Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 50 страниц)
– Риск не спишешь, – согласился Кусма. – Но и рисковать никто не будет. Планетолет поставят на санитарную архивацию, зальют все пластиком, а нас сунут в карантин, Витя. Не грусти, сейчас медицина развивается семимильными шагами, геном расшифрован. Не думаю, что мы просидим в карантине слишком долго.
Максимум – все затянется на полгода.
Полгода превратились в шесть долгих и томительных лет. Ожидание свободы становилось нестерпимым, обработка привезенных материалов превратилась в нудную повинность. Порой опускались руки, ничего не хотелось делать, и помимо воли в голову закрадывались глупые и неприятные мысли.
Но люди держались. За шесть лет случилась всего лишь одна попытка суицида. Штурман экспедиции Александр Лигачев улегся в ванную комнату, принял снотворное и взрезал вены на руках. Его обнаружил кто-то из экипажа, надеявшийся сыграть с Лигачевым в шахматы. Трудно было однозначно сказать – повезло штурману или не повезло. Иногда и сам Пугачев чувствовал отчаяние и нестерпимое желание разом покончить со всем и выбраться из тюрьмы пластикового купола, построенного специально для марсианской экспедиции.
Медики разводили руками, они не могли сказать ничего определенного. Точечные вкрапления в крови имели минеральное происхождение и ничем не угрожали жизни людей. То, что с ними происходило, нельзя было даже назвать болезнью. Но и поводов для прекращения карантина тоже не было. Слишком велика была угроза, которую выходцы с Марса представляли для Земли. Один из врачей, обследовавших находящихся в карантине людей, сделал себе переливание крови, взятой у Нарвика. Спустя неделю он ступил на территорию купола и занял свое место среди находящихся в карантине людей. В его крови появились точно такие же образования, что и у членов экспедиции, количество их стремительно увеличивалось, пока не достигли концентрации, которую медики называли «пределом насыщения». Доктор был молод, ему не исполнилось и тридцати лет, он улыбался и всем своим видом показывал, что будущее его не заботит.
– Дурак, – сказал Пугачев. – Не жилось тебе!
– Для вас же старались, – мрачно сказал молодой доктор. – Получили новые данные, они, несомненно, помогут в лечении. Да и я отчасти выиграл.
– Это чего же? – хмыкнул Пугачев.
– Теперь я смогу наблюдать вас, если можно так выразиться, изнутри, – улыбнулся врач. – Согласитесь, это тоже дает определенные преимущества в лечении!
– Я же говорю: дурак! – констатировал Пугачев.
– Все будет хорошо, – успокоил его врач. – И бояться не надо. Я же не боюсь!
– И зря не боишься, – сказал Пугачев. – Заманчивая перспектива просидеть здесь остаток жизни. Тем более что остаток дней придется доживать в одиночестве.
– Почему же? – не понял врач.
– Потому, – сказал Пугачев. – Мы еще на Марсе эту заразу подхватили, шесть лет назад. И всем нам давно уже за сорок. А ты задержался. Я-то сначала думал – по возрасту, оказывается, нет, задержка в умственном развитии тоже налицо.
Лицо врача порозовело.
– И все-таки зря, зря вы не верите в успехи медицины, – упрекнул он.
– Почему же? – удивился Пугачев. – Мы верим, а вот она никак не может поверить в нас. Тебя не пугает перспектива прожить здесь оставшуюся жизнь?
– Воспринимайте это как эксперимент, – сказал доктор. – Долгий эксперимент, на который вы все согласились добровольно.
– Мне бы твою убежденность, – грустно сказал Пугачев.
5
– Ощущение такое, что эти образования абсолютно безвредны, – сказал Саблин.
– Тогда почему нас держат здесь? – не удержался Пугачев.
– Сам понимаешь, – Саблин отвел глаза в сторону. – Рисковать нельзя. Если есть хотя бы тысячная доля процента, что это может создать угрозу жизни на Земле, никто вас не выпустит из-под купола. Опасность остается реальной.
– Герои космоса, – пробормотал Пугачев. – Не так, совсем не так мы представляли себе возвращение.
