Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц)
ОБРЕТЕНИЕ НЕБЕС
Он сказал – поехали!
И взмахнул рукой.
Известная песня
1
Как месяц начнется, так он и пройдет.
Октябрь у Юрия Алексеевича начался неудачно – прямо в первых числах у него угнали машину, верную «Волгу», которую он предпочитал иномаркам. Не из-за патриотизма, а скорее по привычке – эта машина сменила его памятную «двадцать первую», полученную от правительства в начале шестидесятых. Ту, у которой олень был на капоте, и которая верой и правдой послужила ему пятнадцать лет.
Милицейское начальство, заполонившее двор, с которого была угнана машина, подходили к нему с сочувственными словами, каждый норовил пожать руку.
– Найдете? – спросил Юрий Алексеевич.
Начальник уголовного розыска съежился, неловко пожал плечами и выразительно вздохнул. Смотрел он куда-то в сторону, и только по этому можно было понять – стараться, конечно, будут, но тут уж как повезет. Оперативное счастье похоже на футбольный мяч – круглое и в руки не дается, поэтому большинство его предпочитает шпынять ногами в расчете на то, что однажды им повезет.
К удивлению Юрия Алексеевича на третий день машина стояла у подъезда.
Начальник уголовного розыска был усталым и вместе с тем торжественным, как член ЦК, только вот ключей от машины не вручил – угонщики их куда-то выбросили.
– Спасибо, – искренне сказал Юрий Алексеевич и пожал начальнику уголовного розыска влажную от волнения руку. – Не знаю, как вас и благодарить.
– Юрий Алексеевич, – скачал от. – Это... Н хочу быть навязчивым, по тут ведь такой случай... Фотографию с автографом на память. А?
Фотографию он приготовил заранее и ручку тоже. Облизывая губы, смотрел, как Юрий Алексеевич пробует ручку на листочке бумаги.
– Как вас зовут? – спросил Юрий Алексеевич.
– Юра, – почти по-детски представился начальник уголовного розыска. – Юрий Георгиевич Крылов.
Юрий Алексеевич склонился над фотографией. Расписываться было привычно, но сейчас, глядя на уставшего и счастливого парня, ему захотелось написать на фотографии что-то необычное, нестандартное, чтобы это фото действительно осталось памятью и дало возможность гордиться собой. У парня была нелегкая работа, это он понимал хорошо.
– Тяжело было машину найти, тезка? – спросил генерал.
– Побегали малость, – откровенно признался милиционер. – Но когда жулики узнали, у кого они машину угнали! Они вам хотели новенький «мерс» подогнать, но я через человечка им передал, что вы не возьмете.
– Правильно, – генерал решительно расписался под надписью и протянул фотографию собеседнику.
– Спасибо! – начальник уголовного розыска бережно спрятал фотографию в кожаную папку. Ему очень хотелось прочитать надпись, но он стеснялся и потому даже порозовел от напряжения и неловкости. – Спасибо, Юрий Алексеевич! – и искоса глянул на генеральский мундир, небрежно висящий на спинке стула, приставленного к столу, на котором белел корпусом компьютер.
– Это тебе спасибо, тезка, – сказал Юрий Алексеевич, – не ожидал, честно говоря, думал – уплыла машина с концами.
Вроде все было сказано, но что-то мешало им расстаться сразу.
– Скажите, Юра, – неожиданно для себя спросил Юрий Алексеевич, – а вам нравится такая жизнь. Ну, такая, как сейчас сложилась?
– Не нравится, – хмуро сказал начальник уголовного розыска. – Только что могу сделать? Приходится привыкать.
– Выпить хочешь? – переходя на «ты», спросил Юрий Алексеевич.
– Я на работе, – отказался оперативник. – Спасибо вам, Юрий Алексеевич, за все большое спасибо!
На правах хозяина Юрий Алексеевич проводил его до двери. Потом вернулся в комнату и долго в растерянности стоял у окна. Действительно, что тут поделаешь, приходится привыкать.
