Текст книги "Каникулы падающей звезды"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 50 страниц)
Как обычно шла реклама. На экране кто-то в кого-то палил, умело сворачивал противнику нос набок. Сталкивались и вспыхивали автомобили, горели дома, а жизнерадостный голос приглашал: «Только в Доме Книги! Купите и вы не пожалеете! Новый бестселлер известного мастера российского боевика Вити Воркутинского “Охота на Гундосого”. Купите и вы проведете в обществе героев книги не один волнительный вечер!»
Показали и мэтра. Судя по внешности и золотым фиксам, Витя Воркутинский знал, о чем писал, не понаслышке. Мэтр вел себя достойно, давал почитателям автографы и улыбался восторженным девицам. Одно портило его имидж – с журналистами он разговаривал без улыбки и сквозь зубы, видно не успел еще привыкнуть после зоны к своей популярности. Ничего, попишет немного и оботрется в свете.
Опять показали рекламный клип златоустовского металлургического комбината. Потом полетели на юг крикливые девицы в черных чулках и ажурных трусиках.
Гужвинский решительно выключил телевизор. Хрен с ним, с «Покушением на наркома», надо было хорошенько выспаться, судебные приставы, оно, конечно, тоже люди и поймут начальство, но имидж, имидж!
Он принял душ, лег в постель и почти сразу же задремал. Перед тем, как окончательно уснуть, Гужвинский пытался догадаться, на что так прозрачно намекал вице-премьер, но сон все-таки сморил Николая Семеновича, и через десять минут полная Луна, заглядывая в окно, с усмешкой наблюдала, как похрапывает, приближая новый день, начальник юстиции Царицынского независимого национального округа.
А утром Гужвинского действительно ожидал сюрприз. Министерство юстиции предложило ему принять участие в передаче «Международный трибунал». Ежу было понятно, что от таких предложений отказываться было нельзя. Да и глупо было отказываться. Ай да Ручной! Вот удружил! Вот на что он намекал! Гужвинский повертел телеграмму в руках и с улыбкой покачал головой.
– Вы поедете? – с возбужденным любопытством спросила секретарша.
– Кто же от такого откажется, Инночка? – хмыкнул Гужвинский. – Распорядитесь, чтобы заказали билет на самолетю А я пока выступлю перед судебными приставами. К ним тоже накопилось мною вопросов.
Бабочки, бабульки...
Гужвинский посидел немного, потом взял сотовый телефон и набрал номер.
Ручной ответил сразу,
– Это Гужвинский беспокоит, – после приветствия сказал Гужвинский. – Я тут немного прикинул, Александр Петрович... Вполне реальная и достижимая цель. Только нужно округнаробраз подключать для разработки программы социальной адаптации больных детей.
Ручной немного помолчал.
Явно что-то прикидывал.
– Социальная адаптация, говоришь? – повеселевшим голосом сказал он. – Понял тебя, Семеныч. А что до наробраза, так за этим делом не станет. Ты когда в столицу летишь?
– Да сразу после обеда, – сказал Гужвинский и поблагодарил. – Спасибо, Петрович. «Международный трибунал» – это солидно. Это очень солидно. Кого хоть судить будем?
– В столице узнаешь, – сказал Ручной. – Забеги ко мне перед отлетом, лады? Я тебе кое-что для Юшинского передам.
– Заметано, – сказал Гужвинский и посмотрел на часы. – В двенадцать десять я у тебя. Годится?
– Буду ждать, – сказал Ручной и отключился.
Гужвинский посидел немного, тихонечко улыбаясь мыслям, потом еще раз посмотрел на часы и встал. Время было идти на совещание с судебными приставами.
У Гужвинского было что им сказать.
Столица встретила Гужвинского дождем.
Но НТС постарался – машину подогнали прямо к трапу, из чего можно было сделать вывод о серьезнейшей благосклонности боссов независимого телевизионного союза к провинциальному юристу.