– Что ж, – сказал Саблин. – Мы тоже иначе представляли встречу.
– То-то и оно, – вздохнул Пугачев. – У вас есть предложения?
– К сожалению, пока никаких. А почему ты спрашиваешь?
– Потому что появились предложения у нас. Ситуация безвыходная, верно?
– На вас работает около сотни институтов. Я не сомневаюсь...
– Оставь, – мягко прервал Саблина Пугачев. – Я слышу это восьмой год. Очень не хочется провести здесь всю оставшуюся жизнь.
– Выход будет найден, можешь мне поверить, – Саблин улыбнулся. – Я убежден.
– А я сомневаюсь, – сказал Пугачев. – Только мы оба не знаем, когда это случится. А поскольку ситуация неопределенная, у нас появилось встречное предложение. Вы нас выпускаете.
Лицо Саблина за прозрачной перегородкой дрогнуло.
– Это невозможно, – растерянно сказал он.
– Ты меня не понял, – терпеливо сказал Пугачев. – Я не говорил, что вы нас выпускаете на Землю. Мы предлагаем выпустить нас с Земли.
Некоторое время они сидели друг против друга и молчали.
– Ты выражаешь общее мнение или только свое? – спросил Саблин.
– Это общее мнение, – сказал Пугачев. – Лучше провести остаток жизни в исследованиях космоса, чем просидеть взаперти здесь. Ты сам понимаешь, то, что мы привезли с Марса, изучено вдоль и поперек. Кроме нашей заразы. И что делать дальше? Вести растительную и никому ненужную жизнь? Спасибо, но нам этого не хочется. Мы проголосовали единогласно. Даже врач, он тоже выбрал наш вариант.
– Вероятно, это могло бы стать решением проблемы, – задумчиво сказал Саблин. – И что же вы хотите? Продолжить освоение Марса?
– Об этом мы поговорим позже, – пообещал Пугачев, – когда узнаем мнение Совета ООН.
– Но вы должны понимать, что ваше отсутствие на Земле резко уменьшает шансы справиться с заражением, – торопливо сказал Саблин. – Понимаешь, когда вы постоянно перед глазами, когда у исследователей есть возможность...
– Перестань, – не выдержал Пугачев. – Вы держите нас восемь лет, но даже близко не подошли к решению проблемы.
Он встал.
– Доложи совету ООН наше предложение, – сказал он. – Мне кажется, это поможет разрулить ситуацию, которая всем надоела.
В этот вечер Виктор Степанович Пугачев долго сидел у прозрачной стены купола и смотрел, как над барханами пустыни рождаются звезды. Их было много, широкая река Млечного Пути извилисто несла свои звездные воды по ночному небу, малозаметными пятнышками высвечивались Плеяды, звезды сплетались в фантастические узоры созвездий, подмигивали, манили, поэтому сидеть в Карантине было очень обидно и глупо. Жизнь дается не для того, чтобы подобно домашней кошке всю жизнь провести на диване, боясь выглянуть за дверь. Проведя восемь лет в карантине, Пугачев понимал это лучше других.
6
Саблин дожидался Пугачева довольно долго. Ему показалось, что прошла целая вечность, пока астронавт опустился на стул за прозрачной перегородкой.
– Совет согласен, – сообщил он. – Что вы выберете – Марс, Титан, Рею? Луну отвергли сразу, она слишком населена, возможны нежелательные контакты, которые могут привести к непоправимым последствиям. А дальние станции к вашим услугам.
Пугачев покачал головой.
– Я же говорил тебе, – сказал он, – что мы предлагаем радикальное решение?
– Что же?
– Вы готовите первую звездную экспедицию, – сказал Пугачев.
Первая звездная еще только формировалась, звездолет монтировался на окололунном орбитальном заводе. Прямоточник со скоростью равной одной трети световой. Путешествие обещало быть долгим.
– Мы предлагаем, чтобы экипаж звездной был сформирован из нас. Теперь понимаешь?
– А ты понимаешь, что клетка останется клеткой? – спросил Саблин. – Это будет просто побег из одной клетки в другую.