А все-таки неплохой парнишка. Из таких вот стеснительных трудяг вырастают настоящие люди. Как всегда при виде хороших поступков других людей на душе у генерала стало легче.
На работу он вернулся на возвращенной машине. Все в салоне было прежним, но машина раздражала генерала – все теперь казалось чужим, наверное, такое чувство испытывает мужчина, оказавшись вновь в постели с предавшей его женщиной – все знакомо и уже другое. Не его.
Радиоприемник он не включал – не хотелось слушать хамоватых ди-джеев, свободно матерящихся в эфире, а тем более современные дебильные песни, от которых генерал ничего кроме раздражения не испытывал. Он вновь вспомнил стеснительного парня из уголовного розыска и ощутил благодарность этим ребятам, которые, в сущности, работают за гроши, но делают полезное и нужное дело.
Мимо проплывали рекламные щиты с пляшущими бабочками и тремя буквами «М», сухопарый мужчина, изображенный на плакате, обещал всех осчастливить в самом ближайшем будущем, и Юрий Алексеевич с брезгливым раздражением подумал, что ничего в мире не меняется – при любой смене власти наверху оказывается человеческая накипь, то, что никогда и ни при каких условиях не тонет. И как бы мир не менялся, люди никогда не увидят счастья, ведь для тех, кто наверху, они быдло, чернозем, призванный для того, чтобы на нем произрастал цвет человечества, который при ближайшем рассмотрении оказывается всего лишь пустоцветом, от которого никогда не будет плодов. И к этому тоже предстояло привыкнуть. Ко всему, чего ты не в силах изменить, надо привыкать.
Из размышлений Юрия Алексеевича вырвала черная «БМВ», настырно и нагло подрезавшая его «Волгу». «БМВ» издевательски посигналило и, стремительно набирая скорость, ушло вперед. Генерал никак не мог привыкнуть к хамам на дороге. Раньше такое было исключением, теперь становилось правилом, к которому приходилось привыкать.
На правом сиденье замурлыкал сотовый телефон.
– Здравствуй, Юрий Алексеевич, – сказал Бабкин. – Хотел узнать, ты сегодня будешь на совещании?
– Серьезные вопросы?
– Да нет, – с легкой досадой в голосе сказал академик. – Откуда сегодня им взяться? Будем утверждать программу орбитальных полетов на следующий год. Пятьдесят пять процентов запусков совместно с американцами, тридцать с европейскими странами, а уж остальное чисто наше, в рамках оборонной инициативы.
– Рано что-то в этом году, – сказал генерал.
– Американцы торопят, – вздохнул Бабкин. – Хотят увязать программу с расписанием своих «шаттлов». Были бы у нас «Бураны», так нет их – один остался и тот в парке вместо аттракциона стоит. Так тебя ждать?
– Эти вопросы и без меня решат, – сказал Юрий Алексеевич. – От моего мнения ничего не зависит, верно?
– Верно, – мрачно сказал Бабкин. По его тону чувствовалось, что академик с удовольствием добавил бы к сказанному что-нибудь смачное и ненормативное, но Бабкин сдержался.
2
На стадионе «Локомотив» шел чемпионат страны по легкой атлетике.
Юрий Алексеевич и сам не понимал, зачем он сюда приехал. Настроение было таким – вдруг захотелось отвлечься от мыслей и немного успокоить нервы, а стадион как раз оказался под боком. День был холодным. Дул ветер. В небе собирались тучи – дожди в это время года были обычным явлением, но пока участникам соревнований везло – даже не моросило.