В машине был бар и встретивший Гужвинского телевизионный чиновник предложил немного принять на грудь. Так сказать, взять тренировочный вес. Виски было неплохим, но и не роскошным. Как раз по чину. Это Гужвинский сразу отметил. Но вслух ничего не сказал.
Останкино встретило Гужвинского американской суетой и деловитостью. Перед этим Гужвинский заехал в Белый Дом и передал конверт с долларами Юшинскому. Юшинский без церемоний спрятал конверт в карман, потрепал гостя по плечу.
– Растешь, Семеныч, – сказал он. – Вот что значит правильная линия – уже в «Международном трибунале». Ну, давай, браток, не подкачай. На тебя весь мир смотрит! По таким, как вы, о нашей юриспруденции европейцы выводы делать будут. Да и за океаном эта наша передача в рейтинге стоит. Будь, как говорится, на высоте.
Гужвинский крепко пожал руку представителю президентской администрации, потом, спохватившись, вытащил из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт.
– На общак, – объяснил он.
Юшинский взвесил конверт и расцвел.
– Я всегда говорил, что ты правильный кент, – сказал он. – Лично президенту сегодня доложу. Будь спокоен!
Деньги были более чем приличные, и жалко было отрывать их от сердца. Но без потерь карьеры не сделаешь. Надо было рисковать, надо было чем-то жертвовать ради продвижения по служебной лестнице. А что может к тебе больше укрепить доверие, нежели отчисления в президентский общак?
Попрощавшись с Юшинским, Гужвинский отправился на телецентр, и вот сейчас его гримировали для выступления, пудрили лицо, чтобы жир не блестел на экране, подводили для выразительности глаза и делали рельефнее и решительнее губы. Гримерша терлась о Гужвинского гибким и стройным своим телом, в другое время он не преминул бы щипнуть смазливенькую девицу за аппетитную ляжечку, но сейчас он был осторожен. В чужой монастырь... Вот и приходилось терпеть поползновения этой сучки, от которой так соблазнительно и остро пахло потом и сладкими арабскими духами.
Наконец, девица закончила свою работу, и Гужвинского провели в студию, где уже сидело несколько человек. Гужвинского представили. Компания, в которой он оказался, впечатляла. Здесь был начальник юридического отдела германского рейхстага доктор Шпильблюм, довольно известный чешский адвокат Шепчек, начальник юридического отдела известного итальянского концерна «Юсинеко» Лабруццати, и еще шесть юристов рангом пониже, но имеющих определенную известность в ЕЭС.
К Гужвинскому отнеслись с неожиданным уважением, которое выходило за рамки обычных приличий, а когда он узнал, что назначен на это заседание председателем, то едва не упал в обморок. Вот это была неожиданность! Вот это был сюрприз! От волнения у Гужвинского даже ладони вспотели, и он начал серьезно опасаться, как бы не поплыл грим на лице.
Огласили суть дела. Дело было не особенно сложным. Судить предстояло русскую диверсантку времен Второй мировой войны. Звали девицу Зоей, и фамилия у нее была чудная, вроде как Козмодемьянская.
В ночное время она сожгла конюшню с лошадьми и пыталась поджечь бутылками с горючей смесью избы, в которых ночевали солдаты вермахта. Дело усугублялось тем, что стояла морозная зима, а в избах кроме немецких солдат проживали местные жители.