– Согласись, что она станет очень просторной, – усмехнулся Пугачев.
– Не думаю, что Совет согласится, – вслух подумал Саблин. – Путешествие займет восемнадцать лет, за это время может многое случится. Вероятность потерять корабль их может напугать.
– Это в том случае, если они больше волнуются за корабль и мало думают о людях, – жестко сказал Пугачев. – Но это было бы идеальным решением. Здесь у вас пройдет тридцать шесть лет, а по собственному времени корабля только четыре. Вполне достаточное время, чтобы разрешить нашу проблему. К тому же у нас есть врач, он заразился всего два года назад, в то время как мы являемся носителями восемь лет. Если с нами что-то случится, он приведет корабль назад. С автоматикой и готовой программой это будет не слишком трудно.
– Это аргумент, – задумчиво сказал Саблин. – К этому они прислушаются.
– Тогда до встречи, – сказал Пугачев и встал.
Саблин вышел на бетонную площадку перед куполом Карантина. Бетонная площадка тянулась метров на триста во все стороны от купола. Далее начинались рыжие барханы песков. Создатели Карантина побеспокоились о безопасности жителей Земли. Они постарались предусмотреть все. Невозможно оказалось лишь предусмотреть нежелание людей оставаться в клетке. Люди хотели жить, но жизнь в их понимании была сопряжена с познанием мира, все иное казалось слишком скучным и пустым.
«А это вариант, – подумал Саблин, подставляя лицо лучам полуденного солнца. – Это может ответить на все вопросы сразу. И заткнуть рты представителям комитета по контролю за развитием, где некоторые излишне горячие головы предлагали выбрать самый радикальный и безжалостный вариант».
Споры в Совете ООН будут яростными, несомненно, у предложения Пугачева будет немало сторонников и не меньше противников. Он уже мысленно спорил с этими противниками, подыскивал неотразимые аргументы, которые помогут ему победить в споре, поэтому не сразу поднял лидер в воздух.
Он уже не сомневался, что предложение будет все-таки принято, но едва не засмеялся, когда представил себе глаза Пугачева, когда тот узнает, кто возглавит Первую межзвездную.
Слишком долго Станислав Сергеевич Саблин пробивал проект межзвездной экспедиции, чтобы отказаться от возможности стать первым.
Мелкие неприятности, связанные с полетом к звездам, пусть даже они будут продолжаться всю оставшуюся жизнь, он просто не принимал во внимание.
Царицын, 2007 год.
ТРИ ЛУНЫ НАД ПРИГОРКОМ
Осень наступала.
Лебеди в Чуйский долине жадно обжирались коноплей, готовясь в сказочный путь, индикоплавы стаями устремились по Волге в Каспийскос море, пауки на паутине воздушными десантниками улетали в заволжские степи, рыжие путаны штопали ажурные чулки и наращивали силиконом измятые в летних лесах груди, а в домоуправлениях проверяли заготовленную для зимних гололедов соль. Все было как обычно. Комары роились над степным городком Ленинском; грузчики в Волжском порту вместо пива и портвейна переходили на морозоустойчивую водку; узловатые и морщинистые бомжи, похожие на столетние дубы и вязы, бросали корни на чабанских точках, наливаясь силой от местного навоза; медведь в Арчединском леспромхозе заломал первую березку, готовясь строить берлогу; а Иван Иванович Гусев неторопливо штопал бредень, тщательно следя, чтобы кот Самвел персидских кровей не игрался с заготовленными для этих целей клубками нейлоновых нитей.
На цепи по двору бегал черно-оранжевый тарантул, взмахивал черным пушистым брюшком, вскидывал маленькие лапки и скрежетал жвалами – хотелось тарантулу ласки и жирных мух, обижало его хозяйское невнимание, улучив момент, тарантул сцапал молоденькую курицу и унес к себе в конуру, чтобы предаться там с ней тайным паучьим обрядам.
Иван Иванович погрозил будке пальцем, но спасать курицу не стал – вон, сколько их бегает по двору, перебирая четырьмя мускулистыми ляжками в редких перьях, с одной хозяйство не оскудеет!