Людей на трибунах было мало, спорт тоже потихоньку становился частным делом, в котором более талантливые могли заработать больше, чем те, кто талантом был наделен меньше. Генерал с раздражением вспомнил собрание, на котором молодежь из отряда космонавтов потребовала увеличить оплату полетов в космос, довести ее до американских нормативов. Он вспомнил первый отряд космонавтов, когда все были готовы лететь на смерть, и никто не думал о деньгах – любой бы полетел бесплатно, каждый бился за свой полет, как мог, и отчисление из отдельного отряда первых космонавтов было настоящей трагедией, ломавшей человеческие судьбы. Генерал сидел на трибуне, подставляя лицо холодному ветру, и вспоминал товарищей по отряду. Тогда их было двадцать. Пятеро слетали в космос один раз. Двое —трижды. Восемь в космос так и не полетели. Но, даже не полетев в космос, они значили для космонавтики многое – они чего-то стоили, раз их отобрали в отряд. Не всех он помнил. Юрий Алексеевич вспоминал Ваню Аникеева, Пашу Беляева, Валеру Быковского, Толю Карташова, Гришу Нелюбова, Марса Рафикова – всех, кто летал, и кто так и не полетел к звездам. Каждый из них был готов в любое время занять место в кабине космического корабля. Не ради славы, ведь она преходяща, вот уже и космические полеты стали обыденностью, космонавты исчисляются десятками, и кто из людей может назвать их по именам? Не ради денег – деньги в те времена значили мало, это сейчас они стали мерилом успеха и это сейчас из-за денег сражаются до последнего вздоха, а тогда богатство не значило ничего. Ну, почти ничего. А рвались они в космос по одной единственной причине – перед человечеством, как это не выспренно звучит, открывались двери в новый мир, к людям обращала свое лицо Вселенная. Уже тогда каждый из них считал, что орбитальные полеты дело ближайшего будущего, они целились в Луну, они прикидывали свои шансы на полет к Марсу, не сомневаясь, что эти полеты состоятся при их жизни.
Иногда их настигала смерть – неожиданная, глупая, какой она, собственно, всегда и бывает. Валя Бондаренко погиб на земле. Это случилась незадолго до старта «Востока». Валя был самым молодым в отряде – ему исполнилось двадцать четыре года. В тот день заканчивалось его десятисуточное пребывание в сурдобарокамере. Давление в камере было пониженным, и это компенсировалось избыточным содержанием кислорода. Валя закончил медицинские пробы, снял клейкие датчики и протер места их крепления ваткой, смочив ее в спирте. Ватку он, не глядя, бросил, она упала на спираль включенной электроплитки, и пламя, съедая избыточный кислород, мгновенно охватило пространство камеры. На Валентине загорелся тренировочный костюм, он пытался сбить пламя, по молодости рассчитывая справиться самостоятельно, и не подал сигнал дежурному. Когда Валю вытащили, он еще был жив и только говорил: «Я сам виноват! Я сам!» – даже в этой обстановке беспокоясь о товарищах, которых могли наказать за его оплошность. Он жил еще восемь часов и погиб от ожогового шока.
Ребята в отряде звали его Звоночком. Он был отличным товарищем, никогда не обижался на розыгрыши и подначки. Однажды он забрался по водосточной трубе на пятый этаж к стоящему на подоконнике ребенку. И погиб так глупо... Собственно, любая смерть, которая приходит без времени, глупа и несправедлива. Смерть должна приходить, когда человек устал от жизни, когда за спиной долгие десятилетия, когда тебя окружают внуки и внучки, а не тогда, когда ты молод, здоров и полон решимости познать и изменить окружающий тебя мир.
Какие молодые и дерзкие они тогда были!
В марте шестидесятого они жили в маленьком двухэтажном домике спортивной базы ЦСКА. Домик располагался на территории Центрального аэродрома имени Фрунзе. На правах старожилов – ведь они приехали первыми – всех встречали Павел Попович и его Марина. Сколько было шуток! Сколько было розыгрышей! Как они отчаянно рубились в футбол на маленьком поле, совсем не думая о травмах и о том, что вскоре многим из них предстоит ощутить тяжелое и неудобное бремя славы!
Генерал отдал бы десяток лет оставшейся ему жизни, чтобы вновь оказаться в тесной комнатке импровизированного общежития и ощутить поддержку друзей.
– Лидеры закончили забег на короткую дистанцию, – объявил диктор по стадиону. – С результатом одиннадцать и две десятых секунды новым чемпионом России стал спортсмен из Магнитогорска Алексей Михайлов.
