктор не закричал. Из горла вырвался низкий, утробный рык. Звериный звук.
Стрела вышла. Вместе с куском мяса на крючьях наконечника.
Он бросил окровавленное железо в грязь.
Рана зияла дырой размером с монету. Кровь пульсировала толчками.
Виктор прижал ладонь к ране. Сильно. Вдавил, затыкая пробоину.
Под ладонью началась работа. Он чувствовал это покалывание, этот зуд. Клетки, получив сигнал, бросились латать брешь. Кровь густела. Мышцы стягивались.
Нужно время. И нужно скрыть это.
– Тряпку, – прошипел он сквозь зубы.
Жан сунул ему кусок подола какой-то рубахи, грязный, серый.
Виктор, не отнимая ладони от раны, накрыл ее тряпкой. Прижал.
– Завяжи. Туго.
Жан начал бинтовать. Через плечо, под мышку, крест-накрест.
Отец Томас смотрел на окровавленную ладонь Виктора, которую тот убрал от раны. Ладонь была в крови, но… кровь уже подсыхала. Слишком быстро.
Священник перевел взгляд на лицо Виктора. Тот был бледен (или казался таким под слоем пыли), но дышал ровно. Шок? Или отсутствие боли?
– Повезло, – сказал Томас тихо. – Артерию не задело. Иначе ты бы истек кровью за минуту.
– Повезло, – эхом отозвался Виктор.
Он чувствовал, как под тугой повязкой рана уже закрылась. Кровотечение остановилось через десять секунд после того, как он прижал руку. Сейчас там, в темноте под грязной тряпкой, формировался рубец. Через час останется только белая полоска.
Но повязку снимать нельзя. Не сегодня. Пусть думают, что он страдает. Пусть видят окровавленные бинты.
– Воды, – Виктор облизнул губы.
Во рту был привкус меди и пыли. Жажда вернулась с удвоенной силой. Регенерация сожрала последние запасы влаги в организме.
Жан протянул флягу. Пусто. Перевернул – ни капли.
– Кончилась, Виктор. Еще утром.
Бертран подошел, глядя на перевязанного бойца.
– Живой?
– Жить буду. Работать – нет. Рука не поднимается.
Ложь. Рука уже могла двигаться. Но нужно играть роль раненого.
– Ладно, – кивнул сержант. – Вали в лазарет или отлеживайся в тени. Сегодня ты свое получил. Нам такие герои дохлые не нужны.
Виктор тяжело поднялся. Его качнуло – на этот раз по-настоящему. Головокружение от обезвоживания.
– Жан, идем.
– Куда?
– Искать воду.
Они отошли от группы, направляясь в глубь лагеря.
Отец Томас провожал их взглядом. Он поднял с земли окровавленную стрелу, которую вырвал Виктор. Покрутил в пальцах. Наконечник был погнут. Погнут о кость? Или о что-то тверже кости?
Священник перекрестился, но в жесте не было веры. Только страх перед неизведанным.
Виктор шел, ссутулившись, прижимая руку к «больному» плечу.
– Ты же сказал, рука не работает, – прошептал Жан, семеня рядом.
– Для сержанта не работает. Для дела – работает.
– Мы идем к ручью?
– Нет. К ручью днем нельзя. Снайперы.
Они вышли к рынку маркитантов. Жара здесь стояла плотная, пропитанная запахом специй и тухлятины.
Виктор остановился у прилавка с фруктами. Вяленый инжир, сморщенные финики. И кувшин с водой. Мутной, теплой, но водой.
Торговец, одноглазый сириец, следил за ними настороженно.
– Вода, – сказал Виктор.
– Динар за кружку, – цену заломил грабительскую.
У Виктора не было динаров. У него вообще не было денег.
Он положил на прилавок кинжал, снятый с мамлюка утром. Серебряные ножны, рукоять из рога.
Глаз торговца загорелся. Это стоило десятка кувшинов.
– Хорошая вещь. Дам кувшин. И горсть фиников.
Виктор взял кувшин. Поднял его.
– Пей, – он протянул воду Жану.
– А ты? Ты же ранен! Тебе кровь восстанавливать!
– Пей. Мне нужно другое.
Пока Жан пил, захлебываясь, Виктор взял горсть фиников. Закинул в рот сразу все, вместе с косточками. Сладкая, приторная масса. Глюкоза. Энергия.
Он чувствовал, как плечо под повязкой чешется. Рана затягивалась окончательно. Организм требовал не воды, а строительного материала. Еды.
Он посмотрел на торговца.
– Еще.
– Э, нет, брат. Уговор был на горсть.
Виктор положил на прилавок свою руку. Тяжелую, грязную ладонь. Наклонился. Взгляд голубых глаз уперся в единственный глаз сирийца.