Свинья в больших роговых очках лежала у заготовленных бревен и внимательно читала «Основы свиноводства», которую полагала за религиозное учение и куски из нее заучивала наизусть. Иван Иванович чтению не мешал, резать свинью на сычуг да холодец предстояло лишь в начале декабря – пусть просвещается!
Три муравья из наемных рабочих неторопливо выламывали из печи негодные кирпичи, подготавливая её к ремонту. Работали муравьи споро, по всему выходило, что к первым морозам они работу закончат. И, слава Богу, по холоду без печи никак нельзя. Иван Иванович оставил работу, прошел на кухню и налил батракам по чашке молока пополам с медом. Муравьи приняли дар с благодарностью, выцедили все без остатка, но за работу принялись с удвоенной энергией. Хорошими работниками были муравьи, а что время от времени сок жучка ламехузы за воротник закладывали, так в том Иван Иванович большою вреда не видел. Сказано в псалмах Давидовых: пьем ендовою, пьем полной мерою, пьем во славу Божию! А раз Господь разрешил, то и никому не возбраняется. Одно плохо, петь муравьи не умели, поэтому сыграть после выпивки что-нибудь казачье у них не получалось, тат, только жвалами поскрежещут да тарантула домашнего попугают!
– Здорово, Ваня! – сказал из-за забора подошедший незаметно сосед.
– Здорово, коли не шутишь, – деревенской присказкой отозвался Иван Иванович. – Жарко сегодня!
– Ничего, – сказал сосед. – Скоро жара спадет. Еще вспоминать будем! Вчера передавали, тайфун идет!
– Не в первый раз, – сказал Иван Иванович и отложил чакры в сторону.
– Зря ты ей книги даешь! – сказал сосед, неодобрительно глядя на читающую свинью.
– Это почему же? – благодушно спросил Иван Иванович.
– А вот время придет ее резать – узнаешь! – сказал сосед. – Она тебе столько причин найдет... А то и в Страсбургский суд жалобу подаст!
– Ничего, – махнул рукой Иван Иванович. – Пока ее жалобу разбирать будут, пока ответ придет, его уже читать некому будет. А пока пусть побалуется чуток, у них после чтения книг мясных прожилок больше образуется.
Свинья отложила книгу, заложила очками страницу, похрюкивая, прошла по двору и залегла в лужу, что осталась после вчерашнею собрания. Высказываний людских она не слышала, да это и к лучшему, чем потом валерьянкой ее отпаивать и отборные отруби запаривать.
– Бредень у тебя, – сказал сосед, покачивая головой. – Это ж как надо к хозяйству относиться, чтобы такой дырявый бредень иметь?
– За своим смотри, – отрезал Иван Иванович.
Соседа звали Иваном Никифоровичем, и между ними назревала серьезная ссора, но до нее, к счастью, не дошло – из конуры, где плел паучьи тайны тарантул, с взволнованным криком выскочила курица, закружилась, подпрыгивая, по двору.
– Все у тебя не как у людей, – сказал Иван Никифорович и ушел к себе на баз. Слышно было, как он безрадостно кричит на своих гадюк, которые жрали в три горла, а яиц принципиально не несли. Иван Иванович его понимал, бобылем жил Иван Никифорович, а когда живешь бобылем, радоваться совершенно нечему. Не зря, наверное, про Ивана Никифоровича рассказывали, что он по ночам с крысами в карты играет на интерес. С другой стороны, если бы играл он с ними на интерес, то было бы в доме пусто, известное дело, как крысы в карты играют. А дом у Ивана Никифоровича полной чашей выглядел, у него даже ананасы на грядках росли, желто-зелеными шишками любопытствующих манили.