Генерал встал и, горбясь, пошел на выход.
Тоскливо было на душе. Тоскливо и погано, словно он сам совершил что-то непростительно низкое и подлое.
Машина ждала у входа.
Водитель был служащим срочной службы. Он гордился тем, что возит генерала. Первое время он порывался выскочить и открыть дверь, но Юрий Алексеевич ему запретил это делать.. Не привык он к холуйству и не хотел к нему привыкать.
Пустота поселилась в генеральской душе. И с этим ничего нельзя было поделать, к этому, как сказал малыши из уголовною розыска, тоже надо было привыкать.
Однажды лидеры заканчивают забег.
И переходят в разряд бывших лидеров. И к этому тоже следовало постепенно привыкать. Не мальчик – шутка ли, шестьдесят с хвостиком ему было уже. Время, когда нормальные люди садятся и неторопливо подводят итоги.
3
Юрий Алексеевич не любил осень.
Она напоминала ему о потерях.
После гибели Сергеева, с которым он не полетел по какой-то незначительной причине, которой уже и не помнил, Гагарин долго переживал. Ему казалось, что вместе они бы нашли выход из той ситуации, в которую Сергеев попал. Но жизнь не знает сослагательного наклонения. Мог бы, но не полетел. Этого было достаточно. Он долго не мог забыть недоумевающие глаза жены Сергеева, ему казалось, что она смотрит на него с укоризной – вот ты жив, а Димы нет! Он с трудом перенес процедуру похорон, на которых говорили правильные и совсем необязательные слова. Было много цветов и венков. Они занимали все пространство около могилы, которую сноровисто забрасывали молодые и хмурые солдатики. Потом сухо протрещали холостые выстрелы, и подполковник Сергеев стал легендой. Он стал еще одним печальным воспоминанием в жизни Гагарина, оставив маленький и незаметный рубчик на сердце. Спустя неделю на очередном медосмотре старик Вальшонок молча погрозил ему пальцем. Значение этого жеста трудно было не понять – отныне Гагарин был прикован к земле. Инфарктники не летают. А он к тому же еще оставался гордостью космонавтики – первым человеком, совершившим облет Земли. Рисковать собой ему никто бы не позволил, черт бы их всех побрал, – и политиков, и начальство, и врачей!
Довольно быстро Гагарин поднялся по служебной лестнице. Впрочем, иначе и быть не могло. В день, когда указом ему было присвоено звание генерал-лейтенанта, он уехал в отпуск. Все было плохо. Лунную программу сворачивали, и это означало, что в ближайшие десятилетия пилотируемого полета к Луне не будет.
– Политики, мать их! – зло сказал Герман Титов. – Юра, им на космос наплевать, им бы первыми быть неважно когда и неважно где. Кончился космос!
Потому умер Королев. Все случилось неожиданно, хотя можно было предвидеть. Королев боролся за лунную программу, не понимая, что она обречена – правители хотели быть первыми, лететь к Луне вторыми значило выбрасывать деньги на ветер, пусть даже звездный.
После смерти Сергея Павловича Гагарин почувствовал себя плохо.
Друзья настояли на обследовании.
– А ведь у вас инфаркт, батенька, – сняв очки и тщательно протирая линзы, сказал врач из поликлиники Звездного городка. – Не бережете вы себя, Юрий Алексеевич, а надо бы уже внимательнее относиться к своему организму. Не мальчик! Вы ведь гордость страны. Если хотите – ее фирменный знак.
В тот вечер, сидя в больничной палате, Юрий Алексеевич долго вглядывался в зеркало. Из-за стекла на него смотрел обрюзгший, уставший от жизни мужчина с властными складками у губ и тоскливым взглядом. Куда делась задорная улыбка, когда-то прославившая его на весь мир? Теперь он понимал, что старость живет в душе человека всегда. Просто когда он поддается усталости, она выбирается наружу и начинает хозяйничать, меняя человека в соответствии со своими представлениями о жизни. Он себе не нравился.
