Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 50 страниц)
– Пог-говорить, – объяснил сибиряк. – Пр-ро сов-вершенст-во.
– Так это тебе не сюда, – серьезно объяснил Гарик. – Это тебе в штабной номер.
Сибиряк топтался в коридоре. Похоже, он готов был идти куда угодно, только не знал, с какой ноги начать движение.
Гарик вздохнул, сунул ноги в тапочки и вышел в коридор.
– Пойдем, провожу, – сказал он и, взявшись за цепь, потянул сибиряка за собой.
5
В штабном номере было шумно. Больше всего номер напоминал банку шпрот, даже пахло в нем соответственно. По причине перенаселения один из гостей пил из стеклянной пепельницы, остальные из белых пластиковых стаканчиков. Только у Казакеева, оккупировавшего единственное кресло, была хрустальная рюмка.
На подоконнике восседал Герман Северный, Соликамский демократично расположился на полу, меланхолично пощипывая зеленое ковровое покрытие, напоминающее ему травку.
Члены оргкомитета, намотавшиеся за день и мечтавшие выспаться, угрюмо пили минеральную воду, протестуя против вторжения в номер.
– Ну, что ты мне Конан Дойлом тычешь? – раздраженно сказал Казакеев сидящему на подлокотнике кресла веснушчатому юнцу. – Заладил – Шерлок Холмс, Шерлок Холмс! Между прочим, он, может, преступления потому и раскрывал, что сам их задумывал. Некоторые даже утверждают, что Шерлок Холмс и профессор Мориарти – это один и тот же человек.
– Это профанация, – сказал с пола Соликамский, рассеянно теребя бакенбарды. – Какой дурак это утверждает?
– Профессор Хоменко, – Казакеев ухмыльнулся. – Математически вывел, что Шерлок Холмс и профессор Мориарти – это и есть Конан Дойл. Он ведь таким образом над Скотланд-Ярдом смеялся. Потому у него и инспектор Лейстред такой смешной.
– Глупости, – сказал Соликамский.
– Вот вам Андрюша, – сказал Гарик, подталкивая сибиряка, обнимающего бутылку. – Хочет о совершенстве поговорить.
Веснушчатый юнец вскочил, бережно забрал у сибиряка бутылку и поставил ее на стол.
– Пусть поговорит, – охотно согласился он.
– Братва! – звучно сказал сибиряк и лег рядом с Соликамским. – Ничего не имею против того, чтобы быть ниже людей, более достойных, чем я.
– Надрался, – с веселым осуждением глянул на искателя совершенства Казакеев. – Надо же – Карла Либкнехта цитирует!
– Готов, – объявил Соликамский. – Где это он так?
– Откуда я знаю? – пожал плечами Гарик. – Он сам пришел. Сибиряк. Зовут – Андрюша.
– Так вот, – продолжил Казакеев беседу с веснушчатым оппонентом. – Никто не умеет правильно различать в самом себе добродетель и порок. Никто не может быть уверенным, что его оценка вполне обоснованна. Кажется, Монтень еще сказал, что от недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения. А что это значит? Это значит, что все должно быть в меру.
– Но Андрей Романыч, – начал веснушчатый, однако Казакеев оборвал его решительным взмахом.
– А что Андрей Романович? Ну, что Андрей Романович? – страдальчески сказал он. – Это уже, если хотите, ремесленничество, а не искусство. Когда человек придумывает единичный кувшин – это высокое искусство, когда он начинает изготовлять кувшин партиями, тем самым он переходит к шаблонам. А шаблон и есть признак ремесленничества. Кончился ваш Андрей Романович, это ведь ежу понятно!
Веснушчатый пылко возмутился – похоже, Казакеев оскорбил его кумира.
– Ну, знаете! – сказал веснушчатый. – У Андрея Романовича одними золотыми Джеками можно все полки заставить. Вам еще до него тянуться и тянуться!
Казакеев распустил галстук с развратными обезьянами.
– Сказано ведь – не сотвори себе кумира! – упрекнул он. – Времена ведь изменились, а наш уважаемый Андрей Романович весь остался в прошлом. Если мы хотим поднять планку на новую высоту, мы должны смело использовать в своем творчестве элементы фрейдизма, ницшеанства, наконец, бодай-буддизма! В противном случае все мы так и останемся провинциалами, которым стыдно объявиться в Европе.