Иван Иванович собрал недоштопанный бредень, бросил его в сумку, прошелся по двору, приласкал по жесткой шерсти выскочившего из будки тарантула. Скучно ему было. Жена с утра уехала на базар, прикупить осьминогов и морских огурцов к столу и тем как-то разнообразить питание. А Иван Иванович остался один, что в последнее время редко бывало. Он прошел в горницу. В горнице стоял холод, под столом сидела бородавчатая жаба и потела, создавая в доме микроклимат. Иван Иванович некоторое время стоял и, покачиваясь с пятки на носок, разглядывал жабу. Жаба желтыми беспокойными глазами смотрела на него. Иван Иванович прошел в кладовку, выбрал из запасов муху пожирнее и, волоча ее за крыло, притащил жабе. Та благодарно квакнула. И ведь как квакнула, вроде бы и голоса почти не подала, а от мухи только слюдянистое крыло осталось. Иван Иванович бережливо поднял крыло и унес в мастерскую – пригодится, когда придется окна стеклить.
Во дворе было тихо, курица, побывавшая в будке у тарантула, вылизывалась длинным и острым белым языком, а сам тарантул уныло гремел цепью. В огороде тоненько и многоголосо требовали полива огурцы, но Иван Иванович их поливать не торопился. Всему свое время. А Настасья Петровна, жена его, этого не понимала, кидалась греметь ведрами всякий раз, когда на огороде шум поднимался. И вот результат – семечки у огурцов стали с большой ноготь Ивана Ивановича, а мякоть жесткая – не для засолки. А последнее время огурцы даже бурой шерстью стали обрастать, коротенькой, правда, ну, да все равно неприятно.
Муравьи к тому времени разбросали печь и взялись месить глину. Взявшись за две передние пары рук, они топтали красно-коричневую глину, готовя ее под новые кирпичи, а со стороны казалось, что они хоровод водят или греческий танец «сиртаки» пляшут. Правда, движения у муравьев были неверные, не иначе кто-то из них все-таки сбегал на огород за ламехузой, то-то рядом с кухней дух стоял пряный, эфирный, на муравьиный совсем непохож. И все же работяги они были отменные. Неутомимые и неприхотливые. Хорошо, что в муравейниках стали отпускать обитателей на поденные работы. Солдаты у них тоже неплохие были, в пограничные наряды ходили, начальство нарадоваться не могло, хорошие слова с языка не сходили.
– Бог в помощь, сосед! – сказали лающе у ворот.
Иван Иванович неохотно глянул. Так и есть. У калитки, бесстыдно не пряча розовый с белыми пятнами живот, стоял на задних лапах лохматый рыжий пес. После Дня Смещения все собаки района собрались в стаю и ушли в овраг у Чубатого озера, где пещера была. Накопали нор, язычниками стали. А как их еще называть, если муравьи им в пещере статую Большого Самца вылепили, а собаки ему поклоняться стали? И ведь что интересно, каждый пес, каждая сука норовят в эту пещеру мозговую косточку принести, так что от костей там, говорят, не протолкнуться. Иван Иванович новое сообщество не любил. Во-первых, ходили они, подражая людям, на задних лапах, а того не понимали, что все кобелиные достоинства оттого были как на ладони, а чем-нибудь прикрыть их псы не догадывались, а, быть может, даже нарочно возмущали чужую нравственность своим видом. Во-вторых, как-то неожиданно разговаривать собаки стали, а это, сами понимаете, такое обстоятельство, к которому привыкать и привыкать, быть может, не одно столетие. В-третьих, нехристями все они росли, крестным знамением себя не осеняли, в Спасителя не верили.
Поэтому Иван Иванович отозвался неприветливо.
– Чет тебе? – спросил он.
– Лопата есть? – спросил пес. – На время, браток, я отдам.
Вот в это поверить можно. Племя получилось удивительно честное, если и грызлись они когда, так внутри стаи, и сор из пещер да нор своих никогда не выносили. Если взаймы что-то брали, можете не сомневаться, вернут в целости и в срок. Пес стоял в ожидании, и рыжая шерсть на морде была похожа на пену для бритья.
– На кой черт тебе лопата? – буркнул Иван Иванович. – С такими загребущими лапами вообще без лопаты можно обойтись.
– Картошку копаем, – нетерпеливо сказал пес. – Так есть или нет?