Встретиться с Брежневым не удавалось, скорее всего, генеральный секретарь уклонялся от встреч по единственной причине – ему космос был не нужен. Брежнев стремительно старел, он жил на лекарствах, разговаривал, громко прицокивая вставной челюстью, и иной раз не совсем понимал, что говорит. Иногда дело доходило до конфузов, как, например, в Баку, где престарелый правитель никак не мог выговорить название республики, а потом, вдруг окончательно забывшись, назвал бакинцев дорогими одесситами. Серьезный разговор с ним уже не мог состояться. «Брось, – сказал космонавту академик Бабкин, занявший место Королева. – Разве ты, Юрий Алексеевич, не чувствуешь – страна летит в тартарары? А ты о космосе. Нужен он нм как собаке пятая нога!»
Бабкин был прав. Очень скоро оказалось, что кончился не только космос.
К власти пришли говоруны, и через несколько лет не стало великой страны, от которой он полетел в космос. Юрий Алексеевич хранил дома гермошлем от скафандра, на котором было выведено красными ровными буковками название этой страны. Иногда он брал гермошлем в руки, и тогда ему становилось тоскливо и грустно. Осень была на душе у генерал-лейтенанта Гагарина. Глубокая осень.
Космонавтика трещала по швам. Конструкторское бюро, которым когда-то руководил Королев, распалось на два самостоятельных предприятия, распад республик привел к тому, что разработки новых видов космических аппаратов практически прекратились. Особенно работа над «Бураном» – Институт сплавов, разрабатывавший тепловое покрытие корабля, оставался в Киеве, а Украина стала суверенным государством, политические задачи которого не совпадали с российскими.
Юрий Алексеевич тяжело пережил затопление станции «Мир», он воспринял это решение как конец российской космонавтики. Да так оно по сути дела и было – лунная программа была свернута после высадки на Луну американцев, Королева уже не было, он умер в шестьдесят шестом и за «лунный вариант» оказалось некому драться, авторитет других этого не позволял. Программы по созданию многоразового корабля оказались свернутыми из-за отсутствия источников финансирования, космические аппараты к другим планетам не запускали по тем же причинам. Гагарин чувствовал себя генералом без армии. Нет, орбитальные полеты еще продолжались, но в планах было совсем иное. Государству не хватало денег. Всем им предстояло стать космическими извозчиками, доставляющими на международную станцию груз и исследователей из западных стран. То, что русских пилотов еще назначали командирами кораблей, ничего не значило, в глазах всего мира они ничем не отличались от водителей автомашин, на которых ездило начальство. Можно было назначить рядового Гениатулина, который возил самого Гагарина, командиром автомашины, разве это назначение что-нибудь меняло?
Иногда Гагарин думал, хорошо, что Сергей Павлович не дожил до этих позорных дней. Хорошо, что он ушел, если не в самом расцвете эпохи, но и не на закате. Гагарин хорошо знал тяжелый характер генеральном конструктора, тог бы не смог пережить происходящего. Когда рушится твое собственное детище, которому посвятил всю свою жизнь, трудно удержаться от безрассудных поступков.
Сам Юрий Алексеевич едва сдерживался.
В девяносто первом году он узнал об объявлении чрезвычайного положения в стране. Появилась надежда. Но она быстро угасла при виде дрожащих рук Янаева и его дергающегося лица. «Такие люди на революции не способны», – подумал генерал-лейтенант и оказался прав, все закончилось в несколько августовских дней. На танк взгромоздился пьяный шут и, энергично взмахивая кулаками, провозгласил независимость. От кого? Генерал-лейтенанту показалось, что Ельцин провозгласил независимость от будущего. Так оно и случилось.
В девяносто третьем, будучи депутатом Верховного Совета, он сидел в расстреливаемой из танков Думе. К нему в кабинет пробилось несколько бойцов из «Альфы».
– Юрий Алексеевич, – сказал один из них. – Нас направил президент Ельцин. Мы вас выведем. Здесь опасно.