– Европа! – возгласил с пола Соликамский. – Вечно мы стыдимся матушки Европы, равняемся на нее, стараемся подражать. А того не поймем, что Европа давно уже не та, скучнее она стала, добропорядочна до тошнотворности. Для того чтобы оказаться в первых рядах, мало шокировать Европу, недостаточно произвести определенное впечатление на Новый Свет, надо найти свою собственную самобытность. В этом плане нас выгодно отличали двадцатые и тридцатые годы прошлого века, но утеряли мы свой серебряный голос, позволили Германии взять реванш, Китаю во многом уступили, да что там говорить – Камбоджа, сраная Камбоджа нашла достойное место в мировом контексте деструктивной культуры!
– Европу на козе не объедешь, – веско сказал Казакеев. – Конечно, нельзя не отметить, времена действительно изменились, вот уже и южно-американская культура о себе заявляет в полный голос. Достаточно почитать Борхеса и Льосу, чтобы понять – деструктивность становится неотъемлемым элементом культуры современного общества. Разрушение и смерть – вот его характерные черты. Но все-таки, помяните меня – Европа своего последнего слова пока не сказала.
– Репетируешь? – усмехнулся Гарик. – Но ведь не факт, что ты выиграешь, совсем не факт.
– Я о творчестве, – Казакеев плеснул себе коньяку, посмотрел рюмку на свет, сделал глоток, смакуя напиток. – Тот же Борхес, за редким исключением, берет примеры из европейской культуры, разумеется, моритури те салютант европейцев привлекательнее, чем, скажем, драка аргентинских пастухов на ножах. А насчет этих ваших призов... Не в них дело, Гарик, совсем не в них! Конечно, хочется определенного признания, но ведь всегда может найтись более достойный, тем более что оценочные критерии весьма и весьма субъективны.
Сибиряк вдруг заворочался, сел, протянул руку, в который тут же услужливо сунули наполненный стаканчик.
– Золотые слова, – сказал представитель таежных просторов. – Пашешь, пашешь, а вся слава достается другим.
6
Собственно, кандидатов на золотого Джека в этот раз было немного.
Неплохие шансы имел Казакеев, хотя в него особо не верили. Скорее по привычке, нежели по заслугам; кандидатом на получение награды стал легендарный Андрей Романович. Неожиданно, но вполне весомо заявил о себе молодой Витафобов; остальных в номинационные списки включили как представителей массовки – на приз они, конечно, не претендовали, а видимость демократического голосования в результате их участия сохранялась.
Много разговоров было вокруг Гран-при. Ходили слухи, что в этом году высший приз решили не вручать, но кто конкретно это решил и по каким соображениям – оставалось неясным, а потому вызывало возмущение участников конвента.
– Что значит – они решили? – кипятился Казакеев. – Кто они? Покажите мне этих вершителей судеб!
– Ну, ты же сам читал номинационные списки, – миролюбиво возразил Соликамский. – Ты честно ответь: есть там кто-нибудь, отвечающий критериям Гран-при? Мелочь, мелочь одна, не в обиду тебе будет сказано! Ты, конечно, извини, но организаторы правы – нет среди нас достойных продолжателей дела Комарова.
– Не их это собачье дело! – резко резанул Казакеев. – Пусть народ проголосует. Вот если не вручат никому, значит, все по делу, действительно нет достойных. Но это не паханам в закрытом номере решать, понял? Пусть народ свой выбор сделает!
В бар, где за сдвинутыми столиками шла эта неспешная беседа, ворвался растрепанный и взъерошенный фанат. Собственно, он уже был не совсем фанат – три работы в «Дактилоскопическом вестнике» и большое обзорное эссе в «Прокрустовом ложе» говорили за себя, но Гарик никак не мог запомнить мудреную фамилию новоявленного критика, а потому для упрощения восприятия относил его к любителям.
– Убили! Убили! – истошно и кликушески завопил фанат.
В баре началось волнение.
«Обкурился, что ли?» – с тревогой подумал Гарик и первым обнял фаната за дрожащие плечи.
– Ну, убили! – примирительно сказал он. – Бывает. Орать-то зачем?