Роль юной, ей еще не исполнилось девятнадцати лет, коммунистической диверсантши играла комсомолка из Нижнего Новгорода, примерно того же возраста, решительная и фанатичная особа, которую звали Еленой Карамышевой. Подобрана она была на роль не только из-за своего несомненного сходства с Зоей, но и из-за членства в РКСМ с самого юного возраста. Родители ее были рабочими на одном из нижегородских заводиков, сами дети ярых коммунистов, они и дочку воспитали в почтении перед коммунистическими вожаками, типа Ленина да Сталина. Одета девица была точно так же, во что была той зимой Зоя, роль которой она играла. И ведь знала, на что она идет, знала, чем все кончиться для нее может, а вот гляди, губенки сжала, смотрит угрюмо и решительно. Стоит под виселицей со сжатыми кулачками. Точно, героиней войны себя вообразила! Дура набитая! Если бы немцы тогда коммунистическое правительство свалили, жили бы сейчас цивилизованно, по европейским стандартам! И все было бы тип-топ! Вот из-за таких же твердолобых мы свой шанс и упустили! Но и приговаривать ее было чревато. Компатриоты в Думе опять скандал раздуют, общественное мнение к тому же, баба все-таки, не мужик! И тут юридическую линию надо было вести тонко, чтобы и в разнобой с коллегами не пойти, и зрителям понравиться, и президентской команде угодить, не зря же его в трибунал вытащили, присматриваются, стало быть! Короче, надо было сделать так, что бы и волки были сыты и овцы хе-хе... целы были. Защитничек-то у юной патриотки был из социалистов, сочувствующих, стало быть, до сих пор им шведская модель развития покоя не даст. Ну, Семенович, вот это и есть, стало быть, как поют коммунисты, твой последний и решительный!
– Поехали! – скомандовал небрежно одетый юнец. Ишь ты, блин, Гагарин! Судя по одежде, был он из этих самых... бисексуалов. Но особо раздумывать и размышлять Гужвинскому стало некогда, и он постучал молоточком по столу. Заседание начинается, господа! Как говаривал любимый герой Гужвинского, лед тронулся.
– Слушается дело по обвинению Космодемьянской Зои в умышленном поджоге и покушении на убийство солдат германского вермахта и российских мирных граждан в ноябре одна тысяча девятьсот сорок первого года. Подсудимая, встаньте!
Подсудимая встала. Гордо встала, словно она не верила в беспристрастность международного суда, а заранее была уверена, что он станет на защиту немецких солдат. Вот сопля зеленая, взять бы ее, как ту самую Зою в далеком сорок первом году, накинуть веревку на шею, небось, не так бы себя вела, на коленях бы ползала, на все была бы готова, не хуже долбанной Моники Левински! Гужвинский смотрел на девушку и чувствовал раздражение. Чтобы справиться с этим раздражением, он снова стукнул молоточком.
– Слушается обвинитель, – сказал он. – Встал молодой интеллигентный немец в темном костюме и в пенсне. Сразу было видно, что европеец, а не какая-то, там, Тмутаракань. Был он правнуком командира той дивизии, подразделение которой было расквартировано в деревне. Обвинитель со знанием дела доложил обстоятельства дела, с немецкой педантичностью подсчитал в рейхсмарках убыток немецкой армии и в рублях ущерб мирных жителей. Указал на возможные негативные последствия преступных действий партизанки, отметил, что действия партизанки были направлены на вбивание клина в отношения местных жителей с дружественной немецкой армией, особо подчеркнул роль русских жителей в поимке злоумышленницы, доложил результаты ее допросов и особо подчеркнул большевистский фанатизм преступницы. Обвинителю было неприятно, что приходилось судить женщину, но все же Ганс Диттерлих нашел в себе силы потребовать для нее смертной казни по законам военного времени.
Потом выступили свидетели. Среди них были переводчик немецкого батальона, квартировавшего в деревне, непосредственно участвовавшие в поимке партизанки немецкие солдаты и русские полицейские, хозяева дома, который пыталась сжечь партизанка. Педантичным обвинителем был представлен акт по сгоревшей конюшне. Гадать не приходилось – доказательства вины Зои Космодемьянской были налицо. Гужвинский переглянулся с коллегами, и те с важными лицами покивали ему, да, да, герр Гужвинский, обстоятельства очевидны, давайте послушаем защитника.
Защитник, как уже отмечал Гужвинский, был из социал-демократов третьей формации. Коммунизм ее представители напрочь отрицали, но были уверены, что обществу суждено развиваться по шведской модели на основе социального партнерства и заботливого отношения богатых к бедным. Совсем отрицать вину своей подзащитной он не стал, но отметил, что Германия в то время вела захватническую войну.
– Протестую! – вскочил обвинитель. – Мы вели освободительную войну. Германский народ боролся за освобождение русского народа от коммунистического ига и засилья евреев!