Не опаснее, чем сидеть в тесной кабинке первого космического корабля! Гагарин коротко послал их по известному адресу. Ребята оказались хорошие. Они остались с ним в кабинете, спокойно пили коньяк и под треск выстрелов расспрашивали Юрия Алексеевича о тренировках космонавтов, не находя их особенно трудными. Ребята были крепкими. Наверное, каждый из них мог выдержать и большие нагрузки. Когда металлическая болванка, вылетевшая из пушки танка, стоявшего по ту сторону Москвы-реки, разворотила стену в соседнем помещении, один из «альфовцев», расплескивая коньяк из стакана, который держал в руке, повалил его на пол, закрывая своим телом.
– Юрий Алексеевич! – почти взмолился он, жарко дыша своему кумиру в ухо. – Нельзя! Нельзя! Вы же символ страны! Вы – первый в мире...
Символ чего? Страны, которая стремительно уходила в прошлое? Они сидели и бережно отряхивали друг друга от облетевшей с потолка штукатурки. Гагарин опомнился. Риск был ненужным. Думу теперь не могли спасти ни баркашовцы, ни толпа, возвращающаяся из Останкино и напоровшаяся на милицейские кордоны. По Белому дому прицельно били неизвестно какой стороне принадлежащие снайперы, по всем коридорам летали уже ненужные бумаги, бывшие когда-то постановлениями, указами и внутренними распоряжениями тех, кто уже толпился внизу, готовясь сдаться в плен скалящемуся в предвкушении победы Коржакову. Руцкой выставлял вперед автомат и кричал, что он из него не стрелял. Все было так гнусно, что Гагарину захотелось пустить пулю в лоб, но пистолета за поясом уже не было, шустрый спецназовец просек его мысли и ухитрился пистолет незаметно вытащить. «Генералы в плен не сдаются», – тоскливо думал Гагарин, открыто идя по ступенькам и мечтая, чтобы его подстрелил снайпер. По крайней мере, позор кончился бы быстрее. Но люди только молча расступались перед ним, рванувшийся было вперед Коржаков, вгляделся в его лицо, узнал и сделал отмашку мордоворотам из МВД, а затем улыбнулся приветливо. Только улыбка получилась скалящаяся, непереносимая. Вынужденная улыбка, как аварийная посадка после неудачного испытания. В ней была опасливая настороженность победителя, еще прикидывающая, чем эта победа закончится – торжеством или непредвиденными неприятностями. Гагарин прошел по площади, с которой еще не убрали трупы, и в растерянности остановился, не зная, что ему делать дальше. Он заставлял себя смотреть на убитых людей. Смотреть так, чтобы никогда не забыть, а тем более не простить.
– Я отвезу, Юрий Алексеевич, – сказал шустрый «альфовец», робко трогая его за рукав. – Сейчас будет машина.
Спустя несколько минут они уже ехали по Москве. Наверное, кто-то дал милиции указание – машину не тормозили.
– Тебя как зовут? – спросил Гагарин водителя.
– Андрей, – сказал тот, внимательно глядя на дорогу.
– Вот что, Андрей, – сказал Гагарин. – Надо взять водки!
А потом наступили дни, заполненные пустотой и водкой. Арестовать его никто не посмел – это означало унизить страну окончательно. Среди демократов дураков не оказалось. В Центре управления полетами тоже делать было нечего. Надувать щеки и напускать на себя важность он так и не научился. Получалось, что на воле ему нечего было делать, а тюрьма его не принимала. Гагарин пил от бессилия, прекрасно понимая, что это не выход и вечно продолжаться не может. Жена Валентина держалась отстраненно, открыто не протестовала, но при каждом удобном случае прятала бутылки. Для Юрия Алексеевича одно время это даже стало увлекательной игрой – найти бутылку, спрятанную женой.
В одно прекрасное утро он проснулся и понял, что с выпивкой пора заканчивать. В этот день он надел спортивный костюм, кроссовки и выбежал на стадион, наматывая круг за кругом и старательно изгоняя из себя запах спиртного.