Убили Андрея Романовича Телорезова, «виртуоза из Конотопа», как его называли в «желтой» прессе. Краса и гордость конвентов последних лет сидел в кресле собственного номера лицом к телевизору и безглазо разглядывал экран. Безглазо – потому что его собственные глаза разглядывали хозяина с настольных часов, поставленных на телевизор.
– Чистый сюр, – прокомментировал Рябин и шмыгнул носом. – Ментов вызывать будем?
Гарик красноречиво покрутил пальцем у виска.
Соликамский и Герман Северный неторопливо и внимательно разглядывали труп.
– Со спины зашел, – сказал Соликамский
– Верно, – Герман Северный пощупал темя покойника. – Зашел – и бутылкой по голове. Что характерно – бутылка была полная.
– Глазки видел? – кивнул Соликамский в сторону телевизора. – Ясный хрен, наш поработал. Я так думаю, ссора произошла. Сели, заспорили, слова за слово, хвостом по столу, тут-то у кого-то нервы и сдали.
Он обошел кресло с покойником, зачем-то присел на корточки и вздохнул:
– Глазки-то зачем рвать? Перебор!
– Не скажи! – не оборачиваясь, возразил Северный. – Тут все с намеком сделано. Глазки где? На телевизоре они. А это прямой намек на страсть уважаемого мэтра в ящик попадать со своими делами, да еще в прайм-тайм.
Он встал, брезгливо вытер руки рубашкой покойника, небрежно лежащей на диване.
– Профессионально, – поставил он диагноз. – Чуточку, конечно, картинно, но со знанием дела. Человек вилкой работал, а это уже несомненный класс.
Соликамский тоже поднялся с корточек, забрал со столика початую бутылку «Черного аиста».
– Ну, что? – сказал он с печальной развязностью. – Помянем покойничка?
И сочувственно покосился на Гарика.
– Попала гильдия. Хорошо еще – без венков.
В самую точку угодил. Гарик вздохнул:
– Сколько лет собираемся, а такое вот в первый раз случилось. Раньше как? Ну, подерутся, не без этого, но мочить! Такого никогда еще не случалось.
– Все на свете когда-то происходит впервые, – лицемерно вздохнул Соликамский. – Сам понимаешь, катушка ниток тоже с кончика начинается.
– Пойду в штаб, – сообщил Гарик. – Надо сказать, чтобы здесь немного прибрали.
Повернулся, неприязненно оглядел толпящихся в коридоре зевак:
– Что, не нагляделись еще? Покойник вам в диковинку?
– Так то все чужие, – послышался из толпы голос. – А этот вроде бы свой!
– Ментов надо вызывать, – сунулся длинным носом Рябин. – Таким Макаром нас всех здесь помочат!
Гарик досадливо сплюнул, выгнал всех из номера, где безглазо скалился на телевизор равнодушный покойник, взял в туалете рулончик бумаги и, прикрыв дверь, крест-накрест опоясал ее серыми лентами – благо длина рулона и гвоздики, вбитые в косяки, позволяли это сделать.
Отходя от номера, он оглянулся. Сибиряк по имени Андрей стоял у окна, возбужденно поблескивая глазами.
Видно было, что уходить ему не хотелось.
7
Казакеев сидел у себя в номере и подбривал усики, глядясь в небольшое зеркальце.
Гарик некоторое время смотрел на него из дверей, не решаясь войти в номер.
– Ты заходи, заходи! – приветливо сказал Казакеев. – Садись, я сейчас закончу.
Выбритый, он походил на ловеласа, собирающегося соблазнить богатую наследницу – весь фатоватый и какой-то взвинченный, словно и в самом деле готовился к решающему свиданию.
Гарик сел в кресло и некоторое время с интересом наблюдал за Казакеевым.
– Умный ты! – сказал Казакеев, завершая туалет опрыскиванием одеколоном. – Никто не допер, а ты сразу пришел.
– Как работу назвал? – ухмыльнулся Гарик.
– Графическое выражение константы неопределенности в эфирном времени НТВ, – без запинки сообщил Казакеев. – Впечатляет?
– Любопытно, – согласился Гарик. – Но ты же понимаешь, что номинационные списки никто изменять не будет?
– Я же не корысти ради, – хмыкнул Казакеев. – Исключительно из любви к искусству. И потом, что значит – списки. На следующий год обязательно войду. И тогда вы меня уже не кинете. А и кинете – не беда, меня в Петербурге оценят!