Так! Подставился, мальчик! Гужвинский тут же в корректной форме, но довольно резко указал обвинителю, что он должен воздерживаться от антисемитских высказываний. Остальные члены трибунала тут же закачали одобрительно головами, а доктор Шпильблюм тайком показал большой палец.
Обвинитель тут же пошел на попятную и принялся уверять высокий суд, что он не хотел оскорбить великий народ, просто нельзя квалифицировать войну против России, как обычную грабительскую. Несомненно, что война эта имела высокие цели. Тут все остальные члены трибунала одобрительно закивали головами и, уловив это, Гужвинский не преминул сделать замечание защитнику за некорректность используемых формулировок.
Защитник покривился, но признал свою ошибку. Дело стало постепенно налаживаться, и Гужвинский уже начал прикидывать, как он будет выглядеть на экране, но тут все испортила эта шальная и глупая девка. Не зря же Гужвинский всегда говорил, что при проведении подобных процессов целесообразней использовать профессиональных актрис. По крайней мере, эксцессов не будет, актриски знают, что от них требуется, и ведут себя в рамках. А эта шалава глазенками засверкала, вскочила и начала орать, как она всех их ненавидит, как желает, чтобы Родина была свободной, что она гордится этой самой Зоей Космодемьянской, прямо, в натуре, в истерику впала. Про Союз разрушенный вспомнила, и еще что-то такое визжала, совсем уж непотребное, а эти идиоты продолжали все снимать и давать в прямой эфир. Видно было, что и уважаемые зарубежные коллеги заскучали, не нравилось им происходящее и самим в скандальной истории участвовать не хотелось. А эта проститутка вскочила на табурет, петлю на себя накинула:
– Вешайте, гады! Всех не перевешаете! Да здравствует русский народ! Да здравствует Советская власть!
Видно было, что и защитник растерялся – побледнел, гаденыш, речь свою листает, руки дрожат и морда такая, словно вот-вот его инфаркт долбанет.
Надо было что-то делать, а то ведь эта стерва и в самом деле повеситься способна. Это ж скандал на весь цивилизованный мир! Гужвинский подбежал к девице, пытаясь стащить ее с табуретки, но та отпихивала его ногами и несла совсем уж невообразимое про президента Юзбашева, про продажность правительства и МВД. Начала рассказывать в эфир про уголовное прошлое президента, а уж этого допустить было никак нельзя, кто знает, что этой сучке известно о НАСТОЯЩЕМ!
Гужвинский еще раз попытался заткнуть ей пасть угрозами, но видно было, что девицу понесло и сейчас она никого кроме себя не слышит.
И тогда, закрывая девицу от телекамер, Гужвинский ударил по табуретке ногой. Девица сразу же заткнулась, вскинула руки, словно пыталась разорвать петлю, но та затянулась еще туже. Девица задергалась всем телом, хрипло с присвистом дыша, лицо ее стало удивленным и испуганным, оно побагровело от прилившей крови, и Гужвинский испуганно закричал:
– Да сделайте же что-нибудь, человек умирает!
И тут же все засуетились, забегали, иностранцы о чем-то гомонили, размахивая руками. Гужвинский ощутил, что ноги у него дрожат. Да что ноги – все тело его трясло мелкой дрожью, какая бывает у тела после неожиданного стресса. «Вмазать бы сейчас!» – с тоской подумал Гужвинский, садясь на стул и глядя на царившую вокруг суматоху пустым отсутствующим взглядом. Не хотел он убивать эту дуру, Бог свидетель – не хотел!
– Да, господин Гужвински, – сочувственно сказал доктор Шпильблюм. – Вы поступили в высшей степени благородно. Мы все видели, как вы пытались спасти эту юную экстремистку!
Несостоявшуюся подсудимую уложили на стулья, накрыли сорванной с окна шторой. Бледный режиссер метался по аудитории со словами никому не нужных извинений. Зрители расходились, о чем-то разговаривая между собой. Директор канала пригласил членов Международного трибунала пройти к нему в кабинет, где секретарша немедленно угостила всех превосходным виски и кофе. Гужвинский с трудом удерживал чашечку в дрожащих руках.