Утром он отправился на работу.
С октябрьских событий минуло почти полмесяца – срок недостаточный, чтобы угробить страну, но вполне реально привести ее на грань гибели. Гагарин был плохим политиком. Он был хорошим военным летчиком, поэтому прекрасно понимал, что если военные летчики перестают летать, то крест надо ставить не только на космонавтике, крест надо ставить на стране. Если в ней осталось всего шестнадцать межконтинентальных ракетоносцев, страна не может защитить себя, что бы там не говорили ее лидеры. Лидеры! На смену жестким мужикам, сумевшим в силу своего характера досидеть в своих креслах до маразматического возраста, пришли комедианты и фигляры, которые сменяли друг друга с торопливостью марионеток в кукольном театре, где за ширмой играет всего один актер.
Войска – пока еще советские! – покидали Европу. Шаг был правильный, его давно надо было сделать, но все заключалось в том, что шаг этот сделали не тогда, когда требовалось, и совсем не те люди, которым этот шаг можно было доверить – от непродуманной гибкости политиков страдала в первую очередь армия, она уходила из Европы не освободителем, она уходила надоевшим всем оккупантом. Более того, – русские уходили из Европы, предавая союзников и друзей, а их было немало – Гагарин это знал по многочисленным поездкам за рубеж.
В ЦУПЕ обстановка казалось деловой, но царило еле скрываемое уныние. Совсем как после гибели Владимира Комарова, когда делать ничего не хотелось, но специалисты центра превозмогали себя – от их работы зависело скоординированное движение спутников и безаварийный полет международной космической станции «Альфа».
До обеда Гагарин сидел в кабинете, просматривая последние распоряжения, указания и приказы, которые вышли в его отсутствие. Бумаг было много – куда больше, чем случившихся в то же время полетов. Гагарин давно обратил внимание на коварное свойство канцелярских бумаг множиться и плодиться. С каждым годом их становилось все больше, и была странная закономерность – чем меньше делалось практических дел, там больше становилось бумаг, словно они прикрывали вынужденное безделье его ведомства.
– Двадцатого старт «Союза» из Байконура, – доложил полковник Бабаков. – Летит наш – Макаров с грузом на МКС. Он останется на станции, а на Землю вернется Ковальчук. Программа полета рассчитана на четыре дня.
– Хорошо, – безразлично сказал Гагарин.
Байконур оставался космодромом, но находился под юрисдикцией Казахстана. То, что строила вся страна, в один прекрасный день оказалось принадлежащим не России, которая на это имела полное право, а государству, которое и возникло-то лишь благодаря существованию Советского Союза. И с этим тоже надо было мириться. К этому тоже следовало привыкать. Привыкать не хотелось. Где-то там, в казахских степях находилась стартовая площадка, с которой он взлетал, и которая позже получила название «гагаринской», хотя по праву ее следовало называть не гагаринским, а королевским стартом – никто не вложил больше усилий в строительство стартовой площадки, нежели Сергей Павлович. Отсюда по его задумке должен был стартовать первый «лунник» с человеком на борту, отсюда были произведены многочисленные запуски носителей, выводивших на траекторию к Луне автоматические станции. Отсюда уходили к далеким планетам хитроумные межпланетные станции. Ворота в звездный мир. На бетонных площадках. опаленных пламенем дюз, лежала тяжелая слава недавнего звездного прошлого.
«Лидер закончил дистанцию». Кажется, так объявил диктор на стадионе «Локомотива»? «Лидер закончил дистанцию»...
Ассоциации, связанные с объявлением спортивного диктора на стадионе, были неприятными.
К этому тоже надо было привыкнуть.
4
– Это невозможно, – сказал Макаров. – Это невыполнимо. Я вас уважаю, Юрий Алексеевич, но то, что вы предлагаете, просто невыполнимо. Я уже не говорю о последствиях этого непродуманного шага.
– Но ведь «Союз» – боевая станция? – усмехнулся генерал. – А мы с тобой офицеры.
– Офицеры, – согласился Макаров. – Но...