– Еще. Или я заберу все. И кинжал тоже.
Торговец сглотнул. Он видел много солдат. Злых, пьяных, безумных. Но этот был… пустой. В нем не было злости, только холодная неизбежность. Как у смерти.
Сириец молча подвинул корзину с финиками.
Виктор сгреб половину содержимого в карман.
– Идем, Жан.
Они нашли тень под стеной разрушенной часовни. Сели.
Виктор ел финики методично, как машина перерабатывает топливо. Жан допивал воду, блаженно щурясь.
– Знаешь, – сказал парень, вытирая губы. – Я думал, ты умрешь там, когда вырвал стрелу. Кровищи было… А ты идешь, торгуешься, жрешь.
– Умирать долго. И скучно.
Виктор потрогал повязку. Она присохла к коже. Хорошо. Меньше вопросов.
Мимо прошел патруль тамплиеров. Рыцари в белых плащах, гордые, чистые (по сравнению с пехотой). Они смотрели на солдат, сидящих в грязи, как на мусор.
Один рыцарь, молодой, с надменным лицом, остановился.
– Эй, ты! – он указал на Виктора плеткой. – Встать, когда видишь рыцаря Христа!
Виктор медленно поднял голову. Жуя финик. Не встал.
– Я ранен, сир. Стрела в плече. Ноги не держат.
Голос спокойный, без тени подобострастия.
Тамплиер нахмурился, рука потянулась к мечу. Но его спутник, рыцарь постарше, тронул его за плечо.
– Оставь, Жерар. Это тот самый. Из ополчения. Который вчера свод держал. Говорят, он бесноватый. Или заговоренный. Не трогай дерьмо – вонять не будет.
Патруль прошел дальше.
Жан выдохнул.
– Ты сумасшедший. Они могли тебя плетьми забить.
– Могли. Но не забили.
Виктор закрыл глаза. Боль ушла окончательно. Плечо было целым. Но повязку он будет носить еще три дня. Для вида.
Секрет сохранен. Пока.
Но отец Томас… этот взгляд не давал покоя. Священник видел слишком много. С ним придется что-то делать. Или просто ждать, пока война сделает свое дело и заберет любопытного старика.
– Виктор, – Жан дернул его за рукав. – Смотри.
Виктор открыл глаза.
Вдалеке, у края лагеря, где начиналась тропа к дальним источникам, стояла группа женщин. Местные. Прачки, маркитантки, просто жительницы окрестных деревень, пришедшие торговать или искать работу.
Среди них была одна. В синем платке. С корзиной белья.
Она стояла и смотрела в сторону лагеря. Спокойно. Без страха.
– Это она! – зашептал Жан. – Та самая! С ручья!
Виктор прищурился. Расстояние было большим, марево мешало. Но он увидел.
Фигурка. Синий платок. Темные волосы, выбивающиеся из-под него.
Она не смотрела на солдат. Она смотрела прямо на него. Сквозь толпу, сквозь пыль, сквозь сотни ярдов.
Или ему это только казалось?
Сердце пропустило удар. Странное чувство. Не опасность. Не голод.
Тоска.
Древняя, как мир, тоска по чему-то, что было потеряно так давно, что стерлось даже имя потери.
Женщина повернулась и пошла прочь, к холмам. Медленно, с достоинством королевы, несущей корзину с грязным бельем.
– Мы пойдем за ней? – спросил Жан.
– Нет. Не сейчас.
Виктор встал.
– Вечером. Когда стемнеет. Нам нужна вода. Много воды. И… может быть, что-то еще.
Он снова посмотрел на свои руки. Шрамы. Кровь. Грязь.
Сможет ли он когда-нибудь отмыть это?
Вряд ли.
Но попробовать стоило.
Солнце стояло в зените, заливая Акру расплавленным золотом. День был в самом разгаре. День боли, жары и лжи во спасение.
Виктор поправил окровавленную повязку на здоровом плече и шагнул в пекло.
Сумерки упали на Акру не плавно, как в Европе, а рухнули тяжелым занавесом. Только что солнце выжигало глаза, превращая песок в расплавленное стекло, и вот уже мир утонул в синих чернилах. Тени от осадных башен удлинились, перечеркнув лагерь гигантскими полосами мрака. Воздух не остыл, он стал гуще. В нем повисла взвесь пыли, поднятой за день тысячами ног, и этот серый туман начал оседать на лицах, одежде и оружии липким налетом.
Время хищников. Время воров. Время тех, кто ищет то, что днем скрыто страхом.
Виктор сидел в тени развалин часовни, наблюдая, как лагерь погружается в тревожный сон. Костры зажигались неохотно – дров не хватало, жгли обломки ящиков, сухой навоз и тряпье. Дым от такого топлива ел глаза и першил в горле. Часовые на постах перекликались лениво, больше для проформы. Ожидание ночного штурма выматывало сильнее самой битвы, и бдительность притуплялась усталостью.