– Знаю я твою любовь к искусству, – ухмыльнулся Гарик. – А насчет того, чтобы кинуть... Кто сказал, что тебя кинуть собираются?
– Ходят слухи, – Казакеев подмигнул.
– Зачем все это? Ну, год, от силы два, ты все равно бы стал победителем. Ты ведь пойми, призы редко вручаются за что-то конкретное, чаще всего они даются, что называется, по совокупности заслуг.
– То-то и оно, – высокомерно сморщился Казакеев. – Отвыкли у нас от чистых побед. А все упирается в мастерство. В мастерство, Гарик! Но ты ведь посмотри, кругом сплошная утрата профессионализма. Дилетанты вокруг, которые, чаще всего, лезут не в свое дело. И искренне обижаются, что их обходят – ведь они не хуже других. Понимаешь, не хуже! Критерии сместились, раньше все тянулись за великими, а теперь держатся на общем уровне, главное теперь – чтобы не хуже, чем у остальных, получилось. А те, кто что-то мог когда-то, теперь на лаврах почивают. А чего из штанов выпрыгивать? И так сойдет! Ты вспомни, как Телорезов начинал? А теперь что? Ни ума, ни фантазии, даже не задумывался человек, что у него получится. Каждый раз какую-то фишку надо было искать, а он массовостью брать стал. Только ведь любой многостаночник – это уже не мастер, а всего лишь ремесленник.
– Да слышал я эти песни, – сказал Гарик. – Сладкие песни сирен. Позер ты, Казакеев. Позер и фат. Не боишься?
– А чего мне бояться? – презрительно согнул бровь хозяин номера. – Этой шпане еще расти и расти, у них еще интеллект на нулевой отметке.
– Среди них тоже разные люди бывают, – Гарик встал. – Не один ты такой, найдутся и другие, которым захочется парой ходов в дамки пройти. Ты ведь не забыл, как наш конвент именуется?
Казакеев демонстративно принялся оглядывать себя в зеркало.
– Дорогу осилит идущий, – сказал он. – Вот и пусть поспешают, если осилить хотят. Кишка у них тонка, масштабного им не поднять.
8
Пьянки, с которых начинаются конвенты, обязательно заканчиваются организационными мероприятиями. Можно сказать, что все возлияния подводят участников к тому, что мероприятие пора заканчивать. Некоторые спросят: а банкет? Правильно, банкет. Эта официальная пьянка, которая случается после награждения достойных, подводит итог всему случившемуся. Застолье после награждения сродни песне об Олимпийском мишке – всем сразу становится ясно, что пора улетать.
Но до банкета было еще достаточно далеко, все обреченно сидели в концертном зале, и Гарик радовался, что не попал в президиум. Еще не выступил с докладом о «желтой» прессе харьковский участник конвента Альберт Сало, который, несомненно, заготовил для пишущей бульварной братии цветастые хулиганистые эпитеты и сравнения, свидетельствующие об остроте ума выпады, различного рода ссылки на изречения давно умерших мудрецов – и все это для того, чтобы камня на камне не оставить от желающих вырастить добродетель из семян порока. Сам Альберт Сало только загадочно усмехался и щедро разбрасывал намеки, из которых следовало, что доклад его навсегда похоронит бульварную журналистику.
Но прежде подступила торжественная минута.
Пока раздавали поощрительные призы начинающим пэтэушникам и представителям славного племени уличных «бакланов», пока объявляли десятку лучших, народ в зале резвился и обсуждал убийство Телорезова. Все сходились на том, что, судя по нестандартному исполнению, задумано оно было человеком талантливым и,безусловно, любящим свое дело. К Андрею Романовичу большинство относилось как к славному пережитку прошлого: хорошо начав в восьмидесятых, он постепенно отошел от собственных почти классических дел и больше упирал на массовость, поэтому молодежь его боготворила, а старички, начинавшие в одно время с Телорезовым, относились к нему с нескрываемой иронией – ну, удивил, старичок, удивил, всего-то шесть подростков за неделю и одним и тем же перочинным ножом?
Поэтому весть ведущего о посмертном присуждении премии «Киллеркона» за истекший год ветерану клуба Телорезову в зале приняли неоднозначно, о чем свидетельствовал ропот, прошедший по рядам.