– Это не просто моя личная просьба. Это нужно стране, хотя она и не узнает всей правды. Но ее будут знать руководство, и этого, пожалуй, будет достаточно. – Генерал лукаво усмехнулся неотразимой прежней улыбкой. – Ты ведь знаешь, что это нужно. Что бы там не говорили, мы еще не кончились, не вышли в тираж, верно?
– Никогда бы не подумал, что услышу от вас такие слова, – смятенно сказал Макаров.
– Будем считать, что я тебя уговорил, – серьезно сказал Юрий Алексеевич, и Макаров вдруг осознал, что разговор их идет всерьез, что Гагарин и в самом деле надеется, что он согласится на предложение, которое было самоубийственным для полковника ВВС, совершающего четвертый полет на орбиту.
– А теперь поговорим о деталях. Старт назначен на двадцатое, верно? – Гагарин встал и подошел к окну, задумчиво глянул в него. Дом был на Ленинском проспекте и из него открывался вид на площадь, носящую его собственное имя. Из окна квартиры был виден памятник ему самому. – На Байконур вы полетите восемнадцатого. Там я тебя встречу.
– Юрий Алексеевич, – вздохнул Макаров. – Вы не оставляете мне выбора.
– Нам его не оставили, – твердо сказал Гагарин и задернул шторы. С любопытством оглядел зал. – Хорошо у тебя, Володя. Жене о полете сказал?
– Конечно, – кивнул космонавт. – Не прежние времена, тогда ведь все держали в тайне до самой последней секунды.
– Зато какая сенсация получилась, – мечтательно усмехнулся Гагарин. – Какая сенсация!
– А теперь мы с вами возвращаемся к прежнему режиму секретности, – покачал головой Макаров. – Как говаривал герой приключенческого романа «Секретный фарватер», сидим в положении «ни гу-гу».
– Когда я смотрю на сегодняшние газеты и телевидение, – уже совсем открыто улыбнулся Гагарин, – у меня ощущение, что свобода слова вредна. Особенно если люди не сами пришли к ней, а она дарована какими-то лизоблюдами и холуями, случайно дорвавшимися до власти. Ты не согласен? Понимаешь, Володя, у нас всегда была высшая свобода – свобода любить и ненавидеть. Она всегда была у каждого, она дается человеку с рождения и она, конечно же, выше свободы слова. Просто мы забываем о том, что она есть и порой прячем свои чувства именно тогда, когда этого делать не стоит. Свобода, которая дана по праву рождения, выше любой дарованной. Кстати говоря, сюда же относится и свобода слова. Только ее старались у человека отнять еще с первобытно-общинного строя.
– Но раньше все молчали, – сказал Макаров. – А теперь можно говорить прямо.
– Разве? – Гагарин усмехнулся. – Совсем недавно я сидел в Белом Доме под пушками танков, и мне внушали, что это не так. Совсем не так. Нам дали право облаивать мертвых львов. Это у нас в крови – облаивать мертвого льва. Когда лев в силе и крепко стоит на ногах, все ведут себя подобострастными шавками. Никто не смеет кинуть в него камень. А когда он утрачивает свое могущество, мы начинаем воздавать ему по заслугам. Но чаще судим несправедливо и пристрастно – мы чувствуем себя и безопасности. В мое время был анекдот. Американец и русский заспорили, в чьей стране спокойнее живется. Американец говорит: «Я могу выйти к белому дому и сказать, что президент Джонсон дурак!» «Подумаешь, – говорит русский. Я тоже могу выйти на Красную площадь и орать во все горло, что президент Джонсон дурак!» Поиимаешь? С тех пор ничего не изменилась. Они даровали свободу снова не для того, чтобы мы говорили о них все, что думаем. В этом легко убедиться – к тебе сейчас пресса прислушается, ты можешь сказан, все, что думаешь. Когда ты следующий раз полетишь в космос? И полечишь ли вообще? Для каждого есть свой кнут и пряник, главное, что каждый сам хорошо знает свой кнут и свой пряник.