Эта дрожь не покинула Гужвинского и в гостинице, где он никак не мог уснуть. Его знобило и лихорадило. Господи! Вляпался! Черт бы побрал Александра Петровича Ручного с его сюрпризами! Тут как бы в должности удержаться! Гужвинский забегал по номеру, чувствуя страх и тоску. Ну, не хотел, не хотел, само же все так получилось! Он включил телевизор. В новостях про инцидент говорили глухо, и никто вроде бы Гужвинского не обвинял в произошедшем, но легче ему от этого не стало. Надо же было так вляпаться!
Надо же! Говорила гадалка, что если тебе и испортят карьеру, то коммуняки! Так оно и получилось! Гужвинский люто ненавидел эту взбалмошную комсомолочку, из-за которой ему, невинному человеку, придется страдать.
Где-то ближе к двенадцати зазвонил телефон. Гужвинский схватил трубку, как утопающий хватается за спасательный круг. Он сам бы не смог сейчас объяснить, чего ждет от звонка.
– Алло! Алло!
В трубке помолчали. Потом сухой и официальный голос объявил:
– Не кладите трубку. С вами будет разговаривать президент Руссии Юзбашев.
В трубке зашуршали помехи, потом звучный знакомый Гужвинскому голос значительно пробасил:
– Доброй ночи, Николай Семенович! Не спите? Я вас прекрасно понимаю. С восхищением наблюдал за вашей отчаянной попыткой спасти эту молодую дурочку.
– Благодарю вас, – запинающимся пересохшим голосом сказал Гужвинский.
– Я приказал вас наградить орденом Мужества, – сообщил Юзбашев. – Указ о вашем награждении появится в утренних газетах. Я вами доволен, Николай Семенович. Именно вот такими и должны быть наши юристы. С холодной головой, чистыми руками и горячим, понимаешь, сердцем. Рад, что не ошибся в вас, господин генеральный прокурор!
Гужвинский потрясенно обмер.
– Вы не верите? – с доброй усмешкой сказал Юзбашев. – Зря, Николай Семенович, зря! Указ о вашем назначении тоже подписан. Так что езжайте в свой Царицын, сдавайте дела и готовьтесь к новой работе. Всего вам доброго, так сказать, до встречи в столице.
В трубке послышались гудки. Потрясенный случившимся Гужвинский долго стоял у телефона, сжимая попискивающую трубку. Помимо воли губы его растягивала довольная улыбка. Дрожь куда-то исчезла, он снова чувствовал себя энергичным и готовым к действиям человеком. Профессионалом, если хотите, в высоком смысле этого слова. Вот в Царицыне удивятся, слов нет, хавалки от изумления раскроются. Самим оказано высокое доверие. Слышите, вы, – Самим! Гужвинский уже не сомневался, что займет новый свой пост надолго, может быть, до самой своей пенсии.
Он позвонил в администрацию, заказал себе в номер бутылку французского коньяка, закусочку и фрукты и до самого утра пил со своим отражением в зеркале, и, чокаясь с ним, все говорил: «Ваше здоровье, господин генеральный прокурор! Ваше здоровье!» Под утро – Гужвинский мог бы в этом побожиться – изображение начало отвечать ему и даже раньше Гужвинского поднимать рюмку, а еще чуть позже в номер принесли «Руссийскую правду», где кроме двух указов президента Юзбашева оказалась неожиданно большая статья про самого Гужвинского. Читать о себе было очень интересно, многое о самом себе Николай Семенович узнавал впервые из газетного очерка. И уже позже, когда его героический поступок на телевидении начал обрастать деталями и превращаться в легенду, Николай Семенович все реже и реже вспоминал скуластую девчонку, бьющуюся в тесной петле виселицы. При воспоминаниях о ней он испытывал какое-то чувство неловкости и сожаления, какого-то недовольства собой. Если бы господин Гужвинский читал внимательно учебник по психологии, он, несомненно, понял бы, что посещающее его состояние называется стыдом. Но к счастью для юристов страны, да что там мельчить, к счастью для всего общества, господин генеральный прокурор великого государства Руссия, протянувшегося с севера на юг от Мурманска до Новороссийска и с запада на восток от Новгорода до Екатеринбурга, учебников психологии не читал, за поддержанием законности в стране для иных занятий времени у него просто не было.