Ведущий заговорил о Гран-при. В зале наступила мертвая тишина. Номинационные списки получили все, а потому знали, что регламентом конвента вручение Гран-при просто не предусматривалось, ввиду общего низкого уровня совершенных в текущем году убийств. Но одно дело это прочитать, и совсем иное – услышать из уст представителя оргкомитета.
Гарик вышел к трибуне, глянул в зал. Ощущение было такое, что он сидел под прицелом двух сотен револьверов и пистолетов разного калибра.
Известие о том, что Гран-при вручаться не будет, зал встретил сдержанным рокотом, потом вдруг резко и пронзительно засвистел Казакеев, его нестройно, но дружно поддержали, но Гарик Московский хладнокровно дождался, когда крики и свист стихнут, и поднял руку.
– Тем не менее, – сказал он, – жюри приняло решение о вручении специальной премии за мастерство и изысканность формы. В этом году лауреатом премии за работу «Графическое выражение константы неопределенности в эфирном времени НТВ» стал небезызвестный участникам нашего конвента Михаил Казакеев!
В зале вразнобой захлопали.
Казакеев встал, одернул пиджак и горделивый, как петух, отправился к сцене. Все это время Гарика не отпускали нехорошие предчувствия. Сами знаете, неприятности обычно приходят, когда их не ждут, но если неприятности все-таки ждут! Тогда они не приходят, они сваливаются вам на голову, сваливаются в полном объеме, когда одна неприятность тянет за собой другую, и так пока все они не кончатся.
– Казакееву-то за что? – послышался изумленный шепот в первом ряду.
– Не за что, а за кого, – объяснили удивившемуся. – Телорезова он уделал, вот и сподобился.
– Только мозги затуманивают, – с досадой сказали в первом ряду уже в полный голос. – Графическое выражение принципа неопределенности! Да еще в эфирном времени! Нет, чтобы просто и прямо, как президент говаривал, – замочить в сортире! А что же он – своего?
– В таких делах своих не бывает, – отозвались из третьего ряда. – В нашем деле все чужие!
Казакеев поднялся на сцену, принял из рук ведущего золотую фигурку Джека Потрошителя и победно вскинул ее над головой. Однако сказать он ничего не успел – на желтоватом лбу у него вдруг появилась темная вишенка, а с галерки долетел негромкий хлопок выстрела.
Вот они, предчувствия! Вот они, неприятности!
Гарик вскинул голову. Он уже догадывался, кого увидит вверху, и не ошибся – отбросив снайперскую винтовку в сторону, на галерке вырос возбужденный сибиряк Андрюша. Похоже, он тоже понял, как завоевываются главные призы, а потому, застрелив Казакеева, не собирался останавливаться на достигнутом – рука его закончила отчаянный замах, и темное ребристое яйцо «лимонки» уже неотвратимо летело в сидящий на сцене президиум.
Царицын, 21 мая – 6 июля 2004 года.
ИСТОРИЯ ПАРЫ БОТИНОК
Фантастика «ближнего прицела»
Их подарил мне приятель. На день рождения.
Мне тогда исполнилось тридцать два года, а приятель был известным изобретателем и рационализатором, его за это дважды объявляли вредителем и один раз давали Сталинскую премию. По причине длительного пребывания в магаданских лагерях мой приятель, которого звали Иваном Ивановичем Терентьевым, был сух, жилист, тверд и темнолиц, словно там, где он сидел свои сроки, вечно палило солнце. Холил он в строгом синем костюме, на лацкане которого постоянно горел кругляш лауреатской медали.
– Вот, Славочка, – смущенно покашливая, сказал Иван Иванович. – Хочу тебе сделать подарок. Мое последнее изобретение – самонадевающиеся ботинки. Только не спрашивай, как мне это удалось. Понимаешь, кибернетика все еще в лженауках ходит, как бы неприятностей не случилось
Поколебавшись, я все же принял подарок. Раскрыв коробку, я обнаружил пару черных ботинок с надписью «Скороход» на ярлычках.
– Ты на это не смотри, – сказал Терентьев. – Ботинки наши, советские, но хорошие. Сколько в них разного оборудования втиснуто! Часть я и подошве разместил, а часть в носках ботинок. Они ведь все равно не используются. А размер твой, я ведь специально подбирал
– А пользоваться? Пользоваться ими как?