Иван Иванович прошел в сарай, долго выбирал лопату. Они у него были на подбор, и отточены на совесть, каждую было жалко в чужие руки давать. Поколебавшись, выбрал с коротким черенком, вынес к калитке.
Пес терпеливо ждал, постукивая лохматым хвостом по скамейке.
– Спасибо, – сказал он. – Завтра принесу.
От калитки он пошел на задних лапах, держа лопату на предплечье, но потом, убедившись, что человек на него не смотрит, встал на четыре конечности, схватил лопату в зубы поперек черенка и не побежал, поскакал в сторону своего поселения, высоко выбрасывая в стороны задние лапы. Видать, опоздать боялся, думал, что без него все выкопают. А чего торопился, чудак, если у них в племени все поровну делят? Работал ты, не работал, свою долю все равно получишь. Вот тоже, если подумать, божье наказание. Жили, не тужили, погавкал ночью на прохожих, а утром спи себе, сколько душа пожелает, так нет, заговорили, в стаю потянуло, бес бы этот День Смещения побрал!
Иван Иванович вернулся во двор, посидел на скамеечке, рассеянно поглаживая по жесткой шерстке тарантула и слушая, как Иван Никифорович на соседнем дворе ругает власть. Чудак человек, кто же в Москве шевелиться станет и болеть за то, что в провинции происходит? У них самих забот по горло, после Дня Смещения все пошло наперекосяк – и деньги из банков улетают, и попса вся сплошь в рок подалась, престарелая Примадонна по сцене в кожаных штанах девочкой прыгает, козу делает. Говорят, русалки по ночам в Москве-реке рыдают, в Битцевском парке деревья-кровососы разгуливают, и депутатов Государственной думы по ночам кто-то арестовывает, а кто не поймешь. Подъедет к коттеджу на Рублевке машина грузовая крытая, на бортах «Мясо» написано, выскочат хваткие ребята, и все – наутро коттедж опечатан государственными печатями, еще СССР, а хозяина и след простыл. Слухов и предположений ходит много, но, как говорится, слухи слухами, а истина где-то рядом. Чего людей зря ругать, когда у них голова об ином болит? Если сделать ничего нельзя. То следует хотя бы надувать щеки и делать вид, что все идет по плану. Главное, не говорить, чей это план и куда все идет. В столице люди сидели опытные, щеки надувать умели, поэтому все и везде утверждали, что все идет по плану. Чаще всех выступал министр чрезвычайных ситуаций, который всех успокаивал и говорил, что чрезвычайных ситуаций у них завались – портфель и маленькая тележка, а потому все чрезвычайные ситуации тщательно спланированы, он любому желающему может план показать: все учтено – от взрыва метана на шахте в Кемерова до падения авиалайнера во «Внуково».
К обеду Иван Никифорович унялся. Не слышно его стало, из чего Иван Иванович сделал логический вывод – поспать сосед решил или наоборот – книжку почитать. До книжек Иван Никифорович был великий охотник, во все библиотеки записан был и сам пописывал, для чего завел большую амбарную книгу, в которой отмечал разные интересные сведения, случающиеся иной раз в Сволочке – как летучего человека в сети поймали, как рыбный дождь над Сволочком выпал и все колодцы каспийской килькой забил, как дуб минетный на улицу Партизанскую случайно забрел и каким образом мужики от него пострадали. И многое другое он в этой книге записывал, всю чистую правду, потому что фантазии начисто был лишен, да и трудно придумать, скажем, про отчаянных кротов-шахидов, которые нужник у бабки Николаевой из-за линии взорвали, или про шипастых гадюк, что коров из артели «Свободный труд» по утрам вместо доярок доили, да и про паука-разбойника, что сеть свою ловчую прямо на окраине Сволочка сплел, трудно было бы из головы придумать, особенно, если голова такая, как у Ивана Никифоровича.
Иногда, когда они не дулись друг на друга, Иван Иванович, угощая соседа душистым турецким табачком с собственных грядок, интересовался:
– А про королевских червей на кукурузном поле записал?