Царицын, май 1999 года.
ПАНТОХОМЫ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Котят у Багиры родилось четверо – трое черных самцов и песчаного цвета кошечка. Глаза у всех четырех были ярко голубыми, детеныши пищали и тыкались крошечными мордочками в живот матери, разыскивая среди черной гладкой шерсти розовые соски.
Самцов назвали Ксанфом, Ксерксом и Кейром, кошечку – Миами. Имя это удивительно подходило к детенышу, который уже с рождения проявлял интерес к путешествиям и на третий день после рождения рисковал покидать мать для изучения соседней комнаты, благо, что прутья клетки не были рассчитаны на котенка и предназначались скорее для того, чтобы сдержать в клетке взрослого зверя.
Блуждая по виварию, котята открыли для себя комнату Аркана. Собственно, каморку эту комнатой и называть стыдно было – так, четыре стены и крыша над головой. Но Аркан и этому радовался. А куда еще идти человеку, который месяц назад освободился из колонии и убедился, что через шесть лет дома его никто не ждет. И на воле его не ждали. Время наступило такое, что на бирже труда специалисты по году на очереди стояли. И специалисты эти были не чета Аркану, который за последние шесть лет в заключении научился лишь кожзаменители на сумки кроить. На воле же такая специальность никому не была нужна. И прежние сумки не делали, или ходили везде с полиэтиленовыми пакетами, или сумки покупали в магазинах, но там сумки эти были похлеще зоновских – сплошь импорт, маде ин Франция или Италия. Имелись еще у Аркана водительские права, но в последние годы предприниматели искали шоферов со своими машинами, а у Аркана ее не было. Трудно заключенному себе машину приобрести. И выбор у Аркана оставался простой – подыхать с голода или воровать. Если не воровать, то легко можно скатиться до теплотрассы или подвала, превратиться в небритого и злого бомжа, роющегося в мусорных контейнерах. Аркан стал бы воровать, а, может, и вновь сел бы в тюрьму, и уже надолго, но тут произошло чудо. Его пригласили работать сторожем в виварии какого-то непонятного, судя по всему частного предприятия. Условия не ахти какие – стольник в неделю и пахота круглосуточно, но главное была крыша над головой – вот эта каморка с одним зарешеченным, как в камере, окном, но Аркан и этому был рад. А еще больше он радовался, что человек этот на телик расщедрился и до поздней ночи Аркан теперь смотрел фильмы разные и в курсе всех последних событий в мире был. Больше всего Аркан любил фильмы ужасов, «Пятницу, 13», там, или «Съеденные заживо». Про Франкенштейна фильмы тоже нормально смотрелись. А уж когда «Дорожный патруль» показывали или, скажем, «Криминальную хронику», то Аркана от телевизора и оттащить невозможно было. Честно говоря, пахоты оказалось не так уж и много, времени посмотреть телевизор хватало.
Во-первых, зверей в виварии было всего-то сама Багира да теперь вот еще ее котята. Во-вторых, кормили Багиру всего два раза в сутки, а при кормежке всегда можно урвать кусочек мясца на жарево или змеиный супчик и тем сэкономить на лишние сто граммов водочки. А главное – Багира хотя и была большой черной пантерой, но по натуре оказалась спокойным и тихим зверем. И ленивым, как все кошки. По крайней мере, большую часть суток она проводила в ленивой дреме, доверяя Аркану заботу о своих шаловливых и беспокойных детках.
Кроме заботы о зверье, на Аркане также лежали обязанности по уборке помещения, и еще приходилось химическую посуду после опытов мыть.