– Просто, – сказал изобретатель. – Видишь черные кнопочки? Нажимаешь их и ставишь ботинки в прихожей. Все. После нажатия кнопок они все сделают сами.
После того, как гости разъехались, я убрал со стола. Некоторое время я разглядывая ботинки. Конечно, дареному коню в зубы не смотрят, но ботинки меня смущали. Правда, ничего особенного я в них не увидел, более того, все сказанное приятелем показалось мне шуткой, не более. Поколебавшись, я нажал на две черных кнопочки, поставил ботинки в прихожей и отправился смотреть телевизор. Тогда у меня был телевизор «КВН», теперь народ даже марки такой не знает. Экранчик у него был маленький, но впереди стояла увеличивающая линза.
Спустя некоторое время я почувствовал, как что-то толкается в ноги.
Посмотрев вниз, я увидел ботинки. Ботинки пытались налезть мне на ноги. Я вытянул ноги и стал с любопытством ждать, чем все это закончится. Ботинки полностью расшнуровались и, высунув черные языки, пытались выполнить поставленную перед собой задачу. Беда заключалась в том, что левый ботинок пытался надеться на правую ногу, а второй, как и следовало ожидать, пытался зашнуроваться на левой.
Встав, я прошел в коридор и позвонил приятелю.
– Ничего страшного, – благодушно сказал Иван Иванович. – Это пройдет. Пока они набирают необходимую информацию. А следом все придет в норму.
Я повесил трубку и опустил глаза. Черные ботинки, словно маленькие черные щенки, неловко суетились и подпрыгивали рядом с моими ногами.
Я оттолкнул их и прошел на кухню, где выпил стопочку водки.
Ботинки выглядывали из-за прихожей, сторожа каждое мое движение. Они были готовы вновь накинуться на мои ноги. Честно говоря, мне даже стало жаль их. В конце концов, они честно пытались выполнить свой долг. Их этому учили, для этого они и созданы были – надеться на ноги человека.
Сев на диван, я вытянул ноги и наблюдал, как ботинки ловко заглатывают мои ступни, ласково облизывают подъем ноги черными кожаными языками и осторожно затягивают петли шнурков.
Но я ведь никуда не собирался! Поэтому я сбросил ботинки и отнес их в прихожую. Прошло несколько минут, и ботинки вновь засуетились рядом с моими ногами. За вечер я их трижды выносил в коридор, а когда лег спать, то плотно прикрыл двери комнаты. Мне снились кошмары. Во сне за мной гонялся огромный черный ботинок. Подошва его впереди отошла, проем походил на пасть, в которой железным блеском отсвечивали острые треугольные зубы сапожных гвоздей.
Проснувшись, я обнаружил, что лежу в ботинках. Воспользовавшись моим сном, они ловко наделись мне на ноги и теперь спокойно нежились на белых простынях. Избавившись от них, я вновь позвонил приятелю.
– Ага, – удовлетворенно сказал Иван Иванович. – Мне следовало предусмотреть механизм отключения. В следующих моделях этот недостаток будет устранен.
– А сейчас что делать?
– Запри их где-нибудь, – сказал Иван Иванович. – И выпускай только когда соберешься пойти куда-нибудь.
Всю последующую ночь ботинки шумно возились в чулане, обиженно скрипели кожей и постукивали каблуками в дверь.
Утром, когда я собрался на работу, ботинки радостно полезли мне на ноги, уже не путая их, – видимо набрались опыта или сидение в темном чулане заставило их отнестись к жизни более серьезно. На улице они вели себя безукоризненно, при моих встречах со знакомыми они даже пощелкивали каблуками. Когда я ходил в обычных ботинках, у меня постоянно развязывались шнурки. Самонадевающиеся ботинки показали себя аккуратистами, время от времени они поправляли завязанные бантики и заставляли меня выбирать дорогу поровнее.
Идиллия продолжалась до первого дождя.
В этот день ботинки вяло проковыляли на кухню, синхронным прыжком попытались запрыгнуть на подоконник, но это у них не получилось – левый ботинок ударился носком о стенку и некоторое время беспомощно шевелился на полу. Второй ботинок, который оказался удачливее, спустил ему вниз шнурок. Забравшись на окно, ботинки некоторое время наблюдали за происходящим на улице.