– Записал, записал, – успокаивал его Иван Никифорович, затягиваясь душистым самосадом. – Я все записываю!
– А про Ганку, у которой ребенок с тремя глазами родился?
– И про Ганку записал, – говорил Иван Никифорович. – Что ты, Ванька, прямо народный контролер? Я все события для потомства записываю, только кто это читать будет?
– Да это я так, к слову, – вздыхал Иван Иванович. – Кому это надо? Так, душу только отводишь. Ну, пиши, пиши. Ты у нас Никон!
Только такие мирные дни редко случались, чаще они ссорились по разным пустякам. Завидовал ему Иван Никифорович. А чего ж не позавидовать человеку, у которого в доме полный порядок, жена по хозяйству хлопочет, дети из города, пусть редко, но приезжают. У самого Ивана Никифоровича единственный сын служил мичманом на подводной лодке в далеком городе Владивостоке, в отпуск ходил раз в три года, а остальное денежным содержанием брал – очень ему хотелось трехкомнатный дом на колесах купить на базе автобуса «Волжанин», спал и видел себя за рулем и на кухне такого дома. Но в дни, когда мичман по полной форме в отпуск приезжал, гудела вся деревня. По полной программе отдыхал мичманок, ко всем земным катаклизмам быстро привыкал, тарантула Ивана Ивановича как родного выглаживал и даже к Чубатому озеру ходил с псами из стаи на разные жизненные темы покалякать. Те его привечали, сокровенными мыслями делились. Мичман говаривал, что таких правильных существ в их округе еще никогда не селилось. Иногда даже договаривался до того, что вот таким бесхитростным и добродушным существам можно и Землю в наследство оставить. Но в целом, он мужик был правильный, с кальмарами и дельфинами общий язык находил. В дни его пребывания в деревне Иван Никифорович ходил гордый, блестел, как начищенная асидолом награда, на окружающих со скрытым вызовом поглядывал: ну, моего видели? Каков? Но большую часть времени Иван Никифорович жил один, ругался с соседом, шабашников из муравьиного племени на порог не пускал, растил ананасы и водил непонятную дружбу с крысами, хотя каждому известно давно – с крысами дружбу водить непременно к растрате того, что ты нажил когда-то.
Муравьи к этому времени налепили новых кирпичей из сырца и поставили их сушиться на солнце, прибрали за собой мусор, постоловались накрытым Иваном Ивановичем обедом и пошли к себе в муравейник, что конусной горой, похожей на террикон угольной шахты, чернел за Чубатым озером. Поначалу с этим муравейником одно беспокойство выходило. Район маленький, а охотников в этом муравейнике достаточно, чтобы в самое короткое время все вокруг в безжизненную пустыню превратить. Хорошо, что районное начальство умным оказалось, договора с муравейниками заключило на рабочую силу, а оплату проводило травяной массой с местной силосной фабрики и молоком подслащенным. В накладе никто не оставался, строителями муравьи оказались отменными, в первый же год район отказался от услуг закавказских «шабаев», потому что качество работ у муравьев оказалось куда выше, и работали они в две пары лап. А там уже дальше дело пошло, отдельные муравьи в частных хозяйствах работать стали, только вот любовь к соку жука ламехузы их порой подводила, но если руку на сердце положить, кто из мужиков без греха?
Иван Иванович проводил муравьев взглядом, покормил тарантула, курам зерна насыпал и постоял, глядя, как они квохчут и дерутся между собой за корм.
Время подходило для размышлений, и Иван Иванович радовался, что нет дома жены, иначе бы та сейчас ворчала: «Опять поперся на свой бугор! Лучше бы огурцы полил, разве не слышишь, что делается на огороде?»
У свиньи в хлеву загорелся свет, наверное, опять свою книгу читала. А, может, и до молитв уже дошла!
Тарантул за день умаялся, лежал в будке, выставив полосатые черно-оранжевые лапы. Можно было бы взять его с собой в степь, пусть бы погонялся за кузнечиками и в ковылях повалялся, но Иван Иванович пожалел паука и свистеть ему не стал, пусть отдохнет перед беспокойной и полной шорохов ночью.