Руководил лабораторией суетливый лысоватый и хрупкий человек с небольшой темной бородкой и выпуклыми вечно удивленными глазами. Звали этого человека Федором Захаровичем, фамилия у него оказалась прямо-таки графская – Ланской, и был этот Ланской не то доктором каких-то наук, не то даже член-корреспондентом. Аркан в этих самых научных званиях плохо разбирался. Да и до лампочки Аркану все эти научные звания! Не были мы богатыми, не хрен и суетится.
Все равно на интеллигента он не тянул и для этого самою Ланского оказался не более чем смотрителем вивария и уборщиком. Ну, донором крови изредка. Кровь приходилось давать. Сначала Аркан попробовал отказаться, но человек, который ему эту работу предложил. сказал Аркану, что кочевряжиться он может на улице, а здесь будет делать, что сказано; надо, хозяин ему и яйца отрежет, только бы это было в интересах науки. Аркан и смирился, тем более что Ланской после каждою взятия крови наливал ему спиртика, пусть немного, но для вечернего тихого кайфа вполне хватало. Но все равно, чужой он был доктору Ланскому и не чужой даже, а так плюнуть и растереть.
Иногда в лаборатории появлялся человек, которого Аркан инстинктивно не любил, подозревая в нем сотрудника из правоохранительных органов. И не из ментовки, здесь надо было брать выше. Менты обычно ходят в дешевых костюмчиках, и за внешностью своей особо не следят. Это мужик щеголял в великолепном костюме, не менее чем за шесть-семь косых, и всегда от него пахло хорошим одеколоном, а курил он такие дорогие и пахучие сигареты, что у Аркана от окурков голова шла кругом. И галстуки этот мужик носил такие, что ментам и не снились. А вот смотрел он вокруг профессионально, так воры смотрят или оперативники, – оценивающий, присматривающийся был у мужика взгляд. Звали его Ильей Федоровичем, но, разумеется, Аркану он не представлялся и при нем мужика по имени-отчеству никто не называл, просто Аркан однажды услышал, что так к хозяину его водила обращается. Тачка, на которой этот самый Илья Федорович приезжал, была такая крутая, что Аркану на нее три своих жизни копить и при этом, конечно, ни пить, ни есть. По всем прикидкам меньше, чем на прокурора, а то и на начальника Комитета Глубокого Бурения, этот самый Илья Федорович не тянул. На Аркана этот мужик посмотрел лишь однажды, глянул, как ломоть от него отполосовал, потом посмотрел еще раз, но уже мягче, вроде бы оценил и опасности в Аркане не увидел. И интерес к нему потерял, даже в коридоре не замечал, как-будто не человек навстречу шел, а что-то неодушевленное навроде стула или, скажем, стола.
Еще в команде имелось два лаборанта, которые на работу приходили в джинсе, а уже в своей комнатке переодевались и до конца рабочего времени ходили в белых халатах. Лаборанты походили друг на друга, словно горошины с одного стручка, и даже смотрели на все одинаково – усмешливо и обезличенно, и разговаривали меж собой на молодежном жаргоне, который был похож на феню, но не в пример непонятнее и хлеще. С таким же успехом эти молодые козлики могли по-китайски говорить. С Арканом у них установились ровные отношения, для этих самых лаборантов он был навроде пастуха в деревне – тупой, но нужный. Лаборанты эти и сигареты ему давали, и мелочишки иной раз отсыпали за разные мелкие услуги, но всерьез его не воспринимали. Аркан на них не обижался, чего на молодежь обижаться, у них свои заботы, а у него, Аркана, свои. Не пересекались их интересы ни в коей мере.
Время от времени лаборанты по очереди дежурили, когда у доктора автоклавы работали. Во время этих дежурств лаборанты держались попроще и даже снисходили до Аркана с разговорами. Но это от скуки. Расспрашивали они его про зону, про жизнь воровскую, об авторитетах, которых Аркан на зоне видел. В эти ночные часы лаборанты не выделывались и разговаривали очень даже понятно, а иной раз даже и подносили Аркану стопочку-другую. Иногда кто-нибудь на ночное дежурство приводил девку, и тогда Аркану приходилось дыбать, чтобы никто их с мохнаткой не застукал. За это лаборанты наливали щедро, а то и отстегивали чирик на поправление подорванного зоной здоровья. Одного лаборанта, который светлым был, звали Витьком, а темненького Лехой. Фамилий их Аркан не знал и узнать не стремился. На хрен ему были нужны фамилии этих сопляков, может, их еще и по отчеству называть надо?