Повязка на плече мешала. Тряпка, пропитанная засохшей кровью и потом, стягивала кожу, сковывала движения. Раны под ней уже не было – только бледно-розовый шрам, твердый, как рубец от старого ожога. Но снимать бинты в лагере нельзя. Слишком много глаз. Слишком много шепота о «бессмертном сапере». Слава – опасный груз. Она привлекает внимание тех, кто имеет власть сжигать на кострах.
– Пора, – голос Виктора прозвучал едва слышно, сливаясь с треском цикад.
Жан, дремавший рядом, вздрогнул. Парень выглядел жалко. Грязь въелась в поры его лица так глубоко, что казалась татуировкой. Губы потрескались, глаза воспалены от контузии и недосыпа. Но при звуке голоса гиганта он подобрался, как побитый пес, услышавший свист хозяина.
– Воды нет, – прошептал он, встряхивая пустую флягу. – Во рту сухо, как в склепе.
– Вода там.
Виктор кивнул в сторону холмов, темнеющих на востоке. Туда, где днем мелькнул синий платок.
– Это далеко, – Жан сглотнул сухой комок. – За линией постов. За «мертвой зоной». Там патрули Саладина. И гули. Говорят, они жрут трупы, которые не успели похоронить.
– Трупы молчат. Живые опаснее. Собирайся.
Сборы были короткими. Фальшион проверен – лезвие чистое, смазано жиром, не бликует. Нож в сапоге. Щит оставить здесь – он будет только мешать и греметь. Вместо щита – мешок с пустыми бурдюками. Груз легкий, но объемный.
Виктор встал. Огляделся. Никто не смотрел в их сторону. Солдаты у соседних костров были заняты ловлей вшей или дележкой скудного ужина.
Они скользнули в темноту, прочь от света, прочь от людей.
Выход из лагеря через старый подкоп, заваленный мусором. Вонь здесь стояла такая, что дыхание перехватывало. Гниющие отбросы, трупы животных, человеческие экскременты – все это сбрасывали сюда неделями.
Жан зажал нос рукавом, давясь рвотным позывом.
Виктор дышал ровно. Запахи – это информация. Здесь пахнет разложением – значит, никого живого. Безопасно.
Выбрались на поверхность в сотне ярдов от крайней линии обороны.
Здесь начиналась «Ничья земля». Пустошь, изрытая воронками, усеянная обломками войны.
Луна еще не взошла. Темнота была союзником.
Виктор двигался не как человек его габаритов. Он не шлепал сапогами, не задевал камни. Он тек. Переносил вес с пятки на носок, проверяя почву, прежде чем наступить. Огромная тень, сливающаяся с ландшафтом.
Жан старался подражать, но получалось плохо. Камни сыпались из-под ног, дыхание свистело.
– Тише, – шипение Виктора. – Дыши носом.
Они шли на восток. Прочь от моря, в сторону холмов, где когда-то были сады и виноградники, а теперь торчали обугленные пни оливковых деревьев.
Земля под ногами изменилась. Глина сменилась каменистой осыпью. Идти стало труднее, но звук шагов тонул в шуршании сухой травы.
Впереди показался овраг. Дно его было скрыто туманом.
Виктор остановился. Поднял руку. Стоп.
Звук.
Не шаги. Стук копыт. Обмотанных тряпками, но все же копыт.
Конный разъезд.
Виктор толкнул Жана в плечо, указывая на воронку от камнемета, наполовину заполненную водой.
– Вниз.
Они скатились в яму. Вода была ледяной и грязной, но выбирать не приходилось. Вжались в грязь, накрыв головы капюшонами.
Стук копыт приблизился.
Вверху, на краю оврага, появились силуэты. Всадники. Пятеро. Легкая кавалерия сарацин. Длинные копья, маленькие щиты, лица закрыты. Лошади шли шагом, фыркая, прядая ушами. Животные чуяли чужаков.
Один из всадников натянул поводья. Конь остановился прямо над воронкой. Зверь опустил голову, втягивая ноздрями воздух.
Виктор замер. Статика. Полная остановка сердца. Он перестал быть живым существом, превратившись в камень, в кусок грязи. Татуировки под одеждой похолодели, словно впитывая тепло тела, чтобы не выдать его в инфракрасном спектре (которого здесь не знали, но который чувствовали звери).
Всадник сказал что-то гортанное, резкое. Указал копьем в сторону лагеря крестоносцев.
Другой ответил смешком.
Они не заметили. Лошадь переступила копытами, сбросив комок земли вниз, на плечо Виктора, и пошла дальше.
Стук копыт затих.
Жан поднял голову из грязи. Его трясло.
– Пронесло… Господи, они были в двух шагах.