Он прошелся по пустынной улице.
Муравьи гнали с луга раздувшихся от травяного молока зеленовато-бурых тлей. Те жалобно попискивали под ударами бичей, вытягиваясь в бесконечную колонну к чернеющему за озером муравейнику. У муравейника слышался топот занимающихся строевой подготовкой боевых муравьев. Говорят, они уже и в горячих точках наемниками служат, правда, предпочитают, слава Богу, пока еще войска ООН.
Небо над головой постепенно становилось серым от звезд. Привычных созвездий не было – звезды свивались в клубки, спирали, образовывали в небесах алмазно сияющие острова. Большая луна уже всходила на востоке. Желтая, круглая, она была похожа на женское лицо с загадочной улыбкой и татарским раскосом глаз. Селены и Целесты пока еще не было видно, но до восхода их осталось совсем немного времени, не стоило даже и на часы смотреть.
– Опять пошел? – сказал от плетня Иван Никифорович.
– Ну? – отозвался Иван Иванович.
– Делать тебе нечего, – вздохнул сосед. – Сел бы, телевизор поглядел, что в мире деется! А то заходи, в картишки перекинемся.
– А что, прежние партнеры тебя уже не устраивают? – хмыкнул Иван Иванович. – Или поругались?
– Собрание у них сегодня, – признался сосед. – Серьезные вопросы решать надумали. Значит, не зайдешь? Самогоночка есть.
– Не сегодня, – сказал Иван Иванович строго.
– Ну, иди, иди, – разрешил сосед. – Свихнешься ты на этом пригорке, Ванька!
Пригорок был виден издалека. На нем росли две березы, да и пруд был рядом, поэтому под деревьями всегда было прохладно. Поначалу березок было три, но одну спилил какой-то гад, правда, пенек после нее остался удобный, на него-то Иван Иванович и присел. Над Сволочком светились звезды, их становилось все больше и больше, они медленно проявлялись на небесах, словно те были фотографической пластинкой. Луна уже круто поднялась вверх, над горизонтом ближе к югу повис молочный серп Селены, да и Целеста уже казала острый рожок над черной извилистой полоской далекого леса. Сколько звезд было на небе, сколько звезд!
Ученые говорили, что не было никакого Дня Смещения, просто галактический рукав, в который входила Земля, попал в гравитационный циклон. Сотни тысяч звезд погасли и превратились в прах, а Солнечной системе несказанно повезло – перебросило ее целой и невредимой в центр Галактики. По никто ведь так и не смог объяснить, почему радиоактивные элементы перестали излучать и распадаться, почему нефти и газа не стало, почему собаки заговорили, свиньи читать начали, а муравьи вымахали больше человека. Нет, далеко науке до того, чтобы понять замыслы Божьи!
Небеса были чистыми, на западе, где еще тлела полоска зари, высветилось скопление Арка, напоминающее человеческий череп, вытянулся трехголовый Звездный дракон, а прямо над головой сияли разноцветными звездочками Три клубка. Звезды дышали бессмертием и вечностью, смотреть на них было страшно и заманчиво, звезды будили мысли о человеческом несовершенстве и фатальности человеческого бытия. Изменилось положение планеты в пространстве, но не состояние дел на ней.
– Здорово, браток! – на пригорок рядом с Иваном Ивановичем присел, даже не присел, а плюхнулся на лохматый хвост рыжий пес, печально и внимательно глядя в звездное небо. —Я это... лопату во дворе поставил. Спасибо тебе!
Соседство Ивану Ивановичу не понравилось, ему на пригорке нравилось в одиночестве пребывать, рассуждениям о жизни предаваться, но ведь не прогонишь, поэтому он только закурил, чтобы запах псины перебить, и спросил:
– Картошку выкопали?
– А то, – сказал пес. – Она, зараза, как вызрела, сама из земли полезла. Только собирать успевай. Хочешь, мешок тебе занесу?
– Не надо, – отказался Иван Иванович, но, тронутый бескорыстной добротой пса, поинтересовался: – Дома-то как?