Приставил Аркана к делу серьезный человек. Аркан его по зоне знал. Этот человек и в зоне не последним, а первым был. Хозяин, и тот с ним за руку здоровкался. Разумеется, Аркан знал и фамилию этого человека и по имени-отчеству он его хорошо знал, но старался не вспоминать. Сказано – Михиль, пусть оно так и будет. Будет исполнено, Михиль. Все хорошо, камрад Михиль. Хайль, майн Михиль! Только так и никак иначе. Там он зону держал, здесь город держит. Дал Аркану кусок хлеба и угол, спасибо ему. А в заморочки чужие Аркан влазить не хотел, неблагодарное занятие это – в чужие дела лезть, можно без глазенок остаться или язычка лишиться. Сказано, чтоб пантерят этих кормил, да по сторонам поглядывал, значит, будем кормить и поглядывать. А зачем Михилю это нужно, совсем уж не важно. Важно, что раз приказали, значит, обязательно спросят. А когда с тебя такой серьезный человек спрашивает, значит нужно ему. Аркан это понимал. Поэтому бумажечки из урны после окончания рабочего дня аккуратно разбирал, распрямлял и в папочку складывал, тетрадочку тайную завел, в которой записывал. Кто приходил, когда приходил, и о чем в этот день вокруг говорилось. По этой тетрадочке и отчитывался перед Михилем. На присутствие в доме разных прошмандовок Михиль внимания не обращал, а вот когда к Витьку знакомый по институту приходил, Михиль этому Витьку настоящий допрос устроил и все про этого знакомого на бумажечку записал. Ну, правильно, кто платит девочке, тот ее и танцует. А Михиль, судя по тому, как перед ним Федор Захарович гнулся и как с ним уважительно, хотя и начальнически, Илья Федорович разговаривал, в их заморочки немалую копеечку вложил.
Выглядел Михиль на редкость обычно, где-то даже по-мужицки. Но словесный портрет его Аркан и в прокуратуре бы лепить не стал. Кому нужно и так узнает. Ростику его босс был небольшого, но на всех старался глядеть сверху вниз и оттого порой казался чем-то похожим на верблюда.
А вот помощника Михиля Аркан искренне ненавидел и с удовольствием дал бы ментам наколку на него. Второго такого козла еще поискать нужно, да не найдешь. Вонючка, а не человек! Сидел он одно время в той же зоне, что и Михиль, и за природные физические данные пахан его в свои шестерки произвел. Кликуху ему дали прямо-таки собачью – Буркан, и отличался этот Буркан чисто собачьей преданностью пахану и хмурым презрением ко всей остальной зоновской кодле. Пару раз Аркану от него тоже прилично доставалось, потому что для острастки этот Буркан бить не умел, только всерьез, чтобы после него в бараке трупы лежали. Был этот Буркан бывшим боксером, только связался с перевозкой анаболиков в Штаты и припух там. Только у американцев какие сроки! У них и тюрьма, говорят, на гостиницу похожа. Отсидел Буркан около года и вышел подчистую, даже BMW ему эти заокеанские законники вернули. А из Штатов поперли. Буркан полгодика в Москве покрутился и загремел за наркоту на пять лет. Оказался в Окшановской зоне, где и познакомился с Михилем, а после освобождения стал не то его правой рукой, не то собакой верной, «фас» скажи – загрызет и облизываться не станет. Про Буркана в зоне отзывались нехорошо, даже быки говорили, что ему человека пришить, что голубю на памятник нагадить. Полный отморозок. Аркан в это верил, сам его видел в деле, и сложилось у Аркана об этом отморозке одно мнение – зверь!