– Вставай. У нас мало времени. Луна скоро выйдет.
Они выбрались из оврага. Теперь путь лежал вверх, по склону холма.
Воздух здесь был другим. Запах гари и мертвечины остался внизу, в долине. Сюда ветер приносил ароматы сухих трав. Полынь. Шалфей. И… тот самый запах. Чабрец. Тимьян.
Запах, который Виктор запомнил у реки.
Он вел их, как маяк.
Развалины деревни появились неожиданно. Груды камней, остатки стен, торчащие как гнилые зубы. Когда-то здесь жили люди. Растили виноград, давили масло. Теперь здесь жили только скорпионы и тени.
Но среди руин чувствовалась жизнь. Не явная, скрытая. Протоптанная тропинка. Сломанная ветка оливы. Запах дыма – не пожарища, а очага.
Виктор остановился у остатков каменной арки.
– Жди здесь, – приказал он Жану. – Смотри в оба. Если увидишь кого-то с оружием – беги назад. Не геройствуй.
– А ты?
– Я проверю источник.
Жан присел за кустом терновника, сжимая в руке нож.
Виктор шагнул под арку.
Внутри руин было тихо. Стены глушили ветер.
Он шел на звук воды. Журчание. Тихое, мелодичное, похожее на смех ребенка. В этом мире грохота и криков такой звук казался чудом.
Источник бил из-под скалы, в небольшой грот, скрытый от глаз густыми зарослями инжира. Вода собиралась в каменную чашу, переливалась через край и уходила ручьем вниз, в долину.
Вода была чистой. Кристальной. В ней отражались звезды.
Виктор подошел к чаше. Опустился на колени.
Снял шлем. Положил его на мох.
Зачерпнул воду ладонями.
Холод. Ледяной шок, обжигающий пальцы.
Он поднес воду к лицу. Пить не стал сразу. Вдохнул.
Запах чистоты. Запах жизни без примеси смерти.
Он сделал глоток. Вода была сладкой. Вкусной. Она смывала пыль с горла, смывала привкус крови с языка. Каждая клетка тела отозвалась благодарной вибрацией. Регенерация, замедлившаяся от голода, снова запустилась на полную мощность. Шрам на плече зачесался и исчез, оставив только гладкую, чуть более светлую кожу.
Виктор умылся. Смыл грязь с лица, с шеи. Вода стала темной, но источник тут же очистил ее, унося муть прочь.
Он поднял голову. Капли стекали по щетине, по шрамам.
Взгляд уперся в темноту грота.
Там кто-то был.
Не враг. Врага он бы почувствовал за версту – по запаху адреналина, по напряжению мышц, по металлическому звону намерений.
Это присутствие было другим. Мягким. Теплым.
Из тени инжировых кустов вышла фигура.
Женщина.
Та самая. В синем платке, который теперь казался черным. Платье простое, домотканое, грубое, но чистое.
Она не пряталась. Она стояла там все это время, наблюдая, как огромный чужак пьет из ее источника.
В руках у нее не было оружия. Только корзина с мокрым бельем. Она стирала ночью, чтобы не попасть под стрелы днем.
Елена. (Имя еще не названо, но оно уже висело в воздухе).
Виктор медленно поднялся. Вода капала с его рук на камни. Дзинь… дзинь…
Он был огромен по сравнению с ней. Чудовище в грязном, рваном гамбезоне, с лицом убийцы.
Она должна была закричать. Убежать. Упасть на колени и молить о пощаде.
Она не шелохнулась.
Ее глаза, большие, темные, как лесной мед, смотрели на него без страха. С любопытством. С узнаванием.
– Ты пришел, – сказала она. Не по-английски. Не по-французски. На смеси арамейского и греческого, диалекте местных христиан.
Виктор не знал этого языка. Но он понял. Смысл слов проник в мозг минуя лингвистические центры.
– Вода, – хрипло сказал он на латыни. Универсальный язык меча и креста.
Она кивнула.
– Вода для всех. Бог дал ее земле, а не королям.
Она сделала шаг вперед. В лунном свете ее лицо стало видно отчетливее. Смуглая кожа, тонкий нос с горбинкой, губы, сжатые не в гримасе ужаса, а в линии спокойной решимости.
От нее пахло тем самым чабрецом и мылом. Этот запах ударил Виктора сильнее, чем удар булавой. Это был запах дома, которого у него никогда не было. Запах покоя.
– Ты ранен? – она указала на его плечо, где висела грязная повязка.
Виктор машинально коснулся бинта. Сорвал его. Под тряпкой была чистая кожа.
Она посмотрела на исчезнувшую рану. Глаза ее чуть расширились, но она не перекрестилась.
– Азраил, – прошептала она. Ангел Смерти.
– Виктор, – поправил он.