Что и говорить, погода не радовала.
Ботинки повернулись носами друг к другу, словно совещались о чем-то. Явно договорившись, они спрыгнули на пол и уныло заковыляли прочь. На их поиски я потратил около получаса и обнаружил парочку в той же коробке, в которой принес их в дом. Попытки надеть обувь успехом не увенчались – ботинки тесно зашнуровались, не давая втиснуть в себя ноги. Им явно не хотелось выходить на улицу в такую слякоть.
Пришлось идти на работу в старой обуви.
Постепенно я привыкал к ним. Иногда я выпускал ботинки из чулана и смотрел, как они самозабвенно играют с моими ступнями. Я задирал ноги на валик дивана, а ботинки по очереди прыгали рядом, пытаясь в прыжке одеться каждый на свою ногу. Они напоминали задиристых задорных щенков, которым было скучно. Игры порой затягивались, случалось, что в самый разгар игры ботинки вдруг неподвижно застывали на полу, и я понимал, что пришло время для их подзарядки. Для подзарядки по совету Ивана Ивановича я использовал длинный шнур от утюга. Забавно было слышать, как ботинки жадно урчат, поглощая электроэнергию потайными аккумуляторами.
Все произошло в один из майских дней.
Пронзительная синева небес и зеленый пух первой листвы на деревьях так и манили выйти на прогулку. Ботинки жизнерадостно ворвались в комнату и принялись ловить меня за ноги. Они явно хотели гулять. Но у меня были неотложные дела, да и не хотел я идти на поводу у пары кожаных самоуверенных зазнаек!
Некоторое время оба ботинка уныло шлепали за мной по комнате. Они расшнуровались почти до конца, шнурки длинными усами ползли вслед за ними. Они шевелили язычками, изъявляя немедленную готовность надеться мне на ноги.
Я был неумолим.
Уныло и печально они застыли в прихожей. Левый ботинок разочарованно поскрипывал, покачиваясь с пятки на носок, правый задумчиво игрался со шнурком.
Ближе к обеду я обратил внимание на тишину в доме. Обиженного поскрипывания не было слышно. Никто не преследовал меня, и это настораживало.
Я выглянул в коридор.
Ботинок не было! А вот входная дверь была открыта. До сих пор не могу понять, как ботинки ее открыли. Подозреваю, это сделал левый ботинок, он всегда отличался большей сообразительностью.
Я бросился на балкон, но успел увидеть лишь, как оба ботинка весело прыгали по асфальтовой дорожке, ведущей в парк. Лохматая дворняга пыталась схватить правый ботинок, но тот ловко увернулся от нее, а левый, высоко подпрыгнув, поддал собаке под хвост. Та взвыла и бросилась прочь.
Ботинки, связавшись шнурками, весело запрыгали в сторону парка. Время от времени кто-то из них приостанавливался, чтобы ударить носком по консервной банке или камешку. Собака шало глядела им вслед и качала лохматой головой. Я ее понимал, доставшееся ей зрелище могло свести с ума даже домашнего здравомыслящего кота.
Больше я их не видел.
Иван Иванович пытался утешить меня, обещая к следующему дню моего рождения изготовить еще одну пару самонадевающихся ботинок, но я отказался. Не зря же говорят, что привычка – это вторая натура. Те люди, что держат домашних животных, меня поймут.
Иногда я представляю, как мои ботинки бредут по свету. Я беспокоюсь за них, особенно за левый – у него слабое здоровье: швы, соединяющие верх с подошвой, начали расходиться, и ботинок пропускает воду. Наверное, я был им плохим хозяином.
Они идут по свету в поисках человека, которому придутся впору. Я искренне желаю им счастья. Больше всего мне хочется, чтобы им попался человек, которому нравится бродить по земле. И тогда я начинаю завидовать своим ботинкам – сколько интересного предстоит им увидеть, сколько нового узнать!
Любое путешествие – даже простое хождение по городу, даже обычная прогулка по лесу, что окружает наш город, – является способом познания мира. Мне очень хочется, чтобы мои ботинки узнали о нем только хорошее.
Царицын, 5 ноября 2004 года.
